Роман «Путешествие на Запад». Глава 51 — 60


ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ,

в которой рассказывается о том, как смышленая обезьяна пустила в ход всю свою изобретательность, и о том, как ни вода, ни огонь не оказали никакого действия на могущественного дьявола

Итак, рассказ наш мы прервали на том, как Сунь У-кун, по мудрости своей великий, как само небо, потерпев поражение, остался без оружия и с пустыми руками сел у подножия горы Золотой шишак. Из глаз его текли слезы, и он с горечью восклицал:

Наставник мой: не расставался я с мечтою Всю жизнь свою делить с одним тобою, Желал, чтоб был один над нами общий кров, Желал с тобой стремиться к совершенству, К познанию и вечному блаженству, С тобой хотел я избавляться от грехов, От слабостей, пороков и сомнений Во имя чудодейственных свершений.

«Как мог я подумать, что лишусь своего посоха? — думал Великий Мудрец. — А одними криками, безоружный, смогу ли я добиться победы!»

Долго сокрушался и печалился Великий Мудрец Сунь У-кун и, наконец, решился:

«Ведь этот злой дух, — думал он, — знает меня. Помню, как он в бою меня расхваливал: «Вот уж поистине достойный того, кто учинил буйство в небесных чертогах». Видно, он не из простых и заурядных дьяволов, а один из обитателей злых звезд. Черт его знает, откуда он свалился, этот главарь демонов. Слетаю-ка я в высшие небесные сферы и разузнаю, кто он такой».

Утвердившись в этом решении, Сунь У-кун поспешно перекувырнулся, зацепился за благодатное облако и прилетел к Южным небесным воротам. Подняв голову вверх, он вдруг увидел Широкоокого небесного князя, который радушно встретил его и, совершая долгий поклон, воскликнул:

— Великий Мудрец Сунь У-кун, куда путь держишь?

— Мне надо повидать Нефритового императора, — отвечал Сунь У-кун. — А ты чем здесь занимаешься?

Широкоокий ответил:

— Сегодня моя очередь нести караул у Южных небесных ворот.

Не успел он проговорить это, как показались четыре великих полководца: Ма, Чжао, Вэнь и Гуань, которые с поклоном произнесли:

— Давно не виделись, Великий Мудрец Сунь У-кун! Просим попить чайку.

Однако Сунь У-кун отказался.

— Не могу, есть дело!

С этими словами он расстался с Широкооким небесным князем и четырьмя полководцами, вошел в Южные небесные ворота и направился прямо ко дворцу Чудотворного неба, где встретился с четырьмя полководцами: Чжан Дао-мином, Гэ Сянь-вэнем, Сюй Цзин-яном и Цю Гун-цзи. Они стояли перед дворцом вместе с шестью начальниками управлений созвездия Южного Ковша и семью главами созвездия Северного Ковша.

— Великий Мудрец Сунь У-кун! — разом подняв руки, воскликнули они. — Каким ветром занесло тебя сюда? — И, не дожидаясь ответа, снова спросили: — Закончил ли ты свою службу по охране Танского монаха?

Сунь У-кун ответил:

— Говорить об этом пока еще рано, очень рано. Путь далек, а на пути много злых духов. Мы прошли всего полдороги и вот теперь нам помешала пещера Золотой шишак. Там живет злое чудовище из породы единорогов, которое утащило Танского монаха к себе в пещеру. Я пытался пробиться туда и вступил в сражение с чудовищем. Но этот негодяй обладает многими волшебными чарами, и ему удалось похитить мой посох с золотыми-обручами. Вот почему я не смог изловить чудовище живьем. Уж не обитатель ли он какой-нибудь зловредной звезды, замысливший посетить грешную землю? Не знаю только, откуда взялся этот главарь демонов. Вот поэтому я, старый Сунь У-кун, и явился к Нефритовому императору, чтобы спросить его, как могло случиться, что клещи, державшие на звезде чудовище, почему-то вдруг разжались.

Тут полководец Сюй Цзин-ян не выдержал и со смехом сказал:

— Эх ты, мартышка! По-прежнему безобразничаешь?

— Вот уж ничуть, — отвечал Сунь У-кун, — всю свою жизнь был сдержан, поэтому и попал сейчас в беду.

Тут в разговор вступил второй полководец по имени Чжан Дао-мин.

— Нечего зря болтать! Надо доложить о нем императору.

— Премного благодарен, — с чувством произнес Сунь У-кун.

Все четыре небесных полководца тут же отправились во дворец с докладом. Сунь У-куна подвели к ступенькам нефритового трона.

Он произнес нараспев приветствие и добавил:

— Почтенный властитель мой! Прости, что снова и снова утруждаю тебя своими просьбами. Мне, старому Сунь У-куну, выпало на долю защищать и охранять Танского монаха, которого отправили в дальние страны за священными книгами. В пути было больше плохого, чем хорошего, но об этом не стоит рассказывать. И вот теперь, когда мы подошли к пещере Золотой шишак в горе Золотой шишак, какое-то чудовище-единорог похитило Танского монаха и уволокло его в свою пещеру. Что оно будет с ним делать — не знаю: то ли парить, то ли варить, то ли вялить. Я пытался было пробиться в пещеру и вступил в бой. Но чудовище, видимо, знает меня откуда-то. Пустив в ход все свои чары, оно похитило у меня посох, поэтому я не мог ничего сделать. По-моему, это чудовище обитает на злой звезде и замыслило сойти на грешную землю. Вот я и явился сюда доложить о нем. Умоляю нижайше проявить милосердие и отдать приказ обследовать все злые звезды, послать небесное войско разорить логово дьявола. Я, старый Сунь У-кун, трепещу от страха за судьбу моего учителя, которого лишен возможности защитить!

С этими словами Сунь У-кун отвесил еще один глубокий поклон и сказал:

— Жду твоего повеления!

Стоявший в стороне полководец Гэ Сянь-вэнь не вытерпел и со смехом сказал:

— Что же ты, мартышка, сперва просишь, а потом кланяешься?

Сунь У-кун возразил:

— Да что ты, разве я смею! Я сперва кланялся, а потом просил. Ведь у меня теперь нет больше моего посоха, чтобы позабавиться…

Нефритовый император, выслушав Сунь У-куна, тут же отдал распоряжение начальнику приказа Кэ-ханю:

— Раз Сунь У-кун доложил мне, так, значит, надо произвести тщательный обыск по всем звездным обителям, во всех жилищах священных князей: не окажется ли среди них кого-нибудь, кто задумал спуститься на грешную землю. Если есть, пусть тотчас же доложат мне — я приму меры.

Получив повеление, великий муж Кэ-хань, не мешкая, от правился на поиски вместе с Великим Мудрецом. Сначала они обошли всех священных князей, начальников и чиновников, обитающих у всех четырех небесных ворот, затем обыскали крупные и мелкие скопления звезд в городищах, обнесенных тремя рядами стен. Еще побывали у повелителей Грома и Молний Мао, Чжана, Синя, Дэна, Гоу, Би, Кана и Лю; наконец стали обходить все тридцать три неба, но там все оказалось в порядке, обыскали двадцать восемь созвездий Зодиака; семь созвездий на востоке: Цзюе, Кан, Ди, Фан, Цань, Вэй, Ци; семь созвездий на западе: Доу, Ню, Нюй, Сюй, Вэй, Ши, Би; еще семь южных созвездий и семь северных. Но во всех созвездиях тоже царили покой и благополучие. Посетили они еще великое мужское начало, олицетворенное в Солнце, женское начало, олицетворенное в Луне; были на пяти планетах, регулирующих небесное движение: на планетах Воды, Огня, Древа, Злата и Почвы. Побывали также и в четырех урочищах: в Лохоу, Цзиду, Ци и Бо, и не нашли на всех звездах и созвездиях ни одного отсутствующего духа, который, помышляя о мирских делах, сошел бы на грешную землю.

Тогда Сунь У-кун сказал им:

— Мне неловко возвращаться во дворец и тревожить Нефритового императора. Ступайте сами и доложите о выполнении приказа. А я останусь здесь и буду ждать ответа.

Настоящий господин и великий муж Кэ-хань послушался Великого Мудреца. Долго ждал его возвращения Сунь У-кун, даже стихи сложил, чтобы запечатлеть свое восхождение на небо:

Ветер прохладен, и ясное небо безбрежно, Радость спокойная в светлых просторах царит, Чуден сияющих звезд величавый и благостный вид, Горные духи в чертогах своих безмятежны… Мир и согласие шествуют Млечным Путем, Время проходит в достойных и кротких утехах, И не нуждаются боле в мечах и доспехах Воины в небе и витязи в царстве земном.

Великий муж Кэ-хань еще раз все обошел и вернулся к Нефритовому императору с таким докладом:

— Много звезд и созвездий на небе. Там обитают из разных сторон священные военачальники, все они живы и ни у кого из них нет и мысли о том, чтобы спуститься на грешную землю. Услышав это, Нефритовый император приказал:

— Пусть Сун У-кун отберет несколько небесных полководцев, спустится с ними в низшую сферу грешной земли и изловит чудовище.

Четверо великих небесных полководцев, получив это повеление, тотчас покинули дворец Чудотворного неба и, обратившись к Сунь У-куну, сказали:

— О Великий Мудрец Сунь У-кун! Безгранична милость Нефритового императора! Когда ему сообщили, что во всех небесных чертогах не нашли ни одного духа, помышлявшего о греш ной земле, он повелел, чтобы ты сам отобрал несколько небесных полководцев и отправился с ними изловить чудовище.

Сунь У-кун понурил голову, задумался, а затем сказал:

— На небе много полководцев, но таких, как я, почти нет. Помнится, когда я учинил буйство в небесных чертогах, Нефритовый император отрядил против меня сто тысяч небесных воинов, они расставили по всему небу силки, а на земле—капканы, и что бы вы думали? Не оказалось ни одного полководца, осмелившегося померяться силами со мною. И уж только потом был выслан против меня Малый мудрец — по имени Эрлан. Вот он оказался достойным соперником. Но ведь это чудовище равно мне по силе. Как же можно с такими ничтожными силами рассчитывать на успех?

Небесный полководец Сюй Цзин-ян ответил ему так:

— Тогда было одно, а сейчас совсем другое. Ведь часто говорят: «Новая вещь всегда лучше старой». А ты, что же, хочешь нарушить волю императора? Отбери-ка по своему желанию небесных полководцев, чтобы хоть из-за этого не произошло никаких задержек и недоразумений!

Сунь У-кун наконец смирился.

— В таком случае я глубоко признателен за высочайшую милость. В самом деле, не пристало мне нарушать повеление императора. И кроме того, я не могу, ничего не добившись, уйти отсюда. Получится, что зря я потревожил вас, попросив доложить обо всем Нефритовому императору. Так и быть, пусть пойдут со мною полководцы, небесный князь Вайсравана и его наследник Ночжа. У него есть оружие, которым можно покорять злых духов, пусть возьмет пока его с собой, а когда спустимся на грешную землю и схватимся в бою, посмотрим, как оно действует. Если нам повезет и мы сможем схватить чудовище, это будет огромным счастьем для меня; ну, а если нас постигнет неудача, придется придумывать что-нибудь другое.

Наставники подробно доложили Нефритовому императору о том, что решил Сунь У-кун. Император тотчас же приказал небесному князю вместе с наследным сыном своим возглавить отряд небесных воинов и оказывать Сунь У-куну помощь. Небесный князь, получив это повеление, явился к Сунь У-куну.

А Сунь У-кун тем временем, обращаясь к полководцам, говорил:

— Я бесконечно благодарен Нефритовому императору за то, что он оказал мне честь, отрядив под мою команду небесного князя Вайсравану. Но есть еще дело, о котором я буду просить его небесное величество побеспокоиться. Мне необходима будет помощь двух повелителей Грома и Молний. Когда небесный князь вступит в бой, нужно, чтобы повелители Грома и Молний находились по краям тучи и метнули громовые заряды, которые поразят чудовище насмерть, пригвоздив его над воротами пещеры. Ничего лучше, мне кажется, не придумаешь.

Небесные полководцы со смехом воскликнули:

— Ладно, ладно!

И доложили еще раз об этом Нефритовому императору. А тот велел передать в палату девятого неба приказ, повелевающий властителям Грома и Молний действовать заодно с небесным князем, общими усилиями изловить чудовище и выручить пострадавших.

И вот, сопровождая небесного князя и Сунь У-куна, все направились к Южным небесным воротам.

Не прошло и минуты, как они прибыли к месту назначения.

Сунь У-кун сказал:

— Это и есть та самая гора, которая называется Золотой шишак. Название свое она получила потому, что пещера в ней действительно походит на шишак. А сейчас давайте обсудим, кому первому выйти и вызвать на бой чудовище.

Небесный князь, встав на край облака, выстроил небесных воинов на южном склоне горы и доложил:

— Вам, Великий Мудрец, давно уже известен мой сынок Ночжа. Он ведь в свое время покорил девяносто шесть демонов — обитателей пещер. Он хорошо владеет всевозможными способами превращений и, кроме того, при нем есть оружие для покорения демонов. Пусть он идет и вызывает на бой чудовище.

— Раз так, — согласился Сунь У-кун, — разрешите мне проводить вашего наследника. Я сейчас же вернусь!

А наследник, весь дрожа от нетерпения, преисполненный храбрости, спрыгнул вместе с Великим Мудрецом с высокой горы, и они вместе направились к пещере. Однако ворота оказались крепко запертыми, а под скалой не было никакого злого духа. Тогда Сунь У-кун выступил вперед и закричал:

— Эй ты, презренный дьявол! Живее отворяй ворота и верни мне моего наставника!

Маленькие бесенята-привратники, увидев Сунь У-куна, побежали доложить:

— Великий правитель! Сунь У-кун привел с собою какого-то юнца, они вызывают тебя на бой!

— У этой обезьяны железный посох, — сказал повелитель демонов. — А голыми руками не повоюешь. Видимо, он выпросил себе подмогу и явился сюда! — И он крикнул: — Принести оружие!

Затем, с длинным копьем в руках, правитель демонов вышел из ворот.

Там стоял юноша с удивительно нежным лицом, но возмужалый и сильный.

С алым кораллом схожи юноши губы, Яшмовый лик его полной луне подобен, Светятся серебром крепкие белые зубы, Очи метают молнии, взор их жесток и злобен; Над переносицей гневно смыкаются брови, Гладкий лоб перерезан морщиной суровой; Пояс его, расшитый огнем, полыхает, Солнце играет в парче золотистой халата; Гладью зеркальной своею лучи отражают Непроницаемые, драгоценные латы. Ростом он был невысок, но казался прекраснее многих Видом достойным и мужеством черт своих строгих.

Тут повелитель демонов рассмеялся и спросил:

— Уж не сын ли ты небесного князя Вайсраваны, наследник Ночжа? Зачем ты явился к моим воротам и кричишь здесь?

— Как смеешь ты, негодный злой дух, безобразничать? — возмутился наследник. — Захватил святого монаха из восточных земель и мучаешь его. Я получил высочайшее повеление от Нефритового императора схватить тебя.

Повелитель демонов пришел в ярость:

— Думаешь, я не знаю, что тебя призвал на помощь Сунь У-кун? Да, я и есть тот самый повелитель демонов, который поймал святого монаха. Однако на что ты, юнец, способен, что позволяешь себе столь дерзко говорить со мною? А ну, стой! Не беги! Отведай, каково мое копье!

Но тут наследник взмахнул своим волшебным мечом, разящим демонов, и ринулся навстречу врагу. Не успели противники схватиться, как Сунь У-кун побежал к склону горы и крикнул:

— Эй, повелители Грома и Молний! Где же вы? Живей от- правляйтесь к месту боя и сразите злого духа, помогите наследнику справиться с чудовищем.

Оба повелителя — Дэн и Чжан — оседлали тучу и уже готовы были метнуть гром и молнию, но вдруг увидели, что наследник стал трехголовым с шестью руками, и, вооруженный шестью разными видами оружия, несется на чудовище, собираясь зарубить его; чудовище тоже стало трехголовым и шестируким и теперь уже отбивалось тремя длиннющими копьями. Тогда наследник снова прибег к волшебству и метнул в чудовище копья, мечи, словом, все, что у него было. Вот послушайте:

Меч, сокрушающий дьяволов, Нож, поражающий дьяволов, Пест, превращающий дьяволов в прах, Аркан, повергающий в трепет и страх, Дивный ковер, взмывающий в небеса, И огненный обод волшебного колеса.

При этом наследник крикнул: «Изменись!» И сразу же у него оказалось несметное количество оружия, так как одно обратилось в десять, десять — в сто, сто — в тысячу, а тысяча — в тьму-тьмущую, и все это оружие градом посыпалось на повелителя демонов. Но тот ничуть не оробел. Одной рукой он выхватил ослепительно белый обруч и подкинул его с возгласом: «Лови!» Раздался резкий звук, и все оружие, обращенное против чудовища, было охвачено этим обручем, словно арканом, что привело в панический ужас наследника, и он бросился бежать, спасая жизнь.

Одержав победу, повелитель демонов вернулся восвояси.

Между тем повелители Грома и Молний Дэн и Чжан, ухмыльнувшись про себя, сказали:

— Мы заранее знали, чем дело кончится, знали, что наши громовые заряды и молнии он тоже захватит, потому и поберегли их. Если бы это случилось, как предстали бы мы перед владыкой неба?

Тут оба они надавили на передний край облака и сразу же очутились на южном склоне горы, догнав наследника.

— Чудовище в самом деле обладает огромной волшебной силой, — доложили они небесному князю.

Сунь У-кун, который, посмеиваясь, стоял в стороне, вступил в разговор:

— Вся сила этого негодяя заключена в одном этом обруче, — больше ничего у него нет. Что представляет собой этот обруч, — вот что хотелось бы узнать. Хорошо бы выловить чудовище его же собственным обручем.

Тут Ночжа с досадой сказал:

— Ты, Великий Мудрец, ведешь себя совсем несерьезно. Мы потерпели поражение, чем я весьма огорчен и раздражен, — ведь все это делалось ради тебя; как же тебе не стыдно подшучивать? Что все это значит?

— Ты говоришь, что огорчен и раздосадован, а я, думаешь, не огорчен? — отвечал Сунь У-кун. — Не знаю, что и делать, однако хныкать не следует, вот почему я и смеюсь.

Тогда небесный князь молвил:

— Как же нам добиться желаемого?

— Я полагаюсь на тебя, — отвечал Сунь У-кун. — Придумай что-нибудь. Только знайте, пока мы не справимся с этим обручем и не найдем лучшего оружия, чудовища нам не схватить.

Небесный князь отвечал:

— Этот обруч бессилен только перед водой и огнем. Ведь не зря говорят: «Вода и огонь не знают пощады».

Услышав это, Сунь У-кун сказал:

— В ваших словах есть истина! Обождите меня здесь, в укромном местечке, а я мигом слетаю на небо и сразу же вернусь!

Повелители Грома и Молний Дэн и Чжан в один голос спро- сили:

— Ты куда собрался?

— На сей раз, — отвечал Сунь У-кун, — я не стану докучать докладом Нефритовому императору. Я пойду к небесным воротам, пройду во дворец Красных цветов и буду просить его обитателя — повелителя звезд Огненной доблести пожаловать сюда и напустить огня на чудовище. Может, удастся превратить в пепел его волшебный обруч, тогда дело будет сделано. Во-первых, мы сможем забрать все наше оружие и вернем его вам, чтобы вы с честью возвратились на небо; а во-вторых, избавим от страданий моего наставника.

Эти слова очень понравились наследнику Ночжа, и он сказал:

— Нечего медлить! Прошу тебя, Великий Мудрец, отправляйся поскорей. А мы будем пребывать здесь в почтительном ожидании.

Сунь У-кун скользнул по волшебному лучу и мгновенно оказался у Южных небесных ворот. Тот же Широкоокий князь и четыре полководца вышли ему навстречу и приветствовали его:

— Что же это ты, Великий Мудрец, опять изволил пожаловать?

На это Сунь У-кун отвечал им:

— Небесный князь велел своему наследному сыну вступить в бой. Но в первой же схватке злое чудовище уволокло все наше оружие. Теперь я спешу во дворец Красных цветов, где буду просить помощи у его обитателя — повелителя звезд Огненной доблести.

Полководцы не осмеливались задерживать Сунь У-куна и впустили его в ворота. У дворца Сунь У-кун увидел целую толпу воинов огня, которые поспешно кинулись во дворец с докладом:

— Явился Сунь У-кун и желает видеть тебя, повелитель и князь наш.

Тогда обитатель этого дворца, по имени и званию повелитель звезд Огненной доблести, оправил свои одежды и вышел из ворот встретить Сунь У-куна как дорогого гостя. Введя его в свои покои, он сказал:

— Вчера Кэ-хань, начальник приказа, обыскал весь дворец, но не нашел никого, кто помышлял бы спуститься на грешную землю.

— Об этом я уже знаю, — отвечал Сунь У-кун, — но дело в том, что небесный князь и его наследник потерпели поражение и лишились своего оружия. Вот я и явился к тебе за помощью: выручи их и верни им оружие.

— Известно ли тебе, что Ночжа является покровителем и хранителем Трех алтарей, где собираются духи трех морей. Когда Ночжа появился на свет, он сразу же покорил дьяволов — обитателей девяноста шести пещер. Вот у него огромная волшебная сила; и если Ночжа не сможет одолеть чудовище, то где уж мне, слабому, тягаться с ним! Какая может быть надежда на меня!

— Небесный князь Вайсравана сказал, что во всей вселенной между небом и землей не найдется иного оружия против этого чудовища, кроме воды и огня. Чудовище это обладает всего лишь волшебным обручем, который похищает все, что есть у его противников. Не знаю, что это за драгоценность такая. Вот поэтому небесный князь просит тебя взять своих огненных воинов, спуститься вместе с ними на грешную землю и сжечь дьявола. Тем самым ты избавишь от страданий моего наставника!

Услышав эти слова, повелитель звезд Огненной доблести тотчас отрядил волшебных воинов, которые вместе с Сунь У-куном явились на южный склон горы Золотой шишак, где и произошла встреча с небесным князем и повелителями Грома и Молний.

— Великий Мудрец! — молвил небесный князь. — Придется тебе вызвать на бой этого негодяя, пусть вылезает из своей пещеры. Как только он начнет действовать обручем, мы тут же бросимся на него, а повелитель звезд Огненной доблести поведет своих воинов и сожжет чудовище.

Сунь У-кун сказал:

— Вот и хорошо! Так и сделаем.

Повелитель звезд Огненной доблести вместе с наследником небесного князя, обоими повелителями Грома и Молний встали на высокий горный пик и начали вызывать чудовище на бой.

А в это время Сунь У-кун прибыл ко входу в пещеру Золотой шишак и стал кричать во все горло:

— Открывайте ворота! Живей, поторапливайтесь! Верните мне сейчас же моего наставника!

Духи-привратники бросились докладывать своему властелину:

— Опять Сунь У-кун явился!

Чудовище с толпой духов вышло из ворот и, увидев Сунь У-куна, крикнуло:

— Снова ты здесь, мерзкая обезьяна! Кого же на этот раз ты привела с собой и с каким оружием?

Небесный князь, услышав эти слова, закричал:

— Ах ты, негодяй, узнаешь меня?

На это чудовище со смехом отвечало:

— Эй ты, небесный князь! Уж не вздумал ли ты заступиться и отомстить за своего сына и заодно отнять у меня захваченное оружие?

— Первым делом рассчитаюсь с тобой и потребую обратно свое оружие, а затем уже схвачу тебя и освобожу Танского монаха! Ну-ка! Стой! Сейчас познакомишься с моим мечом.

Но чудовище уклонилось от удара, вытащило длинное копье и ринулось навстречу небесному князю. И вот у пещеры разгорелся жаркий бой. Вы только послушайте, как они сражались!

Небесный князь рубил ножом так быстро, Что раскалялось лезвие его И сыпало блистающие искры А дьявол не страшился ничего Копье железное в руке его могучей Сверкало, словно молния, огнем, Тяжелым древком рассекало тучи И облака пронзало острием. Один был до зубов вооружен И запугать противника пытался, Другой, великим званьем умудрен, Освободить наставника старался И для того не к силе обращался, А к чувствам, полным кротости благой, Связующим людей между собой. Однако, встретив лишь угрозы да упорство, Он с дьяволом вступил в единоборство. И вот, волшебным пользуясь уменьем, Низринул князь на недруга каменья, Песчаный вихрь в глаза ему пустил. Но дьявол, не испытывая страха. Окутался завесою из праха, И землю от небес отгородил, Так, что из-за густого слоя пыли Они совсем невидимыми были. Но камни и песок его не достигали, А лишь в волшебный обруч попадали. Итак, друг друга одолеть спешили Противники, не зная снисхожденья, И, вознося всевышнему моленья, Владыку всемогущего просили, Чтоб ниспослал врагу он пораженье.

Между тем Великий Мудрец, видя, как яростно сражаются противники, тотчас повернулся, вскочил на вершину горы и, обращаясь к повелителю звезд Огненной доблести, крикнул:

— Приготовьтесь!

И вы только взгляните. Опьяненный битвой, дьявол выхватил свой обруч, но небесный князь успел заметить это и тотчас же выпустил благовещий луч, признал себя побежденным и бежал с поля боя. Тогда, находившийся на вершине пика, повелитель звезд Огненной доблести поспешно передал приказ всем своим подчиненным разом напустить огонь. Это было поистине ужасное зрелище!

Вот что написано об огне в канонической книге:

В южных краях повелитель огня обитает, Властью своею он звездный огонь направляет: Коль пожелает — покроются пеплом поля, Жаром объятая, воспламенится земля, И по веленью могущественного владыки, Каждый, направленный на неприятеля, луч, Молниеносно пронзая завесу из туч, Вмиг обратится в разящие стрелы и пики!

Духи пользовались самым разнообразным оружием. Вот с высоты с шумом и криком полетели огненные вороны; вершина горы была усеяна скачущими огненными конями. Парами забегали огненные крысы и огненные драконы. Крысы изрыгали огненные языки. Кругом на десять тысяч ли заполыхало кровавое зарево: а когда пара огненных драконов выпустила густой дым, то на тысячу ли вокруг все стало черно. Тогда выкатились огненные колесницы, раскрылись огненные тыквы, огненные знамена заколыхались от одного края неба до другого, а огненные палицы словно месили землю, достигая самых ее глубин. Говорят, будто не было страшнее зрелища, чем то, когда Нин-ци стегал кнутом вола. Здесь было куда страшнее, намного страшнее, чем было Чжоу-лану в сражении у Красной скалы. Подумать только, ведь это полыхал не простой, а небесный огонь, самый сильный огонь во всей вселенной. Он так полыхал, что даже бушующий от него ветер казался раскаленным докрасна.

Однако чудовище ничуть не испугалось грозного огненного вала. Оно подкинуло вверх свой волшебный обруч, раздался резкий звук, и огненные драконы, кони, вороны, крысы, мечи, луки и стрелы разом очутились в обруче и были низвергнуты вниз. А чудовище вернулось в свою пещеру и, торжествуя победу, убрало оружие. Повелитель звезд Огненной доблести, держа в руке пустое древко от знамени, отозвал обратно всех своих полководцев и отправился на южный склон горы к небесному князю Вайсраване. Когда они уселись, повелитель звезд Огненной доблести обратился к Сунь У-куну с такими словами:

— О мой Великий Мудрец, такое свирепое чудовище редко встретишь! Мне пришлось истратить на него все свои огненные припасы, однако напрасно. Как же теперь быть?

Сунь У-кун рассмеялся.

— Нечего обижаться и досадовать! Вы пока располагайтесь тут поудобнее, а я слетаю, куда надо, и скоро вернусь.

Тут небесный князь полюбопытствовал и спросил:

— Куда же ты опять собрался?

— Раз это чудовище не боится огня, — отвечал Сунь У-кун, — значит, наверняка боится воды. Мне часто приходилось слышать о том, что вода может одолеть огонь. Подождите пока я пройду в Северные небесные ворота и попрошу повелителя звезд Водной доблести залить водой пещеру злого чудовища, пусть он там захлебнется, черт этакий! Вот тогда и можно будет вернуть все ваши доспехи, которые он утащил.

Небесный князь одобрительно произнес:

— Замечательный замысел, боюсь только, что твоему наставнику, томящемуся в пещере, тоже не поздоровится, и он захлебнется.

Однако Сунь У-кун бодро ответил:

— Это пустяки! Если даже он захлебнется, я сумею воскресить его. Мне только очень неловко, что я зря потревожил вас, а теперь еще заставляю ждать.

Повелитель звезд Огненной доблести прервал Сунь У-куна:

— Раз ты решил так поступить, действуй живей, чего там еще разговаривать.

О, чудесный Сунь У-кун! Он снова подпрыгнул вверх и, перекувыркнувшись в воздухе, мигом очутился на облаке, которое понесло его прямо к Северным небесным воротам. Едва он поднял голову, как увидел Многосведущего небесного князя, который сделал шаг вперед и совершил приветственный поклон со словами:

— Куда направляешься, Великий Мудрец Сунь У-кун?

— У меня есть важное дело, — отвечал Сунь У-кун. — Мне нужно пройти во дворец Ухао и представиться повелителю звезд Водной доблести. А ты что здесь делаешь? — спросил он в свою очередь.

Многосведущий небесный князь отвечал:

— Сегодня моя очередь стеречь эти небесные ворота.

Не успел он договорить, как появились еще четыре великих небесных полководца: Кан, Лю, Гоу, Би. Совершив поклоны, они пригласили Сунь У-куна выпить чаю.

Сунь У-кун сказал:

— Не беспокойтесь, не беспокойтесь! У меня очень срочное дело!

С этими словами он распрощался со всеми священными привратниками и направился прямо во дворец Черных вод, где велел духам, служителям этого дворца, тотчас доложить о своем прибытии. Повелителю звезд Водной доблести было доложено так:

— Великий Мудрец Сунь У-кун, равный небу своей прозорливостью, изволил прибыть к вам, наш повелитель!

Повелитель звезд Водной доблести, выслушав просьбу Сунь У-куна, немедленно велел осмотреть и проверить боевую готовность водных сил во всех четырех морях, пяти озерах, восьми реках, четырех потоках, трех великих реках и всех девяти их рукавах, а также всех князей-драконов из разных водных вместилищ, а затем, поправив головной убор и подпоясавшись, приосанился, вышел к парадным дверям, ввел Сунь У-куна в свои покои и сказал ему:

— Вчера Кэ-хань проверял мои дворцовые помещения, чтобы выяснить, не вздумал ли кто из духов — служителей дворца спуститься в низшие сферы, чтобы бесчинствовать на грешной земле. Сейчас ведется проверка духов — обитателей всех великих рек, морей, озер и протоков, которая еще не закончена.

— Чудовище, — сказал на это Сунь У-кун, — о котором идет речь, не является правителем речных духов: он обладатель величайших таинственных сил. Нефритовый император соизволил сперва отрядить против чудовища небесного князя Вайсравану с его сыном. Они прихватили с собой еще двух повелителей Грома и Молний и спустились на грешную землю, чтобы изловить чудовище. Но он подбросил в воздух волшебный обруч и поймал им все небесное оружие, которое князь Вайсравана обратил против него. Мне ничего другого не оставалось, как отправиться во дворец Красных цветов и упросить повелителя звезд Огненной доблести возглавить войско огненных духов, чтобы спалить огнем чудовище. Но чудовище опять пустило в ход свой волшебный обруч и уволокло в пещеру все огненное войско — огненных драконов, коней и всех остальных воинов. Тут я и подумал, что раз огонь не берет его, то уж наверное он побоится воды. Потому я и явился сюда просить повелителя звезд Водной доблести не отказать мне в милости и с помощью сил водной стихии помочь изловить этого оборотня, отнять у него оружие небесных полководцев и, наконец, выручить из беды моего наставника — Танского монаха.

Повелитель звезд Водной доблести выслушал Сунь У-куна и тотчас отдал приказ почтенному духу — князю Желтой реки:

— Следуй за Великим Мудрецом и помоги ему добиться успеха.

Князь вод достал из своего широченного рукава маленькую плошку из белого нефрита и лукаво промолвил:

— Вот какая у меня есть штучка, чтобы черпать воду.

Сунь У-кун недоверчиво покосился:

— Да ты взгляни! Сколько можно набрать воды этой плошечкой? А ты собираешься залить огромную пещеру и утопить в ней чудовище. Разве это возможно?

Князь Желтой реки стал серьезным и сказал:

— Я не буду тебя обманывать и скажу по правде, что эта плошечка вмещает в себя все воды Желтой реки. Полплошки — это половина реки, а полная плошка — вся река!

Сунь У-кун очень обрадовался и заявил князю:

— Уверен, что потребуется всего лишь половина твоей чудесной плошки.

Затем он распрощался с повелителем звезд Водной доблести и вместе с почтенным князем Желтой реки покинул небесные чертоги.

Князь зачерпнул из Желтой реки полплошки воды и, следуя за Сунь У-куном, дошел до южного склона горы Золотой шишак, где поздоровался с небесным князем, его сыном-наследником, с повелителями Грома и Молний и повелителем звезд Огненной доблести. Тут пошли рассказы о прошлых делах и событиях.

Однако Сунь У-кун прервал завязавшийся было разговор:

— Сейчас незачем вспоминать о том, как все было. Пусть лучше князь Желтой реки последует за мной и обождет, покуда я буду вызывать чудовище из пещеры. Не нужно ждать, пока чудовище выйдет, — надо плеснуть воду под ворота: пусть оно захлебнется со всей своей нечистью. Я же выловлю тело моего наставника и попробую его оживить, думаю, что не запоздаю.

Князь Желтой реки, беспрекословно повинуясь Сунь У-куну, пошел вслед за ним. Они обогнули склон горы и направились по тропинке прямо ко входу в пещеру. Сунь У-кун громко крикнул:

— Эй ты, бес-оборотень! Живей отворяй ворота!

Духи-привратники, охранявшие вход в пещеру, услышав голос Сунь У-куна, поспешили к своему хозяину и доложили:

— Сунь У-кун опять появился!

Чудовище-мара взяло свой волшебный обруч, вооружилось легким копьем, пошло к каменным воротам пещеры и с грохотом распахнуло их. Князь Желтой реки сразу же плеснул из своей плошки прямо в пещеру. Оборотень, увидев, что в пещеру хлынули потоки воды, отбросил свое длинное копье, схватил обеими руками свой волшебный обруч и подпер им створки ворот.

И вот огромная струя воды с ревом стала выливаться из пещеры.

Это так напугало Сунь У-куна, что он, кувыркаясь, помчался вверх к вершине горы, увлекая за собой князя. Тем временем небесный князь Вайсравана и все остальные сопровождавшие его небесные полководцы запрягли облако и тоже умчались на нем к горной вершине, откуда наблюдали за бушующей водой, бешено низвергающейся из пещеры.

Сперва воды совсем немного было, Ее едва б хватило на глоток. Какая же неведомая сила В одно мгновенье ока превратила Ее в неиссякаемый поток? В потоке том — могущество воды, Возможности и счастья и беды; Воистину — вода великий чудотворец, Способный хоть с самой судьбой поспорить В деяниях негаданных, нежданных. Она полна и правды и обмана, Несет с собою жизнь и смерть в себе таит, Уничтожает вмиг то, что сама творит. Сейчас громоподобный грохот вод Недавнюю заполнил тишину: Их грохот потрясает небосвод, Рыча, как зверь, стремит волна волну, Затоплены поля, дороги и низины, В бескрайние моря превращены равнины… Беснуясь, клокоча летит за валом вал, Увенчанный седым венцом из пены, Все хочет сокрушить, но неизменно Дробится, как стекло, о грани темных скал. Под натиском воды гудит седой гранит, Волна в него стучится, словно молот, И в недра скрытые просачиваясь, холод Нефритовое сердце леденит. Каменья в щебень превратив, прибой Обломки самоцветов вымывает И, отступая, снова наступает, Чтоб с берегом вести ожесточенный бой. Водоворотов смертоносна бездна, И там, где мирно зеленели склоны, Потоки низвергаются отвесно, Долины обращая в водоемы.

При виде этого ужасного зрелища Сунь У-кун в страхе обратился к князю Желтой реки:

— Беда! Вода разлилась по всем низинам, затопила крестьянские поля, а пещера осталась сухой! Что же нам теперь делать?

И он стал торопить князя скорей собрать всю разлившуюся воду. Тот ответил ему:

— Я умею только разливать воду, а собирать ее не умею. Разве ты не знаешь поговорки: «Разлитую воду не легко собрать!»

Представьте себе: гора эта была настолько высока, что вся вода очень быстро с нее стекла и вскоре исчезла, оставаясь лишь на дне самых глубоких долин и впадин.

Между тем было видно, как из пещеры выскочило несколько бесенят, которые с воинственными криками, потрясая кулаками, засучив рукава, стали хватать палицы или пики, а потом принялись за веселые игры.

Небесный князь задумчиво произнес:

— Вот еще одно средство не помогло: ни одна капля воды не попала в пещеру!

Сунь У-кун не мог сдержать вспыхнувшего в нем гнева и, размахивая кулаками, бросился к воротам пещеры на бесенят, которые кинулись бежать от него.

— Вы куда! Вот я вам покажу! — в исступлении кричал Сунь У-кун.

Бесенята побросали свои доспехи и скрылись в пещере. Они побежали к своему властелину:

— О великий князь! Снова беда пришла! Они опять идут на нас!

Дьявол, выставив копье вперед, вышел из ворот пещеры и закричал:

— Экая ты злая обезьяна! Никак не можешь угомониться! Уж скольких ты врагов насылала на меня, но все напрасно. Тебе и приблизиться ко мне не удалось, даже с помощью сил Огня и сил Воды. Зачем же ты опять заявилась? Погибели своей ищешь, что ли?

Сунь У-кун спокойно ответил:

— Ишь ты, мальчишка, смеешь еще дерзить. Неизвестно на кого из нас придет погибель, на тебя или на меня! Ну-ка, подойди сюда. Отведай кулак твоего дедушки, отца твоей матери.

Чудовище лишь расхохоталось в ответ:

— Ну и обезьяна! Сама лезет на рожон! Я на него с копьем, а он кулаком грозит. А кулачок величиной с персиковую косточку. Чем же тут хвалиться! Вот у меня кулак — настоящий молот! Ба! Отложу-ка я копье свое и померяюсь с тобой на кулаки, посмотрим, чья возьмет!

Сунь У-кун со смехом воскликнул:

— Вот это дело! Ну, давай, подходи!

Чудовище поправило на себе одежды и выступило вперед. Куда девался его высокомерный вид! Оно подняло кверху свои кулаки, действительно похожие на железные кувалды, которыми пользуются на маслобойках для выжимания масла.

Великий Мудрец расставил ноги, качнулся из стороны в сторон, прикинул в уме, как действовать, и вступил в, рукопашный бой с чудовищем-марой у самого входа в его пещеру. Ну и бой же это был! Вот послушайте:

Едва лишь Сунь У-кун взмахнул руками, Как кулаки его сравнялись с кулаками Отважного противника, и смело Четыре разных кулака взялись за дело: Взлетают, опускаются, колотят, Дробят, как молоты, и, как цепы, молотят. Но Сунь У-куну кулаков казалось мало; Ногами неприятеля лягал он. С такою резвостью его мелькали ноги, Что впору б скакуну так мчаться по дороге. Один врага в лицо наотмашь бьет, Другой то в грудь ударит, то в живот, Один под ложечку ударит, изловчась, Другой его по шее сей же час, Один вот-вот лишится селезенки, Другой вот-вот расстанется с печенкой, Один противника старается обнять, Чтоб лучше под себя его подмять, Другой ему в обиду не дается, Удавом разъяренным так и вьется… Не люди, а драконы лишь и тигры Способны затевать такие игры: Как только ни вертелись, ни крутились, Друг другу на плечи и на спину садились, Как мудрый Лао-цзюнь на аиста верхом; То, будто в танце, бегали кругом, Валились друг на друга, словно глыбы, Об землю бились, точно пойманные рыбы, Как жеребцы, исполненные страсти, Багровые ощеривали пасти. Нет, то не лепестки с деревьев облетали, Не тучи дождь на землю проливали — То сыпались безудержно удары На голову разгневанного Мары! Нет, не от бури, все сметающей с пути, Защиту Сунь У-кун пытается найти, Лицо свое, как будто опахалом, От оплеух руками закрывал он! Сравним ли длань Великой бодисатвы С рукой Мо-вана? Шире, чем лопата, Ладонь, чудовища, лихого супостата! Зато у Сунь У-куна и ножищи! Подобных им, пожалуй, и не сыщешь! Едва ли ты узришь такое чудо У каменного изваянья Будды! Друг друга награждали тумаками, Щипками, оплеухами, пинками, Подножками, ударами, толчками…

Они схватывались несколько десятков раз, но так и нельзя было сказать, кто из них окажется победителем. Пока они дрались, находившиеся на вершине горы небесный князь Вайсравана и повелитель звезд Огненной доблести ликовали: первый подбадривал Сунь У-куна, а второй рукоплескал и восторгался.

Оба повелителя Грома и Молний с наследником во главе всех своих военачальников и полководцев выскочили было вперед, что-бы помочь Сунь У-куну, но в этот момент из боковых пристроек у ворот выбежали бесенята. Они размахивали флагами, били в барабаны и принялись фехтовать мечами и ножами, встав на защиту своего господина. Заметив, что дело принимает опасный оборот, Великий Мудрец Сунь У-кун тотчас же выдернул у себя клок шерсти, подбросил его в воздух и крикнул: «Изменись!» — и тотчас же клок шерсти превратился не то в тридцать, не то в пятьдесят маленьких мартышек, которые все разом бросились вперед и вцепились в чудовище: кто ухватил его за ногу, кто за поясницу, а кто полез глаза царапать и выдергивать волосы. Чудовище растерялось и поспешно достало свой волшебный обруч. Сунь У-кун и небесный князь вовремя заметили это и, ухватившись за облако, бросились наутек.

Чудовище же тем временем подкинуло вверх свой обруч, раздался резкий звук, и превращенные из клока шерсти Сунь У-куна бойкие мартышки попались в обруч и в следующий же миг очутились в пещере. Чудовище, торжествуя полную победу, забрало с собой все свое войско и удалилось к себе, крепко-накрепко заперев ворота.

Несмотря на неудачу, наследник небесного князя принялся расхваливать Сунь У-куна:

— Наш Великий Мудрец Сунь У-кун — настоящий герой.

В кулачном бою он показал себя искусным воином. А его волшебный способ превращения себе подобных существ из клока шерсти дороже любой драгоценности.

Сунь У-кун рассмеялся и спросил:

— Уважаемые господа! Вам со стороны было виднее. Скажите по совести — кто из нас ловчее?

Ответил небесный князь Вайсравана:

— У него удары слабее, да и ноги не так проворны, как у тебя, Великий Мудрец! Когда он увидел, что мы пошли тебе на помощь, он стал торопиться, а после того как ты превратил клок шерсти в подобных себе маленьких обезьянок, — растерялся и засуетился. Вот почему он и прибег к своему обручу.

— С этим злым оборотнем-марой, — сказал Сунь У-кун, — справиться не так уж трудно. Вот только достать бы его волшебный обруч.

Тут повелители звезд Огненной и Водной доблести заговорили в один голос:

— Если хотите одержать победу, необходимо отобрать у него обруч. Иначе ничего не выйдет. Если только мы овладеем обручем, чудовище можно будет взять голыми руками!

— А каким способом можно похитить этот обруч?— спросил Сунь У-кун. — Видимо, надо выкрасть его.

Оба повелителя Грома и Молний, которых звали Дэн и Чжан, засмеялись:

— Если хотите совершить воровство, то кроме Сунь У-куна не сыщете никого другого. Способнее его на это дело нет. Помните, в тот год, когда он учинил буйство в небесном дворце, с каким он мастерством выкрал дворцовое вино, груду персиков, печенку драконов, мозги фениксов, да еще прихватил пилюли бессмертия почтенного Лао-цзюня! Пусть и на этот раз проявит свое мастерство!

— Что вы, помилуйте, совсем меня захвалили, — скромно отвечал Сунь У-кун. — Ну что же, так и быть. Вы посидите, а я слетаю разузнать, как там обстоят дела, и живо вернусь!

О, чудесный Сунь У-кун! Он мигом спрыгнул с вершины горы, очутился у входа в пещеру, качнулся всем телом и превратился в конопляную мушку редкой красоты. Вот полюбуйтесь сами:

Тонка на побегах бамбука Нежная оболочка, Но крылышки мушки тоньше еще И нежнее. Меньше тычинки Головка на крохотной шее, Да и сама она вся — С сердцевину цветочка. Лапки ее похожи На шелковинки, Глазки — на бусинки. Весом же только с пушинкой Может соперничать Мушка красивая эта, Что быстротою полета Равняется с ветром. Впрочем, созданье такое Не только прелестно, Может оно оказаться Еще и полезным.

Взлетев на ворота, Сунь У-кун нашел щелочку, пролез в нее, и тут его взору представилась картина победного торжества. Все бесы и бесенята собрались толпой. Одни плясали, другие пели, остальные расступились шеренгами по сторонам. На высоком помосте восседал сам злой оборотень-мара, а перед ним были расставлены всевозможные яства. Тут были и змеиное мясо, сушеная оленина, медвежьи лапы, верблюжьи горбы, плоды и ягоды. Был еще кувшин из черного фарфора, наполненный вином, ароматная брынза и кокосовое молоко. Этот обжора набивал себе брюхо и пил вовсю.

Сунь У-кун смешался с толпой бесенят и, превратившись в оборотня с головой хорька, стал изображать из себя ряженого, медленно подбираясь все ближе к помосту. Он долго всматривался, но нигде не мог обнаружить волшебного обруча. Стремительно вытянувшись во весь рост, он шмыгнул за помост, откуда увидел в заднем помещении высоко подвешенных огненных драконов, издающих хриплые звуки, и огненных коней, которые ржали. Внезапно, подняв голову вверх, он увидел свой посох с золотыми обручами, прислоненный к восточной стене. Он так обрадовался, что не мог сдержаться и, забыв принять прежний облик, подбежал к своей драгоценности. Тут только он принял свой настоящий вид и стал прокладывать себе путь посохом. Чудовище до того перепугалось, что у него, как говорится, душа в пятки ушла. Не успел он опомниться, как Сунь У-кун, разя бесов налево и направо, проложил себе путь к воротам и выбежал из пещеры.

Тут поистине можно сказать, что повелитель демонов возгордился и забыл о предосторожности, а хозяин вернул себе отнятое у него оружие.

Чем все это дело кончилось, добром или злом, вы узнаете, прочтя следующую главу.

pagebreak}

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ,

повествующая о том, как Сунь У-кун учинил буйство в пещере Золотой шишак, и о том, как Будда Татагата тайно указал ему того, кто может справиться со злым чудовищем

Мы остановились на том, как Сунь У-кун раздобыл свой посох с золотыми обручами, пробился за ворота, вспрыгнул на вершину и предстал перед духами, полный радости и восторга. Небесный князь Вайсравана обратился к нему:

— Ну как? Расскажи, что с тобой было?

Сунь У-кун ответил:

— Я изменил свой облик и незаметно проник в пещеру. Гляжу, а чудовище еще пуще поет и приплясывает, видно, охмелело от вина, выпитого по случаю победы. Выведать у него, где хранится волшебный обруч, было невозможно. Я зашел ему за спину и вдруг слышу звуки, похожие на ржание коней и стоны драконов. Я смекнул, что это были чудовища из воинства Огненной доблести. А у восточной стены, вижу, стоит мой посох. Я ухватился за него, расчистил себе путь и выбрался из пещеры.

Тут все духи-божества разом заговорили:

— Как же так? Ты свой волшебный талисман вернул, а когда мы возвратим наши?

Сунь У-кун стал их успокаивать:

— Это сущие пустяки! Теперь, когда у меня в руках мой железный посох, я покорю чудовище, как бы оно ни хитрило, и непременно верну вам всем талисманы.

В это время у подножья горы неожиданно ударили в барабаны, и громкие крики потрясли землю. Оказывается, это сам великий князь Единорог со всеми своими духами пустился в погоню за Сунь У-куном. Тот увидел его и вскричал:

— Вот хорошо! Лучшего и желать не приходится. Садитесь, уважаемые господа, и обождите меня, пока я изловлю это чудовище!

Ну и молодец Сунь У-кун! Подняв свой железный посох, он стремительно бросился вперед, крича:

— Стой, дьявол! Негодяй проклятый! Не уйдешь от меня! Отведай мой посох!

Но чудовище, отбив удар большим копьем, стало изрыгать потоки ругани:

— Ах ты, разбойная башка! Как же ты осмелился среди бела дня выкрасть у меня мое сокровище?!

Сунь У-кун ответил:

— Я тебя — скотина! Убить тебя мало! Не ты ли своим обручем похитил мой талисман? Стой, ни с места! Познакомься-ка теперь с моим посохом.

Чудовище прикрыло себя копьем, изо всех сил вращая его перед собой, и начался бой. Что это был за бой! Вы только послушайте:

Лютая ярость душой мудреца овладела, Бросился он на волшебника — злобного Мару. Оба противника, равно могучи и смелы, В гневе великом друг другу наносят удары. Палица тяжкая хлещет, как хвост у дракона, Словно живая, кидается влево и вправо, Вьется копье, от нее отлетая со звоном, Мечется, жертву приметившим грозным удавом. Страшные звуки, рожденные битвой жестокой, Вихрем промчались от края земли и до края; Птицы умолкли, журчать перестали потоки, Замерли реки, тому поединку внимая. Мглой непроглядной оделись высокие горы, Скрылись долины за серой туманной завесой, Юркнули змеи в свои потаенные норы, Звери укрылись в чащобах притихшего леса. Только доносятся битвы глухие раскаты, Только доносятся вопли и хохот безумный — То помогают вождю своему бесенята, Криком и визгом стремясь запугать Сунь У-куна. Тщетны старанья их! Сильный не ведает страха И не знаком ему горький позор пораженья, Палицей верной своею разит он с размаха — Шел он доселе с победой дорогой сражений! Но наконец повстречался достойный соперник Палице грозной — копье роковое, чья сила Снежной горою Цзиньдоу уже давно завладела, Дух ее вольный давно уж себе подчинила. Кто ж из противников будет хитрее, сильнее? Сможет ли Царь обезьян одолеть чародея?

Вот уже шесть часов бились друг с другом злой оборотень и Великий Мудрец Сунь У-кун, но все еще нельзя было сказать, кто из них победит. Между тем давно уже стемнело. Злой оборотень, заслоняясь длинным копьем, крикнул:

— Эй, Сунь У-кун! Постой! Уж совсем стемнело. Время не подходящее для поединка. Давай передохнем до завтра, а с утра снова померяемся силами.

Однако Сунь У-кун принялся ругать его:

— Мерзкая ты скотина! Замолчи! Я только сейчас вошел в раж, какое мне дело до того, что поздно. Я хочу во что бы то ни стало решить сейчас же, кто из нас окажется победителем!

Чудовище издало какой-то звук, сделало ложный выпад копьем и кинулось бежать. Вскоре оно вместе со своими бесенятами скрылось в пещере, плотно заперев ворота.

Таща за собой посох, Великий Мудрец вернулся на вершину горы, где был встречен приветственными возгласами небесных духов, с нетерпением дожидавшихся его.

— До чего же ты ловок, до чего силен, наш Великий Мудрец! Твоим талантам и силе нет меры, нет границ!

Сунь У-кун смеясь отвечал на это:

— Я недостоин таких похвал!

Тут небесный князь Вайсравана подошел поближе и сказал:

— Это не пустая хвала, а сущая правда. Ты действительно настоящий герой! На этот раз ты держался ничуть не хуже, чем в том бою, когда вся земля вокруг тебя была опутана небесными силками.

Сунь У-кун прервал его:

— Не будем пока говорить о том, что было. Я думаю, что в этом бою я задал злому оборотню-маре неплохую трепку. Он, должно быть, сильно утомился, но мне нельзя говорить об усталости. Прошу вас, ни о чем не заботиться, посидеть здесь немного и обождать, пока я снова не проникну в пещеру. Может быть, удастся разузнать, где хранится этот волшебный обруч, который обязательно надо украсть. Тогда мы изловим оборотня и вернем все, что он похитил у вас, чтобы вы могли с честью вернуться к себе на небо.

Тут в разговор вмешался наследник небесного князя:

— Сейчас уже поздно, лучше хорошенько выспаться, а завтра утром отправиться!

Сунь У-кун рассмеялся:

— Видно, что ты еще молод и неопытен! Где это видано, чтобы воровать ходили среди бела дня? Надо ходить за добычей по ночам и ночью же возвращаться, чтобы никто не видел и не слышал, вот тогда дело увенчается успехом.

Повелитель звезд Огненной доблести и повелители Грома и Молний обратились к наследнику:

— Вы лучше не вмешивайтесь! Ведь мы в таких делах совсем не разбираемся. А наш Великий Мудрец на этом, как, гово- рится, собаку съел… Пусть он воспользуется удобным моментом. Во-первых, злой оборотень, наверное, утомился; во-вторых, ночь нынче выдалась очень темная и помех не будет. Пусть только скорей отправляется. Иди же быстрее!

И наш прекрасный Сунь У-кун, посмеиваясь, спрятал свой посох, спрыгнул с горного пика вниз и снова подошел ко входу в пещеру. Встряхнувшись, как обычно, он мигом превратился в сверчка:

Глаза его блестят, как бусы, Он чернокожий, длинноусый, На ножках тонких. Он днем молчит, а лунной ночью Поет, поет себе в потемках, Поет, стрекочет. Пусть дождь стучится в наши двери, Пусть ветер воет лютым зверем, Поет сверчок — И всем несет покой, и радость, И мирных сновидений сладость Его смычок. Как дорог всем нам песни этой Напев знакомый, Когда душа теплом согрета Родного дома! Но путник, что забрел дорогой Под кров случайный И спать улегся у порога, Внимает песенке с тревогой, С печалью тайной, И одинокому не спится — Тоской о родине томится! В два-три скачка допрыгнул до ворот Отважный Сунь У-кун, — и вот, —

пробрался сквозь щель внутрь и стал внимательно всматриваться в глубь пещеры, озаренной светом фонарей. Толпа больших и маленьких бесов со звериной жадностью уплетала какие-то яства. Сунь У-кун громко застрекотал и прислушался. В пещере вскоре убрали посуду и стали раскладывать постели. Наконец все улеглись. Прошло примерно столько времени, сколько положено для смены ночной стражи, в течение которого Сунь У-куну удалось пробраться во внутренние покои. Там он услышал, как злой чародей отдал такой приказ:

— Разбудить всех привратников у ворот. Пусть тщательно караулят и следят. Боюсь, как бы Сунь У-кун снова не пробрался сюда под видом какой-нибудь букашки и не обворовал нас.

Затем он услышал, как, беседуя между собой и звеня оружием, караульные направились к своим постам. Это было на руку Сунь У-куну. Он пролез через дверную щель в опочивальню и увидел там возле мраморного ложа напомаженных и напудренных лесных и горных волшебниц, которые расстилали постель и укладывали спать злого чародея. Одни снимали с него туфли, другие — платье. И вот, когда чародей освободился от одежды, Сунь У-кун заметил, как у него на левой руке выше локтя сверкнул волшебный обруч, похожий на жемчужный браслет. Вот так чудеса! Чародей и не подумал снять обруч. Наоборот, он подтянул его повыше к плечу, чтобы он еще плотнее стянул ему руку, и после этого улегся спать. Тут Сунь У-кун превратился в блоху, вскочил на мраморное ложе, залез под одеяло и устроился на руке, на которой был обруч. Затем он с силой укусил чародея и, видимо, так здорово, что тот перевернулся на другой бок и выругался:

— Ну и негодницы, эти рабыни, лентяйки! Мало я вас бил. Постель как следует не встряхнули, пыль с ложа не смели. Что за тварь так здорово меня укусила?

С этими словами он еще выше подтянул обруч и уснул. Сунь У-кун подобрался поближе к обручу и еще раз укусил чародея, который проснулся и стал ворочаться:

— Ох, как чешется, терпеть невозможно!

Убедившись, что обруч надежно защищен и чародей не расстается с ним ни на минуту, Сунь У-кун был вынужден отказаться от намерения выкрасть его. Он спрыгнул с ложа и снова превратился в сверчка. Выбравшись из опочивальни, он направился к заднему помещению, где снова услышал стоны драконов и ржанье коней. На двери, ведущей в заднее помещение, висел большой замок, а за дверью находились плененные обручем чародея огненные драконы и кони, подвешенные к потолку.Сунь У-кун принял свой обычный вид и, подойдя к двери, применил волшебный способ открывания замков. Он произнес заклинание и провел рукой по замку: раздался резкий звук — пружина лопнула, и замок раскрылся. Сунь У-кун толкнул дверь и вошел в помещение, внимательно оглядываясь вокруг. В помещении от огненного оружия, которое там находилось, было светло как днем. У стен стояли: секира, разящая бесов, талисман наследника, огненные лук и стрелы, принадлежащие повелителю звезд Огненной доблести, и многое другое. При ярком свете огня Сунь У-кун еще раз оглядел все помещение и увидел за дверью каменный столик, а на нем плетенный круг из соломы с клоком шерсти в середине. Обрадовавшись, Сунь У-кун взял в руки клок шерсти дунул на него дважды своим горячим животворным дыханием и воскликнул: «Изменись!» Клок шерсти сразу же обратился в пятьдесят маленьких обезьян. Сунь У-кун велел им забрать все оружие: ножи, мечи, дубины, арканы, ловушку, луки, стрелы, копья, колесницы, тыквы-горлянки, а также огненных воронов, крыс и коней, — словом, все, что было похищено чародеем, злым оборотнем-марой. Сам Сунь У-кун взобрался верхом на огненного дракона и, дав волю стихии огня, поджег пещеру изнутри, пробираясь к выходу. В пещере гулко потрескивал огонь — казалось, взрываются новогодние хлопушки.

Все бесы, большие и малые, всполошились и спросонья стали хватать одеяла, матрацы и укрывались с головой. В отчаянии одни кричали, другие плакали, мечась из стороны в сторону и не находя спасения. Почти все бесы сгорели. Доблестный Царь обезьян Сунь У-кун возвратился с победой, а была еще только третья стража.

Вернемся теперь к нашим друзьям, которые ждали Сунь У-куна на вершине горы. Неожиданно они заметили яркое зарево, которое все приближалось к ним. Стали всматриваться и увидели Сунь У-куна. Восседая на огненном драконе, он подгонял маленьких обезьян, толпой скачущих к вершине горы. Приблизившись, Сунь У-кун громко крикнул:

— Идите, забирайте ваше оружие!

Повелитель звезд Огненной доблести и наследник небесного князя Ночжа разом отозвались. Тем временем Сунь У-кун встряхнулся всем телом, и клок шерсти снова пристал к тому месту, откуда он его выдрал. Наследник Ночжа получил обратно свои шесть видов оружия, а повелитель звезд Огненной доблести велел своим подчиненным убрать огненных драконов, коней и все остальное. Все были очень довольны и благодарили СуньУ-куна, поздравляя его с победой. На этом мы пока и расстанемся с ними.

Вернемся теперь в пещеру горы Золотой шишак, объятую пламенем. Злой чародей Единорог струхнул не на шутку. Он поспешно вскочил, приоткрыл дверь и, взяв в обе руки волшебный обруч, направил его на огонь. Огонь сразу же стал гаснуть. Затем, не выпуская обруча из рук, чародей пробежался по пещере, наполненной дымом и гарью. Дым и гарь мигом исчезли. После этого он стал созывать свою челядь, но оказалось, что почти все сгорели. Уцелело немногим более сотни тварей. Тогда чародей отправился в помещение, где хранилось оружие, и обнаружил, что там пусто. Затем он пошел в заднее помещение. Чжу Ба-цзе, Ша-сэн и Танский монах лежали по-прежнему, крепко связанные по рукам и ногам. У кормушки стоял белый конь. Коромысло с поклажей было тут же. Чародей с досадой и злобой проговорил:

— Не знаю, кто из моих бесенят был неосторожен с огнем и устроил этакий пожар!

Стоявшие возле чародея его приближенные слуги заговорили:

— О великий повелитель! Никто из нас непричастен к пожару. Скорей всего его устроил разбойник, который уже пытался ограбить нас. Он выпустил силы огня и похитил все добытое нами оружие.

Тут чародея словно осенило, и он закричал в ярости:

— Больше некому! Это, конечно, напакостил он, зловредный Сунь У-кун, разбойник! То-то мне ночью все не спалось. Не иначе как он снова превратился в какого-нибудь гада и пробрался ко мне. Это он два раза укусил меня в руку. Так оно и есть. Видимо, хотел украсть у меня мой волшебный талисман, но, убедившись в том, что ему не снять его с моей руки, решил в отместку украсть оружие, которое я добыл в бою, выпустил огненного дракона и хотел сжечь меня. Эх ты, обезьяна! Зря хитришь. Тебе, видно, неизвестно, какой силой я обладаю! С этим волшебным обручем я не утону в самом глубоком море, не сгорю в самом громадном костре. О, попадись мне только в руки, я не успокоюсь, пока не сдеру с тебя шкуру.

Долго еще отводил душу разъяренный чародей и успокоился лишь тогда, когда прокричали петухи и стало светать.

Наследник небесного князя, получив обратно все шесть видов своего оружия, обратился к Сунь У-куну с такими словами:

— Великий Мудрец! Уже совсем рассвело и больше мешкать нельзя. Надо воспользоваться тем, что чародей устал, и снова вступить с ним в бой. Мы с огненными воинами окажем тебе помощь. Может, на этот раз нам повезет и мы схватим его!

Сунь У-кун согласился.

— Что ж, вы совершенно правы. Если действовать сообща, схватить его будет сущей забавой.

Разминаясь, они пофехтовали, а затем направились гуськом прямо к пещере. Сунь У-кун встал у входа и громко крикнул:

— Эй ты, чудовище, выходи! Мне очень хочется побить тебя!

Каменные ворота пещеры от сильного жара обуглились и раскрошились. Прислужники чародея подметали в воротах золу и пепел. Неожиданно увидев несметное количество небесных духов и праведников, прислужники перепугались, побросали свои метелки и веники, высыпали золу наземь и побежали в пещеру к своему господину:

— Сунь У-кун явился со множеством небесных духов, ругается и вызывает тебя на бой, — доложили они.

Услышав об этом, чародей сильно встревожился и заметался из стороны в сторону, скрежеща своими стальными зубами и вращая округлившимися глазами. Выставив вперед длинное копье и прихватив волшебный талисман, он вышел из пещеры навстречу Сунь У-куну и закричал на него свирепым голосом:

— Я тебе покажу, негодная обезьяна, разбойник! Какой силой ты обладаешь, что так презрительно относишься ко мне?

Сунь У-кун смеясь стал огрызаться.

— Злое чудище! Если ты хочешь знать, на что я способен, подойди поближе и выслушай меня:

Был наделен я с младенчества силой чудесной, Слух о которой доныне гремит повсеместно. Слава о ней по земле разнеслась и по тверди: Мало мне было той славы земной и небесной — Дух непокорный возжаждал достигнуть бессмертья. Странствовал долго я, полный великого рвенья; Долго искал я учителя, чьи наставленья Мне бы открыли дорогу к вершинам познанья, Мне бы явили от смертных сокрытую тайну Жизни, что вечно течет, не страшась завершенья. Час долгожданный настал, и проник я несмело В ту дорогую смятенному сердцу обитель, Где ожидал меня славный, достойный хранитель Мудрости древней, дарующей жизнь без предела. Он научил меня многим вещам сокровенным, Мог я принять по желанью обличье любое; Начал я знанья свои применять дерзновенно: Вольно гуляя по всей необъятной вселенной, Стал потрясать сумасбродно земные устои. Я возомнил себя выше всех сущих законов. Предков-воителей дух овладел непреклонно Мною, и подвиг любой мне казался отрадой. В бурных морях покорял я коварных драконов, Походя тигров себе подчинял кровожадных. Я укреплял свою волю в пещерах подводных, В шуме ревущей стремнины ковал свою твердость, В горные выси, к владениям духов свободных Вечно влекла меня неутолимая гордость. Высшим доверием был облечен я вначале: Высшею милостью я удостоился званья «Равного небу», и в честь величайших познаний, Мной обретенных, Премудрым меня величали. Также я звался прекрасным Царем обезьяньим. К почестям был я приучен и почестей жаждал, Снова и снова встречая везде поклоненье. Но приключилося как-то со мною однажды, Что неумышленно мне нанесли оскорбленье: Мне одному позабыли послать приглашенье, Дабы почтил я присутствием пир, что давала В дивном саду своем вечно цветущем богиня, Матерь царя Сиван-му. Сад над озером синим Был расположен. Вода ключевая питала Током своим его и до краев наполняла Чашу крутых берегов животворною влагой. В гневе своем преисполнившись злобной отваги, Светлый источник похитил я дерзкой рукою, Озеро вмиг превратив в каменистую сушу. Горе, досада терзали мятежную душу! Тайно, непрошеным гостем, проникнув в покои, Где приготовили слуги достойной царицы Разные блюда, я тотчас их пробовать начал. Быстро хватая, глотая еду наудачу, Съел я мозги драгоценные феникса-птицы, Печень дракона и множество разных целебных Яств перепробовал. Век свой продлил я сторицей, Персиков дивных поев, что дарят долголетье. В тайную тайных проникнул, напиток волшебный Здесь отыскал и насытился им до предела. Тот, кто вкушал его, на десять тысячелетий Длил свою жизнь, достигая бессмертных удела. Разных безделиц из ярких каменьев и злата, Разных диковин бесценных похитил я много В славной обители мудрых, в небесном чертоге. Взял я иные себе, а иные запрятал. Вскоре о буйстве моем, о неистовой силе Стало известно Нефритовому властелину. Войско небесное грозный собрал император, Рати несметные в битву великую кинул. Воинам дан был приказ, чтоб меня укротили. Духов свирепых, что девять светил населяли, Натиском бурным своим я тотчас опрокинул, Разом подмял под себя — не они победили: Я одолел их, и вмиг пред ними склониться? Всем полководцам земным уготовил я встречу, Раны тяжелые им нанеся и увечья. Горечь бессилья познав и печаль пораженья, Все полководцы небесные с поля сраженья Вспять повернули, меня не заставив смириться. Тут император Нефритовый волей-неволей Был принужден к Наполнителю рек обратиться. Малый мудрец, наполнявший речные потоки, Рать свою славную вывел на бранное поле: Воинов в битве искусных и в сече жестоких. Всей своей силой они меня не побороли! Семьдесят раз и два раза свой облик меняя, Я полководца и воинов дерзко морочил. В мощи волшебной моей убедившись воочью, Бросились те, словно птиц потревоженных стая, В страхе на помощь к себе Гуаньинь призывая. С Южного моря явилась она, словно вестник победы, Равных себе в целом свете не зная героев! Войско за войском неслись нескончаемым строем — Так налетают в грозу градоносные тучи, Видом своим устрашая, — но страх мне неведом! Вазу цветочную, веточку ивы плакучей Также враги мои против меня обратили. Все ж я держался ценою великих усилий, Всей своей волей и тайным уменьем держался. Но одолел меня некий противник сильнейший, Сам Лао-цзюнь досточтимый, правитель мудрейший, Против меня обративший свой скипетр алмазный! Тут по рукам и ногам меня крепко связали, Пред императором, словно преступник опасный, Гордо склонясь головою, покорно предстал я. Судьи, собравшись, меня виноватым признали В многих мятежных, злонравных, коварных деяньях. Все, что решат они, мог угадать я заране: Должен за все поплатиться я жизнью своею Судьи мои палачу приказали скорее Острым мечом своим тотчас меня обезглавить… Но не смогли они смертью моею прославить Имя свое, ибо меч тот от согнутой шеи, Словно от камня, отскакивал, искры роняя. Недруги долго и тщетно трудились, не зная, Как умертвить меня, чтобы вернее избавить Землю и небо — весь мир от проказ моих дерзких, Чтобы утихло в груди неумолчное сердце! Шестеро духов меня, непокорного, ввергли В печь, полыхавшую пламенем грозным и ярым! Прочно за мною закрыли железную дверку. — Но постигал я науку бессмертья недаром: Жизнь моя жаркая в пламени том не померкла. Сорок и девять томительных дней, не сгорая, Тело мое закалялось, подобное сплаву. Сбив все засовы, запоры умелым ударом, Вышел из печи я, новой овеянный славой, Новой наполненный силой и злобою новой: Не удержали меня ни замки, ни оковы. Был я готов повторять все былые забавы! Духи найти на меня не сумели управы И обратиться решили к великому Будде, Чтобы помог всемогущий им сладить со мною, Чтоб сотворил он для них долгожданное чудо, Ибо ему лишь под силу свершенье любое. Поднял меня Татагата одною рукою, Перевернул, как младенца, и на землю кинул. Гору высокую он на меня опрокинул, Чтобы не смел я буянить, придавленный ею. А император Нефритовый тут же затеял Праздник и пиршество в честь усмирения неба. С этого времени западный край величали В память победы «Обителью радости крайней». Тихо и праздно века надо мной протекали, Но усмирен я своим наказанием не был, — Тяжкой горою придавленный, злобствовал втайне. Уста мои пищи полтысячи лет не вкушали; Ни горсточки риса, ни капли душистого чая Не проглотил я, в неволе жестоко страдая. Может быть, я бы доныне под камнем томился, Если бы праведник, самый старейшин из сущих, В это же время на землю сойти не решился. Светоч науки, добра негасимый светильник, Был он мудрейшим в прошедших веках и в грядущих, И Золотого кузнечика имя носил он Средь обитателей неба, могучих, всесильных, И среди смертных, в земных поселеньях живущих. В Танской империи праведник тот появился; Душу властителя славной империи этой Старец премудрый был призван спасти от соблазнов И напитать ее знанием, силой и светом. Цели великой, достойной служа безотказно, В путь он отправился долгий, тяжелый, опасный: Будде великому старец желал поклониться И попросить, чтоб пожертвовал Будда блаженный Древние свитки и книги науки священной, Чтоб к императору с ними он мог возвратиться. В это же время Гуаньинь, что когда-то сразилась С буйством моим, над бедою моею склонилась, Ведая то, что смягчился порыв мой мятежный В павших на долю мою испытаниях прежних, Веря, что должен к добру я прийти неизбежно, Стала она обращать меня в светлую веру Будды благого, и словом его и примером Меня убедила с безумством навеки расстаться, Освободила меня из-под каменой глыбы, К жизни прийти помогла и из праха подняться. Ныне я в эти края отдаленные прибыл, Путь свой на Запад держа, где священные книги Мы обретем, вместе с праведным Танским монахом. Дьявол негодный! Меня не научишь ты страху! Зло на себя навлечешь, самому себе сделаешь хуже, Коль не вернешь мне немедля достойного мужа!

Чудовище, выслушав все это, протянуло руку и, указывая пальцем на Сунь У-куна, яростно закричало:

— Так это ты осмелился учинить буйство в небесных чертогах! Стой, разбойник! Отведай-ка вкус моего копья!

Великий Мудрец отразил удар своим посохом и бросился на врага. Оба упорно сражались, не уступая друг другу. Стоявший за Сунь У-куном наследник Ночжа все больше распалялся, повелитель звезд Огненной доблести тоже был вне себя от гнева. Наконец они не вытерпели и обратили свое волшебное оружие и огненных воинов против злого дьявола. Сунь У-кун еще больше рассвирепел. С другого края начали действовать повелители Грома и Молний, а сам небесный князь Вайсравана взмахнул своим огромным мечом и начал разить им всех без разбора, независимо от чина и звания. Чародей дьявольски расхохотался и незаметно вытащил из рукава свой волшебный талисман. Затем он раз- жал руку, подкинул обруч высоко вверх и крикнул: «Лови!» Что-то звякнуло, и все чудесное оружие Ночжа, все огненные воины, громы и молнии, огромный меч небесного князя и железный посох Сунь У-куна оказались в чудесном обруче, а перед злым чудовищем стояли обезоруженные противники. Опять Сунь У-кун остался с пустыми руками. А злой дьявол, одержав победу, удалился восвояси, отдавая на ходу приказания своим слугам:

— Доставьте сюда каменные плиты и как следует заделайте ворота, да заодно и помещение почините. Когда все будет готово, мы зарежем Танского монаха и трех его спутников и принесем их в жертву местному духу земли. Всем вам достанется по лакомому кусочку.

Слуги бросились выполнять приказание своего господина, но рассказывать об этом пока мы не будем.

Тем временем небесный князь Вайсравана вместе с небесными полководцами вернулся на вершину горы. Повелитель звезд Огненной доблести выразил недовольство наследником Ночжа. Он упрекал его в поспешности и нетерпеливости. Властитель Грома и Молний стал ворчать на небесного князя, обвиняя его в своеволии. Один только повелитель звезд Водной доблести стоял в сторонке и молчал. Сунь У-кун сразу заметил, что небесные воины недовольны друг другом. Он смекнул в чем дело, но сейчас ничего нельзя было предпринять. Подавив в себе досаду, он сделал веселое лицо и с усмешкой сказал:

— Уважаемые господа! Не огорчайтесь. Помните древнюю пословицу: «Победы и поражения — обычное дело для полководцев». Вот и меня постигла неудача в поединке с этим чудовищем, но я пока смирился. Ведь все это происходит потому, что у дьявола есть волшебный обруч, при помощи которого он причиняет нам вред, вот и теперь он снова обезоружил нас. Но не волнуйтесь, сейчас я схожу и узнаю, откуда этот дьявол взялся.

— Куда же ты теперь пойдешь? — спросил наследник Ночжа. — Ведь в прошлый раз ты ходил к Нефритовому императору, и по его приказу было проверено все небо, однако об этом чудовище так ничего и не узнали.

— Я вспомнил, — ответил ему Сунь У-кун, — что власть Будды безгранична. Вот и решил отправиться к Будде Татагате. Пусть окинет своим всевидящим оком все четыре материка и узнает, откуда появилось это чудовище, где оно живет, каково его происхождение и что за обруч у него, который обладает такой волшебной силой. Чего бы мне это ни стоило, я непременно изловлю дьявола, чтобы вы могли радостно вернуться на небо…

Тут все небесные духи-полководцы в один голос заговорили:

— Скорей принимайся за выполнение твоего прекрасного намерения. Не жди ни минуты, живей отправляйся! Скорей!

О, чудесный Сунь У-кун! Он сразу же перекувырнулся и очутился на облаке, которое быстро домчало его до горы Линшань. Там он спустился с облака на вершину по благодатному лучу и стал осматривать гору и ее окрестности. Вот что представилось его глазам:

Горы вздымались гряда за грядою, Вверх громоздились одна за другою, К самому небу рвались чередою Снежных, сверкающих круч. Их голубые вершины, казалось, Лбами крутыми созвездий касались Выше клубящихся туч. С далей заоблачных свет благодатный Кротко струился на мир необъятный, И расстилался под солнцем отрадный, Дивный, таинственный край, Край, что всех прочих чудесней и даже Краше, быть может, чем родина наша — Благословенный Китай. Горные выси, глубинные недра Жизнью дышали, извечной и щедрой, И под порывами свежего ветра Долу клонились кусты, И на луга, на лесные поляны Тихо роняли наряд свой багряный, С веток слетая, цветы. Мудрых монахов протяжное пенье, Колоколов монастырских гуденье В душу вселяли покой, И постигали, склонясь в умиленье, Полные благочестивого рвенья, Люди великого Будды ученье, Смысл его вечно живой. В рощах священных, в тени кипарисов Древние старцы в сияющих ризах Тихий вели разговор, Взором следя, как в небесные дали Белые аисты круто взмывали, В необозримый простор. Парами черные шли обезьяны, Всем подносили плоды. Шкурка звериная, вся без изъяна, Светлой была, — как луной осиянна, Нежная, глаже воды. Средь небывалых цветов и растений Так же попарно ходили олени И раздавали дары. Каждый от них получал аметисты, Камни, рожденные в девственно чистом Лоне гранитной горы. Гордые горы! Крутые вершины, Скаты, подъемы, ручьи и стремнины, Необозримая даль! В мире другие такие отроги, Выси и скаты, пути и дороги Сможешь ты встретить едва ль! Только в краю этом видишь и чувствуешь всюду — И на земле и на небе — благое величие Будды!

Сунь У-кун залюбовался чудесными горными видами. Вдруг кто-то сзади окликнул его:

— Откуда ты явился и куда путь держишь?

Сунь У-кун быстро обернулся и увидел перед собою бикшуни, почитаемую за ум и добродетель и удостоенную за это священным званием Арья.

— У меня есть важное дело к Будде, — с поклоном отвечал Великий Мудрец.

— Отчего же ты любуешься здесь горами, а не спешишь в монастырь к Будде, хитрец ты этакий?

— Я впервые попал в этот чудный край, — отвечал Сунь У-кун, — потому и позволил себе такую дерзость.

— Ступай за мной, — приказала монахиня.

Сунь У-кун пошел следом за ней, и вскоре они подошли к воротам храма Раскатов грома. Им преградили путь восемь рослых хранителей Будды с алмазными жезлами в руках.

— Жди меня здесь, — сказала монахиня Сунь У-куну, — а я пойду доложу о тебе и скоро вернусь.

Сунь У-куну пришлось остаться за воротами. Между тем монахиня пришла к Будде, сложила руки в молитвенном приветствии и, поклонившись ему, сказала:

— У Сунь У-куна есть какое-то дело, и он хочет повидаться с тобою, Будда Татагата.

Будда велел передать хранителям, чтобы они впустили Сунь У-куна. После этого хранители отошли от ворот, дав дорогу Сунь У-куну.

Сунь У-кун, склонив голову, совершил глубокий поклон перед Буддой. Когда он закончил церемонию приветствия, Будда спросил его:

— Я слышал о том, что досточтимая бодисатва Гуаньинь освободила тебя от кары и ты, последовав закону Будды, дал обет охранять Танского монаха в его паломничестве на Запад за священными книгами. Каким же образом ты очутился сейчас здесь? Расскажи мне, что произошло?

Сунь У-кун опустил голову и стал рассказывать:

— О мой Будда, я расскажу тебе обо всем. Приняв твое учение, я отправился сопровождать Танского монаха, моего наставника, в его странствованиях на Запад. Когда мы дошли до горы Золотой шишак и достигли пещеры Золотой шишак, неожиданно появился главарь демонов по имени великий князь Единорог. При помощи волшебных чар ему удалось утащить моего настав ника и сопровождавших его путников к себе в пещеру. Я пытался добром вымолить у него похищенных, но он не внял моим просьбам, и мы вступили с ним в поединок. У чародея есть волшебный обруч; вот этим обручем он и захватил мой железный посох. Я думал, что этот чародей — небесный полководец, спустившийся на грешную землю, и отправился в небесные сферы, чтобы узнать, кто он такой. Обыскали все небо, но чародея нигде не нашли; тогда Нефритовый император в помощь мне отрядил небесного князя Вайсравану с наследным принцем Ночжа. Но злодей снова пустил в ход свой обруч, обезоружил сына небесного князя и завладел всеми шестью видами его оружия. Я упросил правителя звезд Огненной доблести сжечь чудовище небесным огнем, но чудовище справилось с огненными силами тем же обручем. Я стал просить правителя звезд Водной доблести залить его водой, но и это не удалось. Мне пришлось много потрудиться, чтобы выкрасть у него свой посох и захватить обратно все оружие, похищенное им. После этого мы снова вызвали его на бой, но он тем же способом обезоружил нас, и мы не смогли покорить его. Вот почему, мой Будда, я явился к тебе и молю проявить великую милость: сказать, что это за дьявол и откуда он родом. Я отправлюсь и захвачу его сородичей и соседей, а затем изловлю и его самого. Только так я смогу спасти моего наставника и дать ему возможность честно и до конца выполнить свой долг.

Будда внимательно выслушал Сунь У-куна, окинул своим всевидящим оком все дали, хотя знал уже, о ком шла речь.

— Я знаю, о ком ты говоришь, — молвил Будда, — но не могу сказать тебе, кто он, потому что ты очень болтлив и невоздержан, как и все обезьяны. Как только он узнает, что я рассказал о нем, он не станет биться с тобой, а явится сюда, на гору Линшань, и обвинит меня во всем происшедшем. Уж лучше я дам тебе волшебное средство, с помощью которого ты изловишь его.

Сунь У-кун еще раз поклонился Будде и поблагодарил его за помощь, а затем спросил:

— О Будда! Скажи мне, что это за волшебное средство, которое должно помочь мне?!

Вместо ответа Будда велел стоявшим подле него восемнадцати досточтимым архатам немедленно взять из сокровищницы восемнадцать крупинок, входящих в состав пилюль бессмертия.

Сунь У-кун спросил:

— А что делать с этими крупинками?

Будда отвечал:

— Ступай к той пещере и вызови чародея на бой. Когда он выйдет, вели архатам кинуть в него эти крупинки. После этого чародей не сможет пошевельнуться и оторвать ног от земли. Вот тогда ты и расправишься с ним, как тебе вздумается.

Сунь У-кун обрадовался и стал со смехом восклицать:

— Великолепно! Отлично! Замечательно! Ну, теперь я поспешу туда!

Архаты не осмелились мешкать и, взяв с собою крупинки пилюль бессмертия, вышли из ворот. Перед отправлением в обратный путь Сунь У-кун еще раз поблагодарил Будду.

Уже находясь в пути, Сунь У-кун заметил, что его сопровождают только шестнадцать архатов. Тогда он стал кричать:

— Что у вас здесь — рынок, на котором людьми торгуют!

— Кто торгует? — удивились архаты.

— Ну как же? Вас ведь было восемнадцать, а теперь только шестнадцать!

Не успел он договорить последних слов, как появились два досточтимых архата: Покоритель драконов и Укротитель тигров.

— Сунь У-кун, — сказали они с укоризной, — почему ты не соблюдаешь приличия? Мы выслушивали последние приказания Будды и потому немного отстали.

— Хитрите! Хитрите! Если бы я не крикнул, вы так бы и не появились здесь.

При этих словах остальные архаты дружно рассмеялись.

Затем они все вместе взлетели на благодатное облако и направили его к горе Золотой шишак.

Вскоре показалась и сама гора. Небесный князь Вайсравана первый заметил приближающееся облако и поднял всех, кто был с ним, встречать Сунь У-куна. Он порывался рассказать, что происходило с ними в отсутствие Сунь У-куна, но архаты прервали его.

— Незачем тратить время на разговоры! Ступай скорее и вызови чудовище из пещеры.

Великий Мудрец Сунь У-кун, сжимая кулаки, приблизился к пещере и начал браниться:

— Эй ты, толстобрюхий! Живей вылезай из своей берлоги. Я, Сунь У-кун, твой дед, хочу помериться с тобой силой. Посмотрим, кто из нас на этот раз возьмет верх?

Бесы, охранявшие ворота, побежали доложить своему господину о появлении Сунь У-куна. Чародей разозлился:

— Вот негодяй! Наверное, опять кого-нибудь привел с собой.

Слуги сообщили:

— Он стоит у ворот один. Рядом с ним никого нет.

Тут чародей стал размышлять вслух:

— Странно, как это он пришел один? Ведь его посох у меня. Уж не собирается ли он драться со мною на кулачки?

Захватив волшебный обруч и взяв в руки длинное копье, чародей направился к выходу, приказав своим слугам отвалить камни от ворот. Одним прыжком он выскочил за ворота и, увидев Сунь У-куна, начал браниться:

— Ты что, разбойник! Сколько раз я бил тебя. Тебе следовало бы скрыться, а ты опять здесь кричишь?

— Негодяй! — отвечал Сунь У-кун. — Что ты понимаешь! Если хочешь, чтобы я не приходил больше сюда и простил тебя, сейчас же отдай мне моего наставника и его спутников, вырази свою покорность и попроси у меня прощения.

— Те трое, о которых ты говоришь, — отвечало чудовище, — уже обмыты и скоро их зарежут. Чего же ты здесь путаешься? Убирайся вон!

Сунь У-кун, услышав слово «резать», сразу же подпрыгнул, щеки у него запылали жаром, он перестал важничать и, не помня себя от гнева, стал размахивать кулаками, боком приближаясь к чудовищу и стараясь вцепиться ему в морду. Чудовище пустило в ход свое длинное копье и заслонилось другой рукою. Сунь У-кун стал прыгать то слева, то справа, дразня дьявола, который пустился вдогонку за ним, все удаляясь от пещеры. Дьявол, видимо, не догадывался о хитром замысле Сунь У-куна. А Сунь У-кун кликнул архатов, которые бросили в злого дьявола крупинки философского камня. То были замечательные крупинки. Вы только послушайте, читатель, что произошло:

Горы покрылись глубокою мглою, Грозный туман навис над землею, Сонмы крупинок взвивались, роились, К небу взлетали и долу стремились, То собирались в тяжелую тучу, То рассыпались по каменным кручам, То устремлялись сплошною лавиной Вниз по обрывам— в леса и долины. Птицы небесные сбились с пути, Странник не может дороги найти, И за порог не идет домосед, Кличет в тревоге соседа сосед, В мраке не видно ни зги, ни огня, Ночь наступила средь ясного дня… Мчатся крупинки, не зная покоя, Сеются в воздухе тонкой мукою, Солнечный свет закрывая собою Белой стеною — сплошной пеленою. То эликсира бессмертья частицы! Может ли вещий полет их сравниться С прахом, что летней порою клубится, С пылью, летящей вослед колеснице? Кто же творец небывалого чуда? Мудрые старцы, приверженцы Будды, Только едва овладев талисманом, Землю и небо застлали туманом, Свет обратили в печальную тень, Мраком одели сияющий день, Бурно призвали и тьму, одержимы Думой одною и целью единой — Чарами демона злого опутать, Снежною сетью обвить и окутать, Грузом тяжелым к земле придавить, Чтобы его, наконец, изловить.

Тем временем злой дьявол, которому бесчисленные песчинки засоряли глаза, наклонил голову, и тут же почувствовал, что ноги его увязли в глубоком песке; он так перепугался, что весь вытянулся и подпрыгнул, но не успел стать на землю, как снова увяз. В сильном волнении он стал попеременно вытаскивать то одну, то другую ногу. В тот же момент он достал свой волшебный обруч, подкинул его вверх и скомандовал: «Лови!» Раздался свист, и все восемнадцать крупинок попали в круг. Дьявол уволок крупинки к себе в пещеру.

Архаты с пустыми руками собрались на облаке. Сунь У-кун подошел к ним и спросил:

— Что же это вы, досточтимые праведники и приверженцы Будды, не пустили в ход свой волшебный талисман и не закидали крупинками пилюль бессмертия злого дьявола?

— Мы сделали все, что нужно, — отвечали архаты, — но как только раздался свист, крупинки разом исчезли.

Сунь У-кун рассмеялся.

— Видно, и на этот раз он уволок их своим обручем.

Тут в разговор вступили небесный князь Вайсравана и остальные небесные полководцы.

— Каким же все-таки способом изловить его? — спросил небесный князь. — Вот уж поистине существо, которое ничто не берет! Когда же мы вернемся на небо? Как сможем смотреть в глаза Нефритовому императору?!

Стоявшие поодаль два архата — Покоритель драконов и Укротитель тигров — обратились к Сунь У-куну:

— Знаешь ли ты, почему мы оба задержались, когда выходили из обители Будды?

— Не знаю, — отвечал Сунь У-кун. — Иначе я не стал бы бранить вас. Почему же вы задержались?

— Будда сказал: «Чудовище обладает огромной волшебной силой и если вы лишитесь крупинок пилюль бессмертия, велите Сунь У-куну направиться к Лао-цзюню, на небо, во дворец Тушита, где не знают, что такое ненависть. Там он найдет следы этого чудовища, и его легко будет изловить».

Выслушав архатов, Сунь У-кун опечалился:

— Какая досада! Какая досада! — повторял он. — Даже Будда одурачил меня. Почему он тогда не сказал мне всю правду об этом? Тогда вам всем не пришлось бы зря совершить столь дальний путь!

Небесный князь Вайсравана прервал его:

— Раз Будда велел поступить именно так, нечего раздумывать. Поспеши лучше в путь.

Сунь У-кун не стал спорить и сразу же одним прыжком очутился на облаке и помчался прямо к Южным воротам неба. В это время у ворот дежурили четыре небесных полководца, которые, сложив руки в приветствии, спросили его:

— Ну что, удалось изловить чудовище?

Сунь У-кун на ходу отвечал им:

— Пока еще нет! Но зато теперь я знаю, где искать на него управу.

Полководцы пропустили Сунь У-куна в небесные ворота. На этот раз он миновал дворец Чудодейственного неба, не заходил в чертог созвездия Ковша и Вола, а проследовал через все тридцать три небесные сферы и очутился перед дворцом Лао-цзюня.

У входа стояли два отрока-привратника, но Сунь У-кун без доклада направился прямо к дверям. Отроки сперва растерялись, но в следующий же момент задержали Сунь У-куна.

— Ты кто такой? Куда идешь? — допытывались они.

Сунь У-кун отвечал им:

— Я — Великий Мудрец, равный небу, Сунь У-кун, спешу по важному делу к почтенному старцу Лао-цзюню. Отойдите прочь!

— Нельзя быть таким невежей! — сказал тогда один из отроков. — Обожди здесь, пока о тебе доложат.

Но разве мог стерпеть подобное обхождение наш храбрый Сунь У-кун? Он грозно прикрикнул на привратников и вошел во дворец. Тут навстречу ему вышел сам Лао-цзюнь, и они столкнулись лицом к лицу.

Сунь У-кун изогнулся в низком поклоне, а затем сказал:

— О почтенный господин мой! Давно не имел чести видеть тебя.

Лао-цзюнь рассмеялся:

— Что же ты, обезьяна, не исполняешь своего долга? Почему не следуешь на Запад за священными книгами. И зачем тебя занесло сюда?

Сунь У-кун отвечал ему так:

Опасными, неведомыми тропами, Неторными путями сокровенными За книгами священными спешу. Мне в книгах тех большое утешение, Несут они отрадное волнение. Сними с пути преграду, я прошу!

Лао-цзюнь удивился:

— Какое я имею отношение к преграде, возникшей на пути в западные страны?

На это Сунь У-кун отвечал:

Со странами, буддистам всем известными, Шутить, поверь, совсем неинтересно мне. С волшебными чертогами небесными Я тоже не шучу. Но чудище торчит непоборимое Преградой на пути неодолимою. Где обитает эта тварь незримая? — Найти ее хочу!

Лао-цзюнь обиделся:

— Что за тварь такая может здесь быть у меня? Разве тебе неизвестно, что это место является обителью самых праведных отшельников?

Сунь У-кун смело вошел во внутренние покои, шаря своими острыми глазами. Он прошел целую анфиладу комнат и галерей и очутился на заднем дворе. Там он сразу же заметил, что ворота хлева распахнуты настежь, стойло для вола пустует, а отрок, стороживший хлев, сладко дремлет.

Сунь У-кун обратился к Лао-цзюню:

— Вол ушел из хлева, почтенный старец! Видишь, его нет в стойле!

Лао-цзюнь сильно встревожился и стал кричать:

— Эй! Куда девался вол? Когда он исчез?

От крика отрок сразу же очнулся, опустился на колени перед Лао-цзюнем и стал оправдываться:

— О мой отец! Прости меня, — умолял он. — Я нечаянно заснул и не знаю, когда пропал вол!

Лао-цзюнь принялся ругать его.

— Экий ты негодник! Как же ты посмел уснуть?

Отрок начал отбивать земные поклоны и честно признался:

— Я подобрал на полу пилюльку и проглотил ее. После этого меня стало неудержимо клонить ко сну.

— Вот оно что!—произнес Лао-цзюнь. — Это наверное из тех пилюль, которые я семь раз переплавлял в тигле несколько дней тому назад. Помню, помню, одна пилюлька упала на пол и куда-то закатилась. Ее-то ты, негодяй, и съел. А пилюли эти снотворные. Стоит проглотить одну и будешь спать без просыпа семь суток. Стало быть все эти дни вол находился без присмотра. Вот он и воспользовался удобным случаем и удрал на грешную землю. Сегодня как раз седьмой день.

Он сейчас же послал проверить, целы ли все волшебные талисманы и не захватил ли с собой чего-либо сбежавший вол.

— У него нет при себе никаких драгоценностей, кроме волшебного обруча, обладающего великой силой.

Лао-цзюнь поспешно стал проверять все свои сокровища, и оказалось, что не хватает браслета из алмазов.

— Ах ты, негодная скотина! — вскричал Лао-цзюнь, — украл мой алмазный браслет.

— Так вот, оказывается, какой у него талисман, — сказал Сунь У-кун. — С его помощью чародею и удалось одолеть меня. Многое он уволок этим обручем за все то время, пока резвился в низших сферах на грешной земле!

— А где он сейчас находится? — спросил Лао-цзюнь.

— В пещере на горе Золотой шишак, — отвечал Сунь У-кун. — Он уволок к себе моего наставника Танского монаха и мой железный посох с золотыми обручами. Там же находится волшебное оружие наследника небесного князя Вайсраваны, который помогал мне сражаться со злым дьяволом. Кроме того, чародей уволок все огненные доспехи и припасы властителя звезд Огненной доблести, которого я тоже просил помочь мне. Только правителю звезд Водной доблести удалось сохранить все свое оружие. Я обратился к Будде Татагате за помощью. Он дал восемнадцать крупинок пилюль бессмертия своим архатам, чтобы они засыпали ими чудовище, но эти крупинки тоже были похищены обру- чем и попали в пещеру. Вот сколько бед причинил этот негодный вол, и если ты, Лао-цзюнь, признаешь себя его хозяином, то придется тебе расплачиваться за его преступления. Знаешь, какую кару ты заслужил?

Лао-цзюнь задумался:

— Этот алмазный браслет помог мне пройти незамеченным через заставу Ханьгугуань, — проговорил он, — я с малых лет трудился над его изготовлением. Его не берет никакое оружие, ни огонь, ни вода. Хорошо, что он не украл мой волшебный веер из высушенного листа банана. Тогда и я не смог бы справиться с этой скотиной.

Тут Великий Мудрец Сунь У-кун возрадовался и последовал за Лао-цзюнем. Лао-цзюнь взял свой волшебный веер и, встав на благодатное облако, отправился в дальний путь вместе с Сунь У-куном. Обитель праведных небожителей осталась позади. Миновав Южные ворота неба, они направили облако вниз и достигли горы Золотой шишак. На одном из ее склонов они увидели восемнадцать праведных архатов, повелителей Грома и Молний, повелителей звезд Огненной и Водной доблести и небесного князя Вайсравану с наследным принцем, которые стали рассказывать обо всем, что произошло и что вам, читатель, уже известно. Затем Лао-цзюнь обратился к Сунь У-куну:

— Ну, Сунь У-кун! Сходи-ка еще раз и вызови эту скотину из пещеры, чтобы я мог увести ее к себе.

Сунь У-кун спрыгнул с вершины пика вниз и, очутившись прямо у пещеры, начал громко кричать и ругаться:

— Эй ты, толстобрюхая скотина! Живей выходи, сейчас я расправлюсь с тобой!

Привратники снова кинулись с докладом к своему повелителю. Злой дьявол заворчал:

— Этот разбойник опять кого-то привел с собой. Поспешно схватив свое длинное копье и волшебный обруч, он вышел из ворот.

Сунь У-кун стал осыпать его руганью:

— Дьявол ты этакий! Ну, уж на этот раз тебе несдобровать, настал твой смертный час! Стой, ни с места!

С этими словами Сунь У-кун стремглав подскочил к чудовищу, изо всей силы закатил ему звонкую оплеуху, а затем бы- стро отскочил и бросился бежать. Вращая свое копье, дьявол кинулся вдогонку, но вдруг услышал знакомый властный голос, прозвучавший с вершины горы:

— Вол! Почему ты не возвращаешься в свое стойло? Долго я буду ждать тебя?

Подняв голову, дьявол увидел своего повелителя Лао-цзюня и, дрожа всем телом от страха и ужаса, стал бормотать:

— Эта вороватая обезьяна хитрее всех на свете! Как это ей удалось найти моего повелителя и привести его сюда?!

Лао-цзюнь тем временем прочел какое-то заклинание и взмахнул своим волшебным веером. Чудовище сразу же выронило волшебный обруч и застыло на месте. Лао-цзюнь спустился, взял его за загривок, махнул своим веером, и чудовище сразу же приняло свой настоящий вид, превратившись в черного вола. Затем Лао-цзюнь взял обруч, дунул на него, и обруч превратился в кольцо. Лао-цзюнь продел кольцо в ноздри волу, снял с себя пояс, привязал его одним концом к кольцу, другой конец взял в руки и повел вола за собой.

С той поры волам стали продевать кольца в ноздри, а сами кольца получили название гость-молодчик.

Лао-цзюнь распрощался с небесными духами, оседлал черного вола и, подстегнув его, мигом очутился на облаке и вернулся в свою обитель. Он привязал вола в стойле и вознесся в свои чертоги в небесной сфере, где не ведают ни печали, ни ненависти.

Наконец-то Великий Мудрец Сунь У-кун вместе с небесным князем Вайсраваной и остальными небесными воинами проникли в пещеру, перебили всех оставшихся там бесенят, — их было больше сотни, — а затем каждый взял похищенное у него чародеем оружие. После этого Сунь У-кун поблагодарил всех, и небесный князь со своим сыном возвратились на небо, повелители Грома и Молний вернулись в свои владения, повелитель звезд Огненной доблести отправился на свое созвездие, повелитель звезд Водной доблести вернулся в Желтую реку, а праведные архаты отправились на Запад.

Когда все удалились, Сунь У-кун вошел в пещеру, освободил Танского монаха, Чжу Ба-цзе и Ша-сэна и достал свой железный посох. Трое освобожденных стали благодарить Сунь У-куна, а затем привели в порядок коня, собрали всю свою поклажу и покинули пещеру. Вскоре они вышли на большую дорогу и двинулись дальше на Запад. Не успели они пройти и нескольких шагов, как услышали громкие крики.

— О Танский монах! Отведай скромную трапезу, приготовленную для тебя!

У Танского монаха сердце замерло от страха.

Вам, читатель, конечно, неизвестно, кто звал Танского монаха. Если вы хотите об этом узнать, прочтите следующую главу.

pagebreak}

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ,

повествующая о том, как Танский монах, выпив воды, зачал и как затем ему удалось избавиться от дьявольского плода

Восемьсот добрых дел должен ты совершить И три тысячи тайных заслуг накопить, Злого недруга должен, как друга, любить, Что желаешь себе — должен ближним творить, — Лишь тогда ты исполнишь священную волю Будды, в Западном небе живущего, Лишь тогда ты познаешь блаженную долю Человека, законы блюдущего. Как ни билось чудовище, полное сил, Защищаясь коварством огня и воды, Зря пропали безумства его и труды: Лао-цзюнь всемогущий его покорил И, подобный орлу, в небеса воспарил; За собой, хохоча, от звезды до звезды Он вола упирающегося тащил.

Итак, мы остановились на том, что Танского монаха кто-то позвал. Оказалось, что это были духи: дух, почитаемый в этих краях, и дух — властитель горы Золотой шишак. Каждый из них держал в руках монашескую чашу для подаяний, сделанную из червонного золота.

— Святой отец! — кричали они. — Еду в этих чашах вымолил у добрых людей Великий Мудрец Сунь У-кун. Вы не послушались его чистосердечного совета, вот и попались в лапы злому чудовищу. Сколько хлопот вы доставили Великому Мудрецу?! Сколько горя и мучений он перенес! Но хорошо, что не напрасно: теперь он вас всех выручил из беды. Идите же сюда и закусите, а потом пойдете своей дорогой. Не отказывайтесь, так как этим вы обидите Сунь У-куна, который искренне и из почтения к вам собирал это подаяние!

Танский монах обернулся к Сунь У-куну и с чувством произнес:

— Я в неоплатном долгу перед тобой, ученик мой! Нет слов, чтобы выразить тебе мою благодарность. Знал бы я раньше про козни чудовища, не попал бы в такую беду!

— Скажу тебе, ничего не скрывая, наставник мой, — с жаром отвечал Сунь У-кун. — Лишь потому что ты не поверил мне, ты угодил в расставленную для тебя ловушку. Жаль, что столько страданий пришлось понапрасну пережить из-за этого! Очень жаль!

Тут в разговор вмешался Чжу Ба-цзе:

— О какой это ловушке вы говорите?

Сунь У-кун сразу же накинулся на него:

— Во всем виноват ты, негодяй, косноязычная тварь этакая! Из-за тебя нашему наставнику пришлось перетерпеть столько бед! А мне сколько было хлопот. Какую кутерьму я устроил! Поднял на ноги всех небесных полководцев, выпросил небесное войско, силы водной и огненной стихии, даже волшебные крупицы для пилюль бессмертия Будды. Но злое чудовище, пустив в ход свой волшебный обруч, уволокло к себе в пещеру и воинов и оружие. Будда тайно повелел своим праведникам архатам раскрыть мне тайну происхождения этого злого дьявола. После этого я обратился к Лао-цзюню, который укротил чудовище, оказавшееся черным волом.

Танский монах, внимательно слушавший Сунь У-куна, растроганно произнес:

— О просвещенный ученик мой! Все случившееся да послужит мне хорошим уроком. Обещаю впредь во всем слушаться тебя!

Вслед за тем все четверо разделили еду между собой и принялись есть. Еда была очень горяча и от нее валил густой пар.

Сунь У-кун удивился:

— Почему еда не остыла, ведь она так долго стояла на холоде?

Дух местности при этих словах опустился на колени и признался:

— Это я узнал, что ты, Великий Мудрец, завершил свой подвиг, и разогрел пищу.

Путники быстро поели, убрали чашки и распрощались с духом местности и горным духом.

Танский монах сам взобрался на белого коня, уселся в седло и перевалил через высокую гору.

Вот уж поистине, избавившись от волнений и забот, они спали и ели под открытым небом, всеми силами стремясь на Запад. Так шли они довольно долго и однажды почувствовали, что в воздухе запахло весной.

Как сладок щебет ласточки И крик веселой иволги! Жилье свое у притолоки Из глины лепит ласточка, Держась за ветку лапочкой Гнездо свивает иволга… Земля ростками нежными Как бы парчою убрана, И горы изумрудные Стоят стогами свежими; Сулят плоды несметные В ветвях тугие завязи, Чернеясь, словно записи, На свитке неба бледного; И облако беспечное Руном своим касается Вершины дуба вечного, В листву его вплетается… Под дымкой серебристою, Таясь от солнца знойного, Лежат луга цветистые И пастбища привольные, А кипарисы стройные Над ними гордо высятся…

Путники двигались все дальше и дальше:

Но вдруг перебежала им Дорогу речка малая, Как свет небесный чистая, Как ящерица быстрая.

Танский монах придержал коня и, осмотревшись вокруг, заметил на другом берегу несколько лачуг, выглядывавших из густой зелени ив.

Указывая на лачуги, Сунь У-кун сказал:

— Там, наверно, живет перевозчик.

— Пожалуй, ты прав, — отвечал Танский монах, — но нигде не видно лодки, вот почему я и не осмелился высказать такое предположение.

Чжу Ба-цзе снял с себя ношу и, обернувшись лицом к далекому селению, закричал изо всех сил:

— Эй, перевозчик! Подай сюда лодку!

После того как он прокричал несколько раз подряд, из густых ив, скрипя, выплыло судно. Оно быстро приближалось к берегу, и наши путники рассмотрели его:

Быстро волны рассекает шест короткий, Весла гладкие скользят по гребням пенным — Хороша раскрашенная лодка, Яркая, что камень драгоценный! Рулевой на ней, как видно, зоркий, В трудном ремесле своем умелый, Сидя в расписной своей каморке, Лодку он ведет рукою смелой. Пусть не ждут ее пути морские, Пусть ее дорога меньше, уже, Кораблей больших она не хуже, И, как им, ей не страшны стихии. С грозными, кипящими волнами, С шалостями северного ветра Справиться она всегда сумеет Легкою оснасткою своею, Прочными сосновыми шестами, Веслами из розового кедра. Но сейчас тот путь, что ей положен, Рулевому не стяжает славы! Этот путь нетруден и несложен, Он лежит у древней переправы, И любого, кто о том попросит, Лодка на тот берег перевозит.

Лодка вскоре пристала к берегу, и лодочник крикнул:

— Кому надо переправляться? Пожалуйте сюда!

Танский монах подъехал на коне поближе, чтобы посмотреть, каков из себя лодочник.

Мягким бархатным платком повязан, Поясом лоскутным подпоясан, В туфли шелка черного обут; Ватные штаны на нем в заплатах, Латанные полы у халата, Видно по рукам, что небогат он, Жесткие ладони знают труд; Сам он смуглолицый, седобровый, Тусклые глаза глядят сурово, Рот поджатый, узкий, словно щель, Но зато, когда промолвит слово, — Голос зазвучит, как птичья трель Или серебристая свирель.

— Ты перевозишь? — спросил Сунь У-кун, подойдя к лодке.

— Да, — отвечала женщина.

— А где же сам хозяин? Почему он послал тебя?

Женщина усмехнулась, но ничего не ответила. Сильными руками она перекинула сходни на берег. Первым на лодку взобрался Ша-сэн, который внес на палубу всю поклажу, за ним поднялся Танский монах, поддерживаемый под руку Сунь У-куном. Великий Мудрец, вспрыгнув на палубу, тотчас же прошелся по ней. Последним поднялся Чжу Ба-цзе, который вел за собой белого коня. Он убрал сходни, а женщина оттолкнула лодку шестом и взялась за весла. Вскоре они пристали к другому берегу.

Путники сошли с лодки. Танский монах велел Ша-сэну развязать узел, достать металлических и бумажных денег и отдать перевозчице. Женщина взяла деньги, даже не поинтересовавшись, сколько ей заплатили, и привязала лодку к колу, вбитому на берегу. Затем, посмеиваясь, она направилась к селению. Плененный удивительной прозрачностью и чистотой речной воды, Танский монах вдруг почувствовал жажду и крикнул:

— Чжу Ба-цзе, возьми чашку для подаяний и зачерпни воды. Я хочу пить.

— Мне тоже вдруг захотелось пить, — отвечал Дурень.

Он достал чашку и, зачерпнув до краев, протянул своему наставнику. Тот выпил почти половину и вернул чашку Чжу Ба-цзе. Дурень одним духом осушил ее до дна, а затем помог наставнику взобраться на коня.

Путники выбрались на дорогу, ведущую на Запад, и двинулись дальше. Не прошло и половины срока отбывания караульной стражи, как Танский монах вдруг почувствовал в животе сильные рези и громко застонал:

— Ох! живот болит!

Чжу Ба-цзе тоже стал охать:

— И у меня болит.

— Это у вас от холодной воды, — высказал предположение Ша-сэн. Не успел он договорить, как наставник начал кричать еще громче:

— Ой, как схватило! — вопил он.

Чжу Ба-цзе тоже страдал от нестерпимой боли. Между тем животы их на глазах раздувались, и, когда они мяли их, им казалось, что внутри перекатывается какой-то комок.

Танскому монаху стало совсем худо, но как раз в этот момент неподалеку от дороги они заметили небольшое селение и дерево, к вершине которого были привязаны два снопа соломы. Это означало, что в селении есть кабачок.

Тут Сунь У-кун обратился к Танскому монаху:

— Наставник!— сказал он, — нам повезло! Там есть кабачок. Сейчас мы добежим до него и попросим горячего отвара для вас, да заодно разузнаем, есть ли здесь лекарь, и возьмем у него лекарство.

Танский монах приободрился, подстегнул коня и быстро доехал до кабачка, где спешился. Он хотел было войти в помещение, но в дверях увидел пожилую женщину, которая сидела на куче сена и сучила пеньку.

Сунь У-кун подошел, поздоровался с ней и сказал:

— Мы, бедные монахи, идем из восточного государства Тан. Наш наставник, благочестивый Танский монах, названый брат самого императора. Переправляясь через речку, он выпил из нее воды и теперь у него начались сильные рези в животе.

Женщина почему-то рассмеялась и спросила:

— Из какой же это речки вы пили воду?

— Из той, что к востоку отсюда; вода в ней чистая, прозрачная.

Женщина засмеялась еще громче и проговорила сквозь смех:

— Вот потеха! Ну и потеха! Входите, я сейчас все вам расскажу.

Сунь У-кун подхватил под руку Танского монаха, а Ша-сэн поддержал Чжу Ба-цзе. Оба они с позеленевшими и перекошенными от боли лицами, хватаясь за живот и охая, вошли в убогий кабачок и уселись.

Сунь У-кун взмолился:

— Тетушка! Ты бы хоть сварила немного отвару моему наставнику. Мы отблагодарим тебя за это.

Но женщина и не подумала приготовлять отвар. Продолжая смеяться, она побежала на задний двор и крикнула:

— Идите сюда, взгляните, что здесь такое!

Громко топая ногами, вошли три женщины, на вид не очень пожилые, которые, увидев Танского монаха, сразу же стали смеяться. Сунь У-кун обозлился, гаркнул на них и так заскрежетал зубами, что те кинулись бежать, сбивая друг друга с ног. Сунь У-кун бросился вперед и задержал старуху, ту самую, которая сидела у дверей.

— Сейчас же готовь отвар, — приказал он, — не то я расправлюсь с тобой.

Женщина затряслась от страха и стала говорить:

— Господин хороший! Отвар не поможет. Отпусти меня, и я все тебе скажу.

Сунь У-кун отпустил женщину, и она начала рассказывать:

— У нас здесь страна женщин. Называется она женское царство Силян. Живут здесь только женщины, мужчин совсем нет. Вот почему мы так рады видеть вас. Не надо было вашему наставнику пить воду из реки. Ведь река эта называется рекой Матери и младенца. За столичным городом нашей страны есть почтовая станция, которую называют Встреча с мужским началом. За воротами станции бьет родник, который называется Родник, отражающий утробу. Обитательницам нашего царства, когда они достигнут двадцати лет, позволяется пить воду из реки Матери и младенца. После этого у них сразу же начинает болеть и пухнуть живот. Через три дня они отправляются к роднику и смотрят на свое отражение в воде. Если появляется двойная тень, значит, у них скоро будет ребенок. Ваш наставник попил воды из реки Матери и младенца, стало быть, и у него появился в животе зародыш. На днях ему придется рожать. Посудите сами, разве от этого горячий отвар поможет?

Танский монах, слышавший все, что сказала женщина, страшно испугался и, изменившись в лице, спросил:

— Братья мои! Что же делать, если это на самом деле так?

А Чжу Ба-цзе, корчась от боли, со стоном проговорил:

— О небо! Как же это будет! Откуда плод выйдет? Ведь мы мужчины!

Сунь У-кун, смеясь, сказал:

— Еще в старину люди говорили: «Когда тыква поспевает, она сама от стебля отваливается!» Настанет время, и где-нибудь меж ребер у вас образуется отверстие, и плод вылезет наружу.

Чжу Ба-цзе стал трястись от страха и поднял неистовый крик от сильного приступа:

— Конец, конец пришел! Умираю, ох, умираю!

Ша-сэн не мог удержаться от смеха и воскликнул:

— Братец мой! Перестань вертеться! А то повредишь себе что-нибудь, и роды будут неправильные. Чего доброго, наживешь себе послеродовую горячку.

Чжу Ба-цзе поверил и еще больше перепугался. Из глаз у него полились слезы, и он, вцепившись в Сунь У-куна, взмолился:

— Братец! Спроси эту бабу, не знает ли она повитух, сноровистых, с легкой рукою. Пусть приведет сюда. Уж очень сильно внутри бьется, да все приступами: это схватки. Должно быть, скоро буду рожать.

Ша-сэн опять засмеялся:

— Братец мой! Раз у тебя схватки, не ерзай, не то повредишь оболочку.

Танский монах громко застонал и обратился к женщине:

— Родная ты моя! Не найдется ли у тебя поблизости врачевательницы. Может, у нее есть снадобье, изгоняющее плод? Я пошлю своих учеников, чтобы они купили. Надо ведь что-нибудь делать.

— Ничего не поможет, — отвечала женщина, — никакое снадобье. Но вот что я вам посоветую. К югу отсюда, если идти по этой улице, будет гора, которая называется Освобождение от мужского начала. В ней есть пещера Гибель младенцев. Когда войдете в нее, увидите родник, Избавляющий от зачатия. Достаточно сделать один глоток, и вы избавитесь от плода. Но сейчас эту воду не так просто достать. В пещере вот уже несколько лет как поселился какой-то праведник, которого величают Истинным отшельником, исполнителем желаний. Пещеру, в которой он живет, называют Скит собора отшельников. Этот отшельник сторожит родник и даром воды не дает. Тот, кому понадобится эта вода, должен дать денег столько, сколько понадобилось бы на устройство свадьбы. Кроме того, отшельника надо угостить бараниной, вином и разными фруктами. Когда все это будет почтительно поднесено ему, он разрешит взять чашечку воды из родника. Но вам, странствующим монахам, это не по карману. Придется вам терпеть и родить младенцев, когда настанет время.

Однако Сунь У-куна рассказ старухи обрадовал, и он спросил ее.

— Тетушка! Далеко ли отсюда до той горы?

— Три тысячи ли, — отвечала женщина.

— Вот и отлично!— воскликнул Сунь У-кун. — Учитель! Теперь вам не о чем беспокоиться. Ждите меня здесь, а я живо доставлю вам воды из этого родника.

Обратившись к Ша-сэну, он добавил:

— А ты, братец, внимательно ухаживай за учителем. Если кто-либо из здешних обитательниц посмеет неучтиво отнестись к нему, пусти в ход прежнее твое средство: изобрази из себя тигра и напугай их как следует.

Ша-сэн пообещал исполнить все в точности.

В этот момент женщина протянула Сунь У-куну большую глиняную патру и сказала:

— Отправляйся с этой патрой. Наберешь побольше родниковой воды, чтобы и нам осталось на всякий случай.

Сунь У-кун взял патру, вышел из кабачка и, вспрыгнув на облако, умчался.

Женщина, увидев это чудо, поклонилась вслед улетающему Сунь У-куну и воскликнула:

— О небо! Этот монах умеет летать на облаках!

Затем она вошла в кабачок и позвала насмерть перепуганных женщин. Они все вместе опустились на колени перед Танским монахом, стали отбивать земные поклоны и величали его правед- ником и верным приверженцем Будды.

О том, как они приготовили пищу и угощали Танского монаха и его спутников, мы рассказывать не будем.

Между тем Великий Мудрец Сунь У-кун поднялся ввысь на облаке и вскоре увидел вершину горы. Он зацепился за нее краем облака и стал осматриваться вокруг. Гора была поистине удивительной красоты.

Вот послушайте:

Цветов небывалых на ней распростерся покров, Душистые травы ее пеленой устилали, Ручьи и потоки со склонов проворно сбегали, В себе отражая торжественный строй облаков. В ущельях и долах сплошною стеною вставали Свиваясь, сплетаясь, упругие стебли лиан, И пестрые птицы на все голоса распевали, И слышались крики снующих в ветвях обезьян. Над самой главой ее стаи гусей пролетали, Скрывались под сизою дымкой холмистые дали, Спешили олени пугливые на водопой, Раскрытыми ширмами горные кряжи стояли, И по ветру легкие пряди свои развевали Плакучие ивы, собравшись безмолвной толпой… На гору подняться неопытный сможет едва ли — Лишь сердцем отважный подъем одолеет крутой. Немногие гордой вершины ее достигали, Гранитных и гладких откосов касались ногой. Водой родниковой до блеска отточенный камень Красой своей радует взор, словно вспыхнувший пламень. Здесь отрока-служку увидишь ты ранней порой, Он бродит по рощам, шумящим листвою кудрявой, Сбирает отшельникам мудрым целебные травы На солнечном склоне и в спящей ложбине сырой. Здесь вечером встретишь, идущего горной тропой, С вязанкой большой на спине, старика лесоруба; Он хворост сухой вместе с сучьями свежими дуба Несет к очагу своему, возвращаясь домой. Когда же с отвесной вершины ты глянешь окрест — Во всю ширину и во всю глубину окаема — Поймешь ты тогда, что ни в странствиях дальних, ни дома, — Нигде ты не встретишь столь душу чарующих мест.

Великий Мудрец залюбовался прекрасным видом и вдруг заметил небольшую усадьбу на северном склоне горы. До его слуха донесся собачий лай. Сунь У-кун спустился с горы и направился к усадьбе. Чем ближе он подходил к ней, тем больше восхищался красотой пейзажа.

Представь себе, читатель, этот вид: Лачуги робко прилепились к скалам, Ручей в овраге плещет и журчит, Горбатый мостик над ручьем стоит, Бредет с полей тихонько люд усталый, Лохматые собаки за плетнем Уныло лают, охраняя дом…

Вскоре Сунь У-кун подошел к воротам усадьбы и тут, у самого входа, увидел старца, который сидел на круглой циновке, поджав под себя ноги. Великий Мудрец поставил патру наземь, подошел поближе и вежливо поздоровался. Старец учтиво ответил ему на поклон и спросил:

— Откуда изволили прибыть и по какому делу пожаловали?

— Я — бедный монах, —отвечал Сунь У-кун, — сопровождаю Танского монаха — посланца великого Танского императора, повелителя восточных земель. Этот монах направляется на Запад за священными книгами. И вот сейчас он, по неведению своему, выпил воды из реки Матери и младенца и почувствовал сильную боль в животе. Живот у него вздулся. Местные жители говорят, что в скором времени ему придется рожать и что никакое снадобье не поможет. Однако я узнал, что есть гора, которая называется Освобождение от мужского начала, в горе этой пещера Гибель младенцев, а в пещере — родник, Избавляющий от плода. Вот почему я и явился на эту гору. Мне бы очень хотелось повидаться с хозяином пещеры Истинным отшельником — исполнителем желаний и попросить у него немного водицы из этого родника, чтобы спасти от беды моего наставника. Очень прошу тебя, почтенный старец, указать мне, куда идти.

Старик рассмеялся и сказал:

— Пещера, которую ты ищешь, здесь как раз и находится, только теперь она называется по-другому: «Скит собора отшельников». А я не кто иной как старший ученик и последователь Истинного отшельника—исполнителя желаний. А тебя как звать? Скажи мне, чтобы я мог как следует доложить о твоем прибытии.

Сунь У-кун с важностью отвечал:

— Я старший ученик и последователь моего духовного наставника Танского монаха по прозванию Трипитака. Зовут меня Сунь У-кун.

— Ну, а где твои дары, вино и яства?— спросил старец.

— Я — странствующий монах, — отвечал Сунь У-кун, — откуда же у меня деньги, чтобы подносить подарки?

Старик рассмеялся:

— Я вижу, ты совсем глуп! Мой учитель охраняет воды родника и никому не раздает их даром. Возвращайся скорей и раздобудь дары, тогда я доложу о тебе моему покровителю. Если же не можешь, ступай обратно и забудь думать о водице.

Но Сунь У-кун решительно воспротивился:

— Человеческие чувства сильнее высочайшего указа. Ступай к своему господину и назови ему мое имя. Я уверен, что он благороден и предоставит мне весь родник.

Привратнику ничего не оставалось, как отправиться с докладом.

А Истинный отшельник в это время как раз играл на лютне.

Привратник подождал, пока он закончит, после чего подошел к нему и сказал:

— Наставник! Там у ворот стоит какой-то монах, он называет себя последователем и учеником Танского монаха Сюань-цзана и говорит, что зовут его Сунь У-куном. Он хочет просить у тебя воды из родника для своего учителя.

Отшельник вначале слушал его равнодушно, но когда услыхал имя Сунь У-куна, так сразу же вскипел гневом и злобой. Порывисто вскочив, он положил лютню, снял с себя простую одежду, облачился в рясу, взял свой чудесный крючок, при помощи которого мог исполнить любое желание, и вышел из ворот скита.

— Где здесь Сунь У-кун? — прозвучал его громкий голос.

Сунь У-кун обернулся и увидел отшельника.

Шапка в блистающих звездах переливалась на нем, Так она дивно сверкала, словно горела огнем. Был он в пурпурной рясе, из-под которой видны Были туфли узорные и бархатные штаны. Пояс из самоцветов радугой играл, Жаркой полосою стан его обвивал. Крепко в руке держал он свой волшебный крючок, Чье острие шевелилось, как пламени язычок. Из-под бровей косматых прямо смотрел в упор, Точно у феникса-птицы, яркий и ясный взор. Цвет его уст спелый напоминал гранат, Зубов его острых, белых виден был ровный ряд. Медью и бронзой сияла рыжая борода, Словно с лица стекала огненная вода… Весь он, от звездной шапки до туфель из алой парчи, Казался пронизан светом, словно костер в ночи. Oн полководца Вэня напоминал собой, С виду такой же свирепый, только в одежде иной.

Сунь У-кун сложил руки, поклонился отшельнику и смиренно произнес:

— Я — бедный монах и зовут меня Сунь У-кун.

Отшельник рассмеялся и спросил:

— Скажи по совести, ты настоящий Сунь У-кун или только прикрываешься его именем?

Сунь У-кун обиделся.

— Учитель, — проговорил он, — зачем ты так говоришь? Ты ведь знаешь изречение: «Достойный муж никогда не меняет ни имени, ни фамилии». Как это я, Сунь У-кун, стану выдавать себя за Сунь У-куна?

— А ты меня знаешь?— спросил отшельник.

— С того времени, как я вступил на путь Истины, — отвечал Сунь У-кун, — принял закон Будды и пустился в дальний путь, я отдалился от своих старых друзей. Но тебя я совсем не знаю. Лишь недавно я услыхал от жителей селения, расположенного западнее реки Матери и младенца, что зовут тебя Истинным отшельником — исполнителем желаний.

— У каждого из нас свой путь, — отвечал отшельник, — я посвятил свою жизнь познанию Истины. — Чего же ради ты явился ко мне?

— Я явился к тебе только потому, — молвил Сунь У-кун, — что мой наставник по неведению выпил воды из реки Матери и младенца, после чего в животе у него начались боли и завязался плод. Мне нужно получить у тебя всего лишь чашку родниковой воды, чтобы избавить моего наставника от беды.

Отшельник нахмурился и спросил:

— Верно ли, что твой учитель — Танский монах Сюань-цзан?

— Истинная правда, — отвечал Сунь У-кун.

Тут отшельник заскрежетал зубами и с яростью произнес:

— Не ты ли вместе с твоим учителем как-то повстречался с великим князем по прозванию Мудрый младенец?

— Да, верно, — отвечал Сунь У-кун, — это прозвище Красного младенца из пещеры Огненных облаков, что у горного потока Высохшей сосны на горе Воплей. А почему ты спрашиваешь о нем?

— Он — мой племянник, — сказал отшельник. — Я ведь прихожусь родным братом князю с головой быка — Ню Мо-вану. Недавно мне передали весть о том, что некий злой обидчик Сунь У-кун, последователь и старший ученик Танского монаха, погубил моего племянника. Я не знал, где мне найти тебя и отомстить за него. Но вот ты сам ко мне явился, да еще требуешь воды!

— Вы заблуждаетесь, — проговорил Сунь У-кун сквозь смех, а затем перешел на фамильярный тон. — Мы с твоим почтенным братом большие друзья. Мало того, в дни моей юности я побратался с ним и признал его своим седьмым братом. Ты прости, что я ни разу не засвидетельствовал тебе своего почтения. Я просто не знал, где ты живешь. Могу тебя обрадовать: твой уважаемый племянник ныне находится в услужении у бодисатвы Гуаньинь и получил прозвище Шаньцай. Нам теперь не дотянуться до него, так в чем же ты меня обвиняешь?

— Замолчи, негодная обезьяна!— крикнул отшельник. — Ты еще зубы мне заговариваешь своими хитрыми речами! Что, по-твоему, лучше: быть на положении раба в чьем-то услужении или быть князем в своих владениях? Негодяй ты! Вот я сейчас хвачу тебя своим крючком!

Но Великий Мудрец Сунь У-кун отразил удар своим посохом и продолжал примирительным тоном:

— Учитель! Зачем затевать драку? Дай мне набрать родниковой воды, и мы разойдемся подобру-поздорову.

— Вот еще чего захотел! Я тебе так всыплю, что своих не узнаешь! Выходи! Если устоишь против меня в трех схватках, то, так и быть, получишь воды. А нет, так я тебя всего изрублю на мелкие кусочки и хоть этим отомщу за своего племянника.

Тут Сунь У-кун вышел из себя и, ругая отшельника последними словами, крикнул:

— Ну, держись, негодяй, сейчас я с тобой разделаюсь, костей не соберешь. Гляди, какой у меня посох!

Отшельник замахнулся своим волшебным крючком, послушным всем его желаниям, и вот у Скита собора отшельников разгорелся бой. Что это был за бой!

Праведный Танский монах испил по ошибке воды, От коей в утробе его завязался бесовский плод. Страшный зародыш во чреве его растет, Как же избавиться праведнику от беды? Спутнику своему помочь Сунь У-кун решил: К отшельнику за советом доверчиво он пошел, Не зная, что тот отшельник оборотнем был: Целебную воду он ревниво от всех хранил, Чтоб страждущий никогда к ней доступа не нашел. Если вначале учтиво повел Сунь У-кун разговор, То вскоре он понял, какой пред ним собеседник стоял, Гнев на волшебника злого тогда Сунь У-куна объял — Оба противника тотчас вступили в жестокий спор: Один за наставника жаждой отмщенья пылал, Другой за племянника тут же врага проучить хотел. Каждый из них был властен, телом силен и смел, Каждый из них в сраженьях одни лишь победы знал. Оборотень-отшельник не выпускал из рук Свой, скорпиону подобный, остро отточенный крюк, Но Сунь У-кун, железной палицей вооружен, Грозным видом отшельника не был ничуть устрашен, И, размахнувшись, с силой удар он нанес ему вдруг. Тут борьба разыгралась невиданная досель, Встретились в поединке быстрый посох и крюк! Крюк в руке чародея сделал стремительный круг, Как ядовитая гадина, жалит и жалит вновь, Палица безотказная бьет, попадая в цель, С каждым ее ударом враг проливает кровь. Жизни своей решили противники не жалеть, Жизни чужой решили противники не щадить. Оборотень тщится недруга победить, Царь обезьян старается недруга одолеть.

Противники схватывались уже раз двадцать, и отшельник, наконец, почувствовал, что ему не одолеть Сунь У-куна. Тут наш Великий Мудрец еще больше распалился и стал еще ожесточеннее бить отшельника посохом. Удары сыпались градом. Наконец отшельник обессилел и, волоча за собою волшебный крючок, бросился бежать.

Сунь У-кун не стал его преследовать, а устремился в пещеру, чтобы добыть чудодейственной воды. Однако оказалось, что вход в пещеру наглухо закрыт. Великий Мудрец не растерялся: держа в руках патру, он напряг все силы, ударом ноги вышиб дверь и вошел внутрь пещеры. Каково же было его изумление, когда он увидел отшельника, притаившегося за решёткой у самого родника. Сунь У-кун окликнул его и замахнулся посохом, но отшельник успел отскочить и скрылся в глубине пещеры. Сунь У-кун нашел бадью и собрался было спустить ее вниз, чтобы зачерпнуть воды, но в этот миг перед ним опять появился отшельник, который взмахнул своим крючком, зацепил Сунь У-куна за ногу и бросил его наземь. Сунь У-кун ушиб челюсть, однако, превозмогая боль, приподнялся с земли и нацелился в отшельника посохом, но промахнулся. Тот успел отскочить в сторону и, потрясая своим крючком, воскликнул:

— Посмотрим, удастся ли тебе зачерпнуть воды!

— Подойди, подойди, — крикнул Сунь У-кун. — Я тебя, негодяя, забью до смерти!

Но отшельник и не думал подходить, он только старался всячески помешать Сунь У-куну набрать воды из родника. Великий Мудрец, не сводя глаз с противника, держал посох наготове, а свободной правой рукой пытался спустить бадью вниз. Отшельник уже в который раз пускал в ход свой крючок. Сунь У-кун увидел, что одной рукой ему не справиться. Отшельник ловким ударом крючка опять зацепил его за ногу и протащил по земле, причем бадья и веревка сорвались с ворота и упали в родник.

Поднимаясь с земли, Сунь У-кун стал еще больше браниться:

— Вот негодяй! Мерзавец!

Вращая посох обеими руками, он стал наносить удары куда попало. Но отшельник успел скрыться и не показывался. Сунь У-кун опять собрался было доставать воду, но бадья уже утонула, и он не знал, как быть. К тому же он опасался, что отшельник опять появится и начнет ловить его своим крючком.

— Придется сходить за подмогой, — решил Сунь У-кун.

Он выбежал из пещеры и вскочил на облако, которое быстро доставило его к околице того селения, где остался Танский монах с Чжу Ба-цзе и Ша-сэном.

— Ша-сэн!— громко позвал Сунь У-кун.

Между тем Танский монах стонал от нестерпимой боли, Чжу Ба-цзе тоже мучился. Услышав голос Сунь У-куна, они обрадовались.

— Ша-сэн! Ша-сэн! Выходи скорей! Сунь У-кун вернулся! — кричали они.

Ша-сэн поспешно побежал к околице навстречу Сунь У-куну.

— Ну как, братец? Достал чудодейственной воды?

Сунь У-кун, не отвечая ему, пошел к Танскому монаху и рассказал ему все, что было. Танский монах выслушал, и слезы потекли у него из глаз.

— Братья мои! — проговорил он сквозь слезы, — что же будет?

— Я решил взять с собой Ша-сэна, — сказал Сунь У-кун. — Пока я буду драться с этим негодяем, Ша-сэн сможет набрать воды и доставить ее сюда.

— Если вы покинете нас, больных, — проговорил Танский монах, — кто будет ухаживать за нами, кто защитит нас?

Хозяйка, находившаяся тут же, сказала:

— Почтенный архат, праведный последователь Будды! Ты не беспокойся. Тебе твои ученики не понадобятся: я позабочусь о вас обоих. Как только ты появился у нас, мы сразу же прониклись чувством любви к тебе. А когда увидели, что твой ученик обладает способностью летать на облаках, поняли, что ты настоящий бодисатва. Уверяю тебя, что здесь никто не посмеет причинить ни тебе, ни твоим ученикам никакого зла.

Тут Сунь У-кун не сдержался и фыркнул:

— Разве бабы могут кого-нибудь обидеть?

Женщина еще приветливее улыбнулась и проговорила:

— А вам все же повезло, что вы ко мне пришли! Если бы попали в соседний дом, вам бы несдобровать!

Чжу Ба-цзе, превозмогая боль, переспросил ее:

— Несдобровать? Что это значит?

— В нашем доме, — отвечала женщина, — наберется пять едоков, но все они уже в летах, пожилые. Мы уже не помышляем о тех усладах, которые совершаются при легком ветерке и сиянии луны. Вот почему никто из нас не станет посягать на вас. Но если бы вы остановились в соседнем доме, где живет много женщин самых различных возрастов, я уверена, что ни одна из тех, что помоложе, не оставила бы вас в покое! А в случае отказа с вашей стороны, вам стали бы мстить и погубили бы вас, содрали бы с вас мясо, а из вашей кожи сделали бы себе ладанки для благовоний.

— Меня бы они не тронули, — сказал Чжу Ба-цзе. — У иных кожа, может, и годится для ароматических ладанок, а ведь я из породы свиней, — как ни счищай кожу, от сала все равно будет пахнуть.

Сунь У-кун стал подсмеиваться над ним.

— А ты не хвастайся, — сказал он, — не трать зря силы. Побереги их до родов.

Женщина вмешалась в их разговор и сказала решительным тоном:

— Не надо мешкать, а то поздно будет! Побыстрее отправляйтесь и принесите воды!

— Есть ли у тебя в доме бадья?— спросил Сунь У-кунь. Одолжи, пожалуйста!

Женщина поспешила во внутреннее помещение и вскоре вернулась с бадьей в руках. Кроме того, она дала еще длинную веревку.

Ша-сэн забрал бадью и веревку и сказал:

— Дай еще одну, а то боюсь, что колодец глубокий и одной веревки не хватит.

Женщина принесла еще веревку. После этого Сунь У-кун вместе с Ша-сэном вскочили на облако и отправились в путь. Не прошло и часа, как они прилетели к горе Освобождение от мужского начала. Прижав книзу один конец облака, они опустились прямо у входа в скит.

— Возьми бадью и веревки, — приказал Сунь У-кун Ша-сэну, — спрячься в сторонке где-нибудь поблизости и жди, покуда я затею бой с этим отшельником. Когда же увидишь, что бой в самом разгаре, беги в пещеру, набери воды и сейчас же возвращайся.

Ша-сэн пообещал исполнить все в точности.

Подняв посох над головой, Сунь У-кун приблизился ко входу в пещеру и громко крикнул:

— Отворяй! Отворяй!

Увидев Сунь У-куна, привратник бросился к своему господину.

— Наставник!—испуганно сказал он. — Сунь У-кун опять явился.

Отшельник пришел в неописуемую ярость.

— Негодный Царь обезьян! Давно я слыхал о его могуществе, а сейчас убедился в том, что правду о нем говорят. Против его посоха поистине трудно устоять.

Привратник стал успокаивать отшельника:

— Наставник мой! Да и ты по могуществу не уступишь ему. Ты вполне достойный соперник!

— Молчи лучше!— прервал его отшельник. — Ведь он оба раза выиграл битву.

— Ну и что же? Это лишь потому, что он свиреп. Зато ты дважды сбивал его с ног своим волшебным крючком, когда он пытался доставать воду. Вот и выходит, что силы у вас равны. Ведь он так и ушел ни с чем. А теперь пришлось, видно, ему затаить обиду и явится на поклон, потому что плод созрел и Танский монах не в силах больше выносить мучений. Уверяю тебя, что он обманет надежды своего наставника и ты выйдешь на сей раз победителем!

Эти слова обрадовали отшельника; он почувствовал прилив сил, какой бывает при наступлении весны. Распрямившись и приняв грозный вид, отшельник выставил вперед свой волшебный крючок, вышел за ворота и крикнул:

— Ах ты, подлая обезьяна! Зачем ты снова явилась сюда? Что тебе надо?

Сунь У-кун коротко ответил:

— Я явился лишь затем, чтобы взять воды, — больше ничего мне не надо.

— Разве ты не знаешь, что я хозяин родника? — отвечал отшельник. — Даже самому императору и его сановникам, если они не попросят как следует и не предложат подарков, яств и вина, я не дам ни капли воды. А уж тебе, моему врагу, да еще явившемуся сюда с пустыми руками, я и подавно ничего не дам.

— Значит, не дашь? — спросил Великий Мудрец ледяным тоном.

— Не дам! Ни за что не дам, — решительно произнес отшельник.

Сунь У-кун крепко выругался и добавил:

— Не дашь воды, так я угощу тебя своим посохом.

С этими словами Сунь У-кун бросился на отшельника, — куда девался его важный вид, — и, ни слова не говоря, изо всех сил стал колотить своим посохом, стараясь угодить отшельнику в голову. Но тот все же успел отскочить в сторону и поспешно пустил в ход свой крючок. На этот раз произошел еще более яростный бой.

Вот послушайте:

Тот, что с железным посохом, ястребом нападал, Тот, что с крюком волшебным, коршуном налетал. Был одному племянник, другому — наставник мил, Один за друга сражался, другой — за родича мстил. Ненавистью объяты, злобой опалены, Оба противника были в гневе своем страшны. Прах из-под ног их вился, дымным столбом вставал, Черной тучей клубился и небосвод закрывал. Мраком ночным оделась Западная сторона, Спрятало солнце лик свой и не взошла луна. Только сильнейший может слабого победить, Только слабейший может сильному уступить. Как же достичь победы, ежели силы равны, Если единой мощью соперники наделены? Яростью ослепленный, один кидается в бой, Хитрость свою и ловкость зовет на помощь другой… Но не отступит сила перед ловкостью ни на шаг, И головы не склонит перед противником враг. Шуму борьбы внимая, замерло все вокруг, Колотит тяжелый посох, жалит проворный крюк! Клики бойцов подобны звукам медной трубы, Ветер от их дыханья валит в лесу дубы, Эхо грохочет в скалах, гром гремит в горах, Духов тоска терзает, демонов гложет страх… Злое безумство боя высится до небес, Заполонив только собою тысячи ли окрест… В каждом ударе силы черпает Сунь У-кун, Но от него в упорстве не отстает колдун! Верит ли чарам черным борющийся злодей, Или таит тревогу в черной душе своей? Коль не на жизнь, а на смерть ведут противники бой, Должен один погибнуть, торжествовать другой. Кто же у них сумеет жизнь свою уберечь? Кому же из них придется в землю сырую лечь?

Прыгая и притопывая, противники все дальше и дальше отступали от входа в пещеру, и теперь уже бились на склоне горы, где мы их пока и оставим.

Между тем Ша-сэн с бадьей и веревками шмыгнул в дверь, но ему преградил дорогу к роднику привратник.

— Ты кто такой?— закричал он. — Кто позволил тебе войти сюда и брать воду?

Ша-сэн поставил бадью с веревкой наземь, достал посох, укрощающий злых бесов, и, не говоря ни слова, стал бить привратника по голове. Тот не успел увернуться и повалился на землю с перебитым левым плечом, катаясь от боли. Тогда Ша-сэн стал бранить его:

— Я бы мог забить тебя до смерти, — орал он, — но щажу лишь потому, что ты имеешь человеческий облик, убирайся отсюда и не мешай мне: я хочу достать воды из родника!

Привратник пополз в глубь пещеры, причитая и охая от боли. А Ша-сэн тем временем опустил бадью в родник и, зачерпнув воды до краев, вышел из пещеры и вскочил на облако. Пролетая мимо сражающегося Сунь У-куна, он крикнул ему:

— Братец! Пощади его! Я достал воды.

Сунь У-кун услышал и, отразив посохом удар волшебного крючка, сказал отшельнику:

— Я готов биться с тобой не на жизнь а на смерть, но ты ведь ни в чем не провинился передо мною и, кроме того, я пощажу тебя ради твоего брата — Князя с головой быка. Первый раз, когда я пришел сюда, ты дважды своим волшебным крючком помешал мне набрать воды. Зато теперь я тебя перехитрил, выманил из пещеры, как охотник выманивает тигра из логова. Пока мы с тобой бились, один из учеников моего наставника успел проникнуть в пещеру и набрать воды. Будь уверен, что если бы я обратил все свое волшебство против тебя, то будь ты не один, а десять таких, как ты, чародееев-отшельников, все равно всех бы вас забил до смерти. Но, право, я лучше сохраню тебе жизнь. Живи, сколько тебе суждено, но, смотри, не смей больше поступать так с теми, кто будет просить у тебя чудодейственной воды.

Однако чародей-отшельник не отличал добра от зла. Он продолжал махать крючком, а затем неожиданно хлестнул Сунь У-куна крючком по ногам. Но тот успел подскочить и бросился на отшельника с криком: «Стой! Не уйдешь!» Не успел чародей опомниться, как Сунь У-кун одним ударом сшиб его с ног. Тогда Великий Мудрец вырвал у него волшебный крючок, разломал его пополам, а затем еще раз на четыре части. Швырнув их наземь, он закричал на отшельника:

— Скотина ты этакая! Будешь еще безобразничать?

Дрожа от страха и превозмогая стыд, отшельник молчал. Тогда Сунь У-кун громко расхохотался, вскочил на облако и улетел. О том, что произошло, сложены стихи:

Пусть будешь ты трудиться без конца, Не выплавить тебе чистейшего свинца, Коль настоящей не возьмешь воды. Плодов не принесут твои труды. Не испарится ртуть блестящая бесследно, Коль настоящей не найдешь воды И не добавишь в сплав в количестве потребном. Не обладают материнским свойством Свинец тяжелый и живая ртуть, Но киноварь таит бессмертья суть В своем чудесном и таинственном устройстве. Напрасно принял небывалый плод В утробе мужеской обличие людское, Окажет мать-земля содействие благое И снадобья в себе целебные найдет. Мудрец свое исполнил назначенье: В коварных помыслах, делах удостоверясь, Он растоптал злокозненную ересь, Установил основы верного ученья.

На благодатном луче Великий Мудрец быстро догнал Ша-сэна. Радостные и довольные тем, что удалось раздобыть чудодейственной воды, они вернулись в селение и на облаке спустились вниз.

Чжу Ба-цзе с нетерпением ожидал их, прислонившись к притолоке. Он громко стонал. Живот его стал еще огромнее. Сунь У-кун подкрался к нему и спросил:

— Ну, когда тебе родить, Дурень?

Чжу Ба-цзе вздрогнул от неожиданности.

— Не надо так шутить, брат мой, — проговорил он. — Принес водицы?

Сунь У-кун хотел было еще посмеяться над Дурнем, но тут подошел Ша-сэн:

— Принесли воду, принесли! — со смехом возвестил он.

Танский монах, превозмогая боль, принялся благодарить:

— Сколько хлопот я причинил вам, братья мои, — говорил он, извиняясь.

Женщины тоже обрадовались и, не переставая кланяться,- говорили:

— О бодисатва! Вот уж поистине редко встретишь таких людей!

Одна из женщин поспешно достала маленькую фарфоровую чашечку с рисунками, зачерпнула полчашечки воды и подала Танскому монаху.

— Возьми, почтенный наставник! — проговорила она. — Пей потихоньку: как только допьешь, так сразу же плод растворится.

Чжу Ба-цзе перебил ее:

— Что мне чашечка, давайте всю бадью, я разом выпью.

— Ты что? — всполошилась женщина. — Разве можно? Ты меня до смерти перепугал! Ведь если выпить целую бадью, то все нутро и кишки растворятся.

Чжу Ба-цзе испугался и перестал шуметь, скромно испив пол чашечки чудодейственной воды.

Прошло времени ровно столько, сколько требуется, чтобы съесть плошку горячей пищи, и животы у обоих стало сводить от боли. Послышалось громкое урчание, раза три, а то и больше. После этого Чжу Ба-цзе не удержался, и у него полило и спереди и сзади. Танский монах собрался было удалиться в укромное место, но Сунь У-кун остановил его:

— Наставник! Не выходи на двор, не то тебя ветром продует и схватишь послеродовую горячку.

Женщина поспешно принесла два чистых ведра и предложила обоим воспользоваться ими для своих нужд.

Прошло немного времени, обоих пронесло по нескольку раз, и тогда лишь боль утихла, а животы опали.

Женщина сварила жидкий рисовый отвар и дала больным поесть.

— Тетушка!—сказал Чжу Ба-цзе — Я совершенно здоров, и мне этот отвар ни к чему. Ты лучше согрей воды и дай мне обмыться, а то стыдно садиться к столу в таком виде.

Тут Ша-сэн начал отговаривать его:

— Брат мой! Нельзя тебе мыться. В течении месяца после родов не следует мочить тело, а то можно заболеть.

Чжу Ба-цзе стал возражать:

— Да разве это роды? Просто выкидыш, — говорил он, — чего там бояться? Хоть бы грязь смыть.

Тем временем женщина согрела воды и обмыла обоим пострадавшим руки и ноги. После этого Танский монах выпил две чашечки рисового отвара, а Чжу Ба-цзе одним духом проглотил плошек десять, а то и больше, и все просил прибавки.

Сунь У-кун стал подсмеиваться над ним:

— Нечего тебе объедаться, обжора ты этакий! Меньше ешь, а то опять у тебя брюхо станет похожим на мешок с песком!

Однако Чжу Ба-цзе не обращал внимания.

— Ничего, ничего! — говорил он, уплетая за обе щеки. — Чего мне бояться, я ведь не свинья-матка!

Женщины снова принялись за стряпню.

Пожилая женщина обратилась к Танскому монаху:

— Почтенный наставник! — вежливо произнесла она, — подари нам оставшуюся чудодейственную воду.

Сунь У-кун не удержался и снова пошутил:

— Эй, Дурень! Будешь еще пить воду? — крикнул он Чжу Ба-цзе.

— А зачем?— отозвался тот. — У меня живот больше не болит, думаю, что и плода не осталось. Теперь уж все прошло, и вода не нужна.

— Ну, раз так, — сказал Сунь У-кун, обращаясь к женщинам, — дарю вам эту целебную воду.

Пожилая женщина поблагодарила Сунь У-куна и, перелив оставшуюся воду в глиняный чан, закопала его в землю на заднем дворе.

— Теперь этой воды нам хватит до конца жизни, — сообщила она своим подругам, и все они возликовали.

Когда еда поспела, женщины накрыли на стол и пригласили Танского монаха и его учеников покушать. После трапезы все отправились на отдых.

На другой день, как только рассвело, наставник и его ученики отблагодарили гостеприимных женщин и покинули селение. Сюань-цзан взобрался на белого коня, которого вел под уздцы Чжу Ба-цзе, Ша-сэн взвалил на спину поклажу, а Великий Мудрец Сунь У-кун шел впереди, указывая путь.

Очищены от ереси словесной, Избавлены от мерзости телесной. От гнусного плода освободив утробу, Отбросив суету, волненье и тревогу, Вновь следуют они своей дорогой…

О том, не приключилось ли с нашими путниками еще чего-нибудь в женском царстве, вы узнаете, прочитав следующую главу.

pagebreak}

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ,

в которой рассказывается о том, как праведный монах попал в столицу женского царства, и о том, как смышленая обезьяна придумала избавление от женских соблазнов

Итак, мы рассказали вам о том, что Танский монах и его спутники покинули гостеприимное селение и направились на запад. Не прошли они и сорока ли, как достигли пределов столицы женского царства Силян. Танский монах, ехавший верхом, первый увидел городские стены и, указывая на них, обратился к Сунь У-куну:

— Мы приближаемся к городу, — сказал он. — Уже отсюда слышно, какой он шумный. Видимо, это главный город женского царства Силян. Будьте начеку и ведите себя по всем правилам приличия. Ни в коем случае не допускайте разнузданности и легкомыслия, чтобы не уронить свое монашеское достоинство.

Все трое обещали строго соблюдать его приказание.

Вскоре они прибыли к восточной заставе города. Все, кто попадался им на пути, были в длинных юбках и коротких кофтах, с напудренными лицами и напомаженными волосами. Вскоре они убедились, что здесь и старые и малые — все поголовно женщины. По обеим сторонам улицы шла бойкая торговля на лотках. Завидев проходивших мимо четверых монахов, и торговки и покупательницы разом захлопали в ладоши и стали весело кричать:

— Людское семя явилось! Людское семя явилось!

Эти крики всполошили Танского монаха, который протискивался сквозь толпу. Но не тут-то было. Женщины запрудили всю улицу. Кругом раздавались веселые голоса, смех, шутки. Чжу Ба-цзе стал зычным голосом кричать, чтобы рассеять толпу.

— Продается свинья! Продается свинья! Я и есть свинья, которая продается!

Сунь У-кун остановил его:

— Братец! Перестань молоть чепуху. Лучше покажи им свою настоящую рожу да напугай их.

Чжу Ба-цзе два раза мотнул головой, поставил торчком свои уши, огромные, как листья лопуха, зачмокал своими вытянутыми губами, величиной с листья лотоса, и так страшно захрюкал, что женщины от страха шарахнулись в сторону, а некоторые даже попадали на землю и поползли.

Вот вам, читатель, стихи, которые подтверждают наш рассказ:

Долгий и трудный путь, которым праведник шел, В дивное царство Силян его наконец привел Что же за чудо-чудное встретил он в царстве том? То, что мужчин там не было, — один только женский пол! Люди, что жили в хижинах, что населяли дворцы, Будь то правители, воины, ремесленники иль купцы, — Все были рода женского, все — в нарядах цветных, В юбках ходили каменщики, пахари и кузнецы. Бабочкам пестрым подобные в нежной своей красе, Высыпали на улицу жительницы все: Верно, пали бы путники жертвою женских чар, Если б не облик пугающий, принятый Чжу Ба-цзе!

Испуганные женщины больше не осмеливались приближаться к путникам и лишь издали наблюдали за ними. От страха одни из них щипали руки и терли бока, другие трясли головой или кусали ногти. Они стояли плотными шеренгами по краям улицы, преисполненные страха и трепета, и не сводили любопытных глаз с Танского монаха.

Сунь У-кун тоже принял безобразный облик и, пугая женщин, пробивал дорогу в толпе. Ша-сэн превратился в тигра и поддерживал своих спутников. Чжу Ба-цзе, ведя за собой коня, выпятил морду и хлопал ушами. Так наши странники двигались вперед, как вдруг увидели ровный ряд домов. То были торговые ряды, лабазы с солью и крупой, там же находились чайные и питейные заведения, таможня со сторожевой вышкой, где били в барабаны и трубили в рога, склады для товаров, беседки, украшенные флагами, постоялые дворы с расшитыми занавесками на раскрытых дверях.

Наставник и его ученики завернули за угол, но им неожиданно преградила путь какая-то женщина-чиновник, которая властным тоном сказала:

— Путникам из дальних стран не дозволяется самовольно входить в городские ворота. Пожалуйте в помещение почтового стана, где ваши имена запишут в книги, доложат о вашем прибытии государыне, проверят ваше дорожное свидетельство и тогда только разрешат дальнейший путь.

Танский монах слез с коня и стал осматривать все вокруг.

Он увидел здание ямыня, над воротами которого висела большая доска с надписью: «Почтовая станция «Встреча с мужским началом».

— Гляди-ка, Сунь У-кун! — сказал он. — А ведь женщины сказали нам сущую правду. Оказывается, что такая станция действительно есть.

Ша-сэн засмеялся.

— Ну-ка, Чжу Ба-цзе!— проговорил он сквозь смех, — пойди поищи родник Отражающий утробу и посмотрись в него. Не появится ли от тебя двойная тень?

— Полно тебе дурачиться, — огрызнулся Чжу Ба-цзе, — после того как я выпил чудодейственной воды, меня так прочистило, что от плода и духу не осталось. Чего же мне смотреть в родник?

Танский монах одернул Чжу Ба-цзе:

— Будь осторожен в словах.

Затем, сделав шаг вперед, Танский монах поклонился женщине-чиновнику, которая сразу же провела путников в парадное помещение, усадила их там и велела подать им чаю.

В ожидании чая путники с интересом разглядывали служительниц с длинными косами, в кофточках и юбках. Подавальщицы чая со смехом поднесли фарфоровые чашечки. После того как путники напились чаю, женщина-чиновник стала спрашивать их:

— Вы откуда путь держите?

Сунь У-кун отвечал:

— Мы — посланцы из восточных земель, и послал нас император великого царства Тан. Направляемся мы на Запад — поклониться Будде и попросить у него священные книги. Нас ведет духовный наставник наш, Танский монах Сюань-цзан, названый брат самого императора. Я — его старший ученик и последователь. Зовут меня Сунь У-кун. А эти двое — тоже ученики и последователи наставника. Одного зовут Чжу Ба-цзе, а другого — Ша-сэн. С нами еще белый конь, так что всего нас пятеро. Проходное свидетельство у нас при себе. Вот прошу ознакомиться, проверить и пропустить нас.

Женщина-чиновник записала в книгу все, что ей сообщил Сунь У-кун, а затем поднялась со своего места, сошла вниз и совершила земной поклон.

— О уважаемый сударь! Прошу прощения за мою вину, — молвила она. — Я смотрительница почтовой станции «Встреча с мужским началом», мне надо было выйти навстречу вам, нашему почетному гостю, и воздать должные почести, но я не знала, что вы из великого государства.

Закончив церемонию приветствия, она поднялась с земли и велела своим прислужницам немедленно приготовить самое изысканное угощение. Затем, обращаясь к путникам, сказала:

— Многоуважаемые гости! Прошу вас чувствовать себя здесь как дома. Я ненадолго покину вас и доложу о вашем прибытии своей повелительнице — государыне царства Силян, чтобы вам немедленно обменяли проходное свидетельство и вы смогли бы продолжать свой путь.

Танский монах поблагодарил женщину за внимание, и они расселись, ожидая ответа. Здесь мы пока расстанемся с ними.

Смотрительница почтовой станции оправила свои одежды и головной убор, вошла в город и остановилась у высокого здания, носившего название «Терем пяти фениксов». Подойдя к старшему из евнухов, охранявших ворота, она сказала ему: — Я смотрительница почтовой станции Встреча с мужским началом, мне нужно доложить государыне о важном деле.

Евнух тотчас же отправился с докладом. Царица повелела впустить смотрительницу в свои покои.

— С каким делом ты явилась ко мне?— спросила государыня.

— Твоя нижайшая служанка — смотрительница почтовой станции только что приняла названого брата императора Танского государства из восточных земель праведного монаха Сюань-цзана с тремя учениками его: Сунь У-куном, Чжу Ба-цзе Ша-сэном. Есть у них еще конь, всех их пятеро. Они направляются на Запад к Будде за священными книгами. Вот я и пришла спросить тебя, моя повелительница, можно ли обменять им проходное свидетельство и разрешить следовать дальше.

Услышав это сообщение, государыня очень обрадовалась и обратилась к своей свите, состоящей из военных и гражданских чинов женского пола.

— Послушайте! Мне ночью приснился сои, будто моя золотая ширма вдруг стала искриться всеми цветами радуги, а яшмовое зеркало начало излучать яркий свет. Несомненно, все это было счастливое предзнаменование на сегодняшний день.

Стоявшие у ее трона военные и гражданские чины отвесили низкий поклон и кто-то из них спросил:

— О повелительница наша! Поведай нам, почему ты решила, что твой сон служит счастливым предзнаменованием на сегодняшний день?

— К нам прибыл мужчина из восточных земель, названый брат императора государства Тан. В наше царство со дня сотворения мира, когда первоначальный хаос впервые разделился на небо и землю, ни разу еще не приходил мужчина. А сколько уже прошло веков! И вот сегодня явился названый брат Танского императора. Не иначе как само небо послало его нам в дар. Я готова отдать ему все богатства моего царства, только бы он согласился стать нашим государем. Я с радостью уступлю ему бразды правления и буду только его женой — государыней. Мы соединимся с ним брачными узами, я стану рожать ему детей, которые навеки будут наследовать наше царство. Ну, посудите сами, разве не таково было счастливое предзнаменование на сегодняшний день?

Все чины, и военные и гражданские, пришли в неописуемую радость и стали бурно выражать свой восторг.

Затем смотрительница почтовой станции снова обратилась к государыне:

— О повелительница! Твое мудрое решение сулит благо на многие лета твоему царственному дому, — сказала она. — Но как быть с тремя спутниками твоего избранника? Уж очень они безобразны на вид, совсем не подходят для твоего двора.

— Чем же они безобразны? — заинтересовалась государыня. — Ну-ка, опиши мне наружность каждого из них, начиная с наставника, названого брата Танского императора!

— У Танского монаха очень величественный вид, — начала смотрительница, — он обладает прекрасными манерами, храбр и мужествен. Он настоящий мужчина, такой, каким должен быть подданный Серединного цветущего государства, находящегося на большом материке Джамбудвипа, к югу от горы Сумеру. Но ученики его, их трое, ужасны на вид, — сущие дьяволы.

— В таком случае, — сказала государыня, — почему бы их не разделить? Выдать троим подорожную, пусть отправляются на Запад, а Танского монаха оставить здесь.

Все чины — и военные и гражданские — снова пришли в восторг. А одна из сановниц обратилась к государыне:

— Твои слова, о повелительница, мудры и справедливы, и все мы готовы выполнить любое твое повеление, но в таком деле без сватовства не обойтись. Еще в древности говорили: «Брачный союз скрепляется красным листком, а новобрачных связывает красным шнурком Подлунный старец».

Государыня, не задумываясь, отвечала:

— Пусть будет по-вашему. Повелеваю старшей придворной советнице и наставнице быть нашей свахой, а смотрительнице почтовой станции Встреча с мужским началом быть распорядительницей на нашей свадьбе. Отправляйтесь на станцию и предложите Танскому монаху Сюань-цзану породниться со мною. Если он согласится, я выеду за городские ворота, чтобы встретить его как жениха.

Старшая советница вместе со смотрительницей почтовой станции тотчас покинули зал и отправились выполнять повеление.

В это время Танский монах и его спутники находились в парадном помещении почтовой станции и с аппетитом закусывали.

Вдруг они услышали, что кто-то снаружи доложил:

— Прибыла старшая придворная советница вместе с нашей начальницей!

Танский монах встревожился:

— Чего ради пожаловала сюда придворная советница?

— Не иначе как государыня пожелала пригласить нас к себе, — сказал Чжу Ба-цзе.

— Зачем ей нас приглашать? — вмешался тут Сунь У-кун. — Просто она решила породниться с нами.

Танский монах еще больше встревожился:

— А что, если ты правду говоришь и нас отсюда не выпустят, а заставят жениться, что мы будем делать?

— Если вас будут сватать, — отвечал Сунь У-кун, — соглашайтесь, а я знаю, что делать.

Не успел он договорить, как вошли обе женщины: придворная советница и смотрительница станции. Они низко поклонились Танскому монаху. Тот в свою очередь ответил почтительными поклонами и молвил:

— Я смиренный монах, отрешившийся от мирских сует, не знаю, за какие заслуги удостоен вашим вниманием и выражением столь высокого почтения?

Придворная советница с ног до головы оглядела Танского монаха и нашла, что он очень хорош собой. «Нашему царству действительно повезло! Этот монах вполне годится в мужья нашей государыне», — с радостью подумала она.

Закончив церемониальные поклоны, женщины поднялись с земли и встали по обе стороны Танского монаха.

— Милостивый сударь! Великая радость ожидает тебя!— торжественно произнесли они в один голос.

— Я не мирянин, — с отчаянием в голосе отвечал Сюань-цзан. — Какая же радость может ожидать меня?

Поклонившись в пояс, придворная советница объяснила цель своего прихода:

— Вы находитесь сейчас в женском царстве Силян, в которое еще никогда не заходил ни один мужчина. И вот, наконец, вы, брат Танского императора, со своими спутниками осчастливили нашу страну своим посещением. Я получила повеление явиться к вам и выразить желание моей государыни породниться с вами.

— О, я счастлив!—воскликнул Сюань-цзан. — Я бедный, одинокий монах, и прибыл в эту благодатную страну, сопровождаемый не сыновьями и не дочерьми, а этими тремя упрямыми учениками. Кого же из них удостоит государыня чести быть ее избранником?

— Я — ваша покорная слуга, — отвечала смотрительница почтовой станции, — только что была во дворце и докладывала о вас моей повелительнице. Она, ликуя, поведала нам о том, что ночью ей приснился сон, будто ее золотая ширма стала искриться всеми цветами радуги, а яшмовое зеркало начало излучать яркий свет. И вот, когда она узнала, что вы названый брат императора Серединного цветущего государства, то сразу же изъявила желание отдать вам все свои богатства и стать вашей женой, дабы вы приняли бразды правления и взошли на престол. Ничего, кроме этого, она не желает. Она повелела нашей старшей советнице прибыть сюда в качестве свахи, а мне поручила быть распорядительницей на свадьбе. Теперь вы знаете, какова цель нашего прибытия к вам. Ждем вашего ответа, милостивый государь.

Выслушав все это, Танский монах поник головой и молчал.

Старшая советница стала уговаривать его:

— Великий муж!—молвила она. — Вам привалило огромное счастье и упустить его никак нельзя. Войти в дом зятем дело не хитрое, но получить за это богатства целого государства, такое не с каждым случается. Прошу вас, дайте поскорей свое согласие, чтобы можно было доложить об этом нашей повелительнице.

При этих словах Танский монах просто онемел.

Тут Чжу Ба-цзе, стоявший в сторонке, вдруг выпятил свое свиное рыло и заорал:

— Послушай, ты, советница! Ступай скорее к своей государыне и объясни ей, что наш наставник давно уже стал праведником и приверженцем Будды, носящим священное звание архата. Ему не нужны никакие богатства, и ни одна красавица мира не сможет пленить его. Живей выправляйте наше проходное свидетельство и отпустите нашего наставника на Запад, а я охотно останусь здесь и буду мужем государыни. Ну, что скажешь на это?

Советница пришла в ужас и, дрожа от страха, не знала, что отвечать. Смотрительница почтовой станции сказала:

— Ты хотя и мужского пола, но так страшен и безобразен, что наверняка не понравишься нашей государыне.

Чжу Ба-цзе расхохотался и сказал:

— Ты, видно, ничего не смыслишь в превращениях. Слы- хала ли ты о том, что «умелый мужик даже из толстой коры ивы сплетет сито, а из тонкой — ведро», кому на свете в голову придет судить о том, красив ли он?

— Дурень! — осадил его Сунь У-кун внушительным тоном, — перестань молоть чепуху. Предоставь нашему наставнику поступить так, как он пожелает. Если он согласен, хорошо, а не согласен — ничего не поделаешь. Не надо задерживать свах.

— Посоветуй же мне, — умоляющим тоном произнес Танский монах, обращаясь к Сунь У-куну, — как быть?

— По-моему, — отвечал Сунь У-кун, — тебе, учитель, здесь будет хорошо. С давних времен говорится: «Те, кого связывают брачные узы, соединятся вместе, хотя бы их разделяло расстояние в тысячу ли». Где еще найдешь такое хорошее место?

— Братья, — с отчаянием в голосе промолвил Танский монах, — а кто же отправится на Запад за священными книгами, если мы останемся здесь, обольщенные богатством и знатностью? Не навлечем ли мы беду на императора Танского государства, который ждет не дождется нашего возвращения?

— О милостивый сударь мой!— вкрадчивым голосом сказала советница. — Я, ваша ничтожная раба, не осмелюсь скрыть от вас повеления моей государыни. Она хочет породниться именно с вами, названым братом Танского императора. А вашим ученикам она хочет выдать после свадебного пира довольствие и проходное свидетельство, чтобы они могли совершить путешествие на Запад и получить там священные книги.

Услышав это, Сунь У-кун встрепенулся и сказал:

— Высокочтимая советница! Ваши слова поистине справедливы и нам не следует противиться желанию государыни. Мы охотно оставим нашего наставника в мужья вашей государыне, только поскорей выпишите нам проходное свидетельство, чтобы мы могли продолжать наш путь. Когда мы будем возвращаться со священными книгами, то посетим ваше царство, чтобы засвидетельствовать уважение наставнику и его супруге, а вы дадите нам средства на дорогу, и мы благополучно вернемся в великое Танское государство.

Тут старшая советница и смотрительница станции поклонились Сунь У-куну и сказали в один голос:

— Премного благодарны тебе на добром слове!

Чжу Ба-цзе не удержался:

— Смотри, советница, чтоб не получилось, как говорят: «Блюда с яствами только на словах!» Раз уж мы дали согласие, пусть твоя государыня до свадьбы устроит нам угощение. Что скажешь на это?

Советница очень обрадовалась:

— Все будет, все!—пообещала она. — Я сейчас же устрою вам отличное угощение.

Обе женщины, не помня себя от радости, поспешили во дворец доложить своей повелительнице об успешном завершении дела. Тут мы их пока и оставим и обратимся к нашим путникам.

После того как женщины удалились, Танский монах схватил Сунь У-куна за руку и стал бранить его:

— Погубил ты меня, негодная обезьяна! Как ты посмел говорить такие речи?! Да разве соглашусь я остаться здесь и отпустить вас одних на Запад к Будде? Лучше умереть!

Сунь У-кун принялся его утешать:

— Наставник мой, успокойся! Неужели я мог так о тебе подумать? Но раз уж мы попали в такую страну, придется отвечать хитростью на хитрость.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Танский монах.

— А вот что, — отвечал Сунь У-кун. — Если ты сейчас откажешь им, нам не выдадут проходного свидетельства и не выпустят отсюда. Не следует вызывать в них злобу и ненависть, не то они убьют тебя, сдерут кожу и наделают себе из нее ладанок для благовоний. А разве сможем мы ответить на подобное злодеяние добром? Конечно, нет. Мы тут же обратим против них наши чары, покоряющие демонов и разгоняющие бесовское наваждение. Ты ведь знаешь, учитель, что мы действуем очень грубо, пускаем в ход смертоносное оружие, от которого нежные обитательницы этого царства наверняка погибнут все до единой. А ведь они люди, а не черти и не оборотни; ты, всегда отличавшийся стремлением к добру и состраданием к людям, за всю дорогу не обидел даже букашки. А тут придется загубить несметное количество людей, ведь твое доброе сердце не стерпит этого! Да и поистине это будет огромным злодеянием.

Танский монах выслушал и сказал:

— Ты совершенно прав. Боюсь только, как бы царица не завлекла меня к себе и не заставила совершить супружеский обряд. Разве могу я лишиться своего целомудрия и опорочить духовный сан буддийского монаха? Ведь этим я уроню достоинство всех верующих!

Сунь У-кун отвечал ему так:

— Узнав о твоем согласии на брак, государыня непременно окажет тебе царские почести и выедет за городские ворота, чтобы достойно встретить тебя. Сядь с ней рядом в ее колесницу и поезжай во дворец, там войди в тронный зал и садись на трон лицом к югу. Затем попроси государыню принести государственную печать и впустить в тронный зал нас, поставь печать на нашем подорожном свидетельстве и попроси царицу написать соответствующую бумагу. Эту бумагу пусть государыня собственноручно подпишет и приложит к ней свою личную печатку. Затем вели эту бумагу вручить нам. В соседнем помещении прикажи устроить пир в честь встречи с государыней и по случаю нашего отъезда.

После пира вели приготовить регалии и скажи, что хочешь проводить нас за городские ворота, а уже потом предаться супружеским радостям. Это рассеет всякие подозрения. За городом выйди из колесницы и подзови к себе Ша-сэна, пусть поможет тебе взобраться на коня, — вот и все. А я приколдую государыню и всю ее свиту к месту, чтобы мы могли продолжать наш путь на Запад. Через сутки, когда мы будем уже далеко, я сниму с них чары и внушу им, чтобы они спокойно вернулись во дворец.

Таким образом никому не придется расплачиваться жизнью, и, кроме того, ты, учитель, не потеряешь своего целомудрия. Такой план действия называется: «Под видом свадьбы ускользнуть из сетей». Ну, скажи, чем он плох? Тут, как говорится, одним выстрелом можно убить двух зайцев.

Танский монах сразу почувствовал огромное облегчение, словно очнулся после опьянения или кошмара. Обрадованный, он забыл про свои заботы и не переставал повторять:

— Я глубоко признателен тебе за твой мудрый совет.

Затем все четверо, охваченные единым стремлением, стали обсуждать план Сунь У-куна во всех подробностях. Но мы пока оставим их.

Между тем старшая советница и смотрительница почтовой станции примчались во дворец и без доклада прошли прямо в тронный зал. Там, у яшмовых ступеней трона, они преклонили колени и обратились к государыне с такими словами:

— О наша великая повелительница! Твой чудесный сон сбывается. Тебя ждет огромная радость, ты будешь счастлива в супружестве.

Услышав эти слова, государыня поспешно откинула жемчужную занавеску, сошла с трона и звонко рассмеялась; при этом ее вишневый ротик слегка приоткрылся и показались серебристо-белые зубки.

— Ну, поведайте мне, что сказал названый брат Танского императора!

И старшая советница стала рассказывать.

— Когда мы прибыли на станцию, то прежде всего почтили Танского монаха глубоким поклоном, а затем сообщили ему о твоем желании породниться с ним. Он сперва начал было отказываться, но, к счастью, вмешался его старший ученик, который принял нашу сторону и выразил их общее желание оставить здесь своего наставника, чтобы он стал твоим супругом и был провозглашен государем. Он только просил сперва выправить подорожное свидетельство и отправить всех троих учеников на Запад за священными книгами. Он обещал на обратном пути посетить наш дворец и поклониться своему наставнику и тебе, его супруге, а также попросить средства, чтобы возвратиться в великое Танское государство.

Государыня была очень довольна и, смеясь, спросила:

— А что еще сказал брат Танского императора?

— Ничего больше не говорил, — отвечала советница, — видимо, он не прочь жениться на тебе; а вот второй его ученик прямо заявил, что ему хочется погулять на свадьбе.

Государыня выслушала ее и повелела тотчас же приготовить изысканное угощение, а ей подать парадный выезд для встречи жениха за городскими воротами. Придворные чины — и военные и гражданские — бросились выполнять волю государыни. Одни приводили в порядок помещение, устанавливали помост для пиршества и раставляли яства на столах, другие тем временем готовили парадный выезд. Вскоре все было готово.

И хотя царство Силян было женским царством, представьте себе, читатель, парадный выезд оказался ничуть не хуже, чем в Серединном цветущем государстве.

Вот послушайте:

Подобна драконам шестерка коней — Такое они излучают сиянье! Супругам достойным отправят на ней От фениксов вещих счастливой четы, Несущей в себе постоянства черты, Благое предзнаменованье, Подобная дивным коням неземным Шестерка коней везет колесницу, В багрянец и пурпур одетый возница Волшебной своею упряжкой гордится — Такая упряжка под стать молодым! Как селезень с уткой, как фениксы-птицы В златой колеснице сидят молодые, Навстречу им льются потоки людские, Восторгом великим народ обуян… Надели красавицы платья цветные, Подвески из яшмы, браслеты литые, И ножки обули в парчу и сафьян. Всем хочется видеть чету новобрачных, И каждый поближе пробраться стремится, Но прячут супруги в смущении лица: Им мало жемчужной завесы прозрачной, За веером легким желают укрыться От музыки звонкой, от громких речей, От кликов, приветствий, от жадных очей! Над городом праздничным вьются знамена, Струится над ним ветерок благовонный От дивно цветущих зеленых садов, Гирлянды и флаги он тихо колышет И в небо уносит все выше и выше И звуки свирели и шум голосов. Неда-ром веселья столица полна, Недаром народ изумленный ликует — Ведь видят впервые здесь свадьбу такую, Где вместе присутствуют муж и жена! Здесь даже обряда такого не знали, Чтоб брачную чару вдвоем распивали.

Прошло не очень много времени, и парадный поезд, выехав из городских ворот, остановился у почтовой станции Встреча с мужским началом. Служительницы примчались к Танскому монаху и его ученикам.

—Государыня прибыла! — доложили они.

Танский монах и его ученики, услышав эту весть, сейчас же оправили на себе одежды и вышли встретить государыню. Откинув занавеску, государыня вышла из колесницы и спросила старшую советницу:

— Кто же из них названый брат Танского императора?

— Тот, что стоит у входа на станцию, перед столиком, и одет, как благородный господин, — отвечала советница.

Государыня метнула в него взгляд, подобный взгляду феникса, насупила свои роскошные брови, затем снова оглядела его с ног до головы и тогда только убедилась, что перед ней человек незаурядный.

Могло ль не покорить его обличье Красавицу? Прекрасные черты, Исполненные мужества, величья, Спокойной и суровой красоты, Влекли к себе и мысли и сердца! Взирать была готова без конца Прелестная невеста из Силяна На свет, идущий от его лица, На взлет бровей и на румянец рдяный, На алые, пленительные губы, На белым серебром сверкающие зубы, На ясный блеск его живых очей, На темя гладкое, на лоб крутой, широкий — Известный признак мудрости глубокой… Приятен был и звук и смысл его речей, Не менее, чем вид, и юный и пристойный; Ее ума и прелести достойный Лишь он один под пару будет ей!

Сердце государыни запылало от страсти. Она уже не могла подавить в себе нахлынувшие на нее желания и, приоткрыв свой вишнево-алый ротик, позвала:

— О брат великого Танского императора! Что же ты медлишь, почему не занимаешь свое место в колеснице, чтобы вступить со мною в счастливый брак?

От этих слов Танский монах покраснел до ушей и, испытывая жгучий стыд, не осмеливался поднять голову.

Рядом с ним стоял Чжу Ба-цзе и, выпятив свое свиное рыло, маслеными глазками смотрел на государыню, а она и в самом деле была хороша собой. Вот послушайте, какие про нее стихи сложены:

Бровки ее блестят, словно крылышки пташки малой, Лоснится кожа ее, будто смазанная салом, С персиковым цветком схож ее лик нежно-алый, Скрытый, как тучкой луна, узорчатым опахалом, Узел тяжелый волос красивым шнурком золотистым В три переплета красавица перевязала. В узел этот продела бронзовые спицы, С шишечками из яшмы, жемчуга и опала, Шелк одеянья ее, словно вода, струится. Брошена на плечо перевязь цвета коралла. Голубизна речная в светлых очах таится… Может ли с ней Си-ши пленительная сравниться, Иль Чжао-цзюнь, прославленная царица, Чья красота подобной себе не знала? Стан ее гибче ветви плакучей ивы, Легкость походки ее у всех вызывает зависть, Ножки ее малы, как священного лотоса завязь, И, как побеги бамбука, руки нежны и красивы. Людям простым она гостьей небесной казалась, Обликом светлым своим и одеждою прихотливой, Словно с девятого неба на землю решила спуститься, Где красота ее яркой звездою сияла! Можно ли видом подобным и прелестью небывалой, Пусть лишь однажды узрев их, на веки веков не плениться?

Дурень, разглядев все прелести государыни, не мог удержаться от восторга. Изо рта у него потекли слюнки, сердце забилось, весь он как-то размяк, и ему казалось что он тает, словно снежный лев у жаркого костра.

Менаду тем государыня подошла к Танскому монаху, взяла его за руку и нежным голосом проговорила:

— О, брат императора! Прошу тебя сесть в колесницу. Мы отправимся с тобой во дворец, в зал Золотых колокольчиков, и там обвенчаемся.

Несчастный Танский монах дрожал всем телом и едва держался на ногах, словно пьяный или безумный.

Сунь У-кун, находившийся рядом, подбадривал и наставлял его:

— О мой учитель, нельзя быть столь застенчивым. Прошу тебя, прими предложение государыни и займи место в колеснице. Надо поскорее выправить подорожное свидетельство. Останешься здесь, а мы отправимся за священными книгами.

От волнения Танский монах не мог произнести ни слова. Он погладил Сунь У-куна, и слезы брызнули у него из глаз. Однако Сунь У-кун быстро проговорил:

— Учитель! Не надо огорчаться! Такое счастье редко кому выпадает на долю! Чего же еще желать?

Танскому монаху ничего не оставалось как последовать совету Сунь У-куна. Он незаметно смахнул слезы и, притворившись веселым, приблизился к государыне и…

За руки взявшись, пошли они вместе, Вместе в златую взошли колесницу… Праведник горькою думой томится, Думы его — не о милой невесте. Всею душою он к Будде стремится, Брак для него — лишь позор и бесчестье… Мысли иные тревожат царицу: С тем, кто быть должен ее господином, Хочет прекрасная девушка слиться В нежности равной и в страсти единой; Думы монаха в Линьшане витают, В крае, где Будда благой обитает. От нетерпенья невеста сгорает, Мысли красавицы — только о муже, Больше никто ей на свете не нужен. В нежных речах своих, лжив и притворен, Страсти неискренней мнимо покорен, Он от нее свои чувства скрывает Если с открытой душою мечтает С ним она в мире прожить и согласье, Радости с ним разделить и несчастья, Он себе доли такой не желает — Хочет монах избежать искушенья, Чтоб не нарушить обетов безбрачья. Жаждет она его ласки горячей, Он же от ласк ее жаждет спасенья. Хочется ей, чтобы день был короче, Ждет не дождется красавица ночи, Чтоб из невесты в жену превратился. Он из сетей ее вырваться хочет, Ищет путей, чтоб от девушки скрыться… Так они едут вдвоем в колеснице, И догадаться царица не может, Что на уме у монаха таится, Что его сердце и душу тревожит…

Все военные и гражданские чины, наблюдавшие, как их государыня села в колесницу плечом к плечу с Танским монахом, стали весело переглядываться и перемигиваться и, замыкая парадный выезд, проследовали обратно в город.

Тогда только Сунь У-кун велел Ша-сэну взять поклажу, а сам повел белого коня вслед за выездом. Чжу Ба-цзе побежал вперед и первым оказался у ворот терема Пяти фениксов. Там он поднял крик:

— Вы что же это, думаете так все обойдется! Нет, не надейтесь! Пока не будет угощения с вином, свадьба не состоится.

Все дворцовые служительницы насмерть перепугались и побежали к свадебному поезду жаловаться:

— О повелительница наша! У ворот двора стоит тот, с длинным рылом и огромными ушами, и орет, требуя угощения и вина.

Государыня прижалась к Танскому монаху, приблизила к его лицу щечку, нежную, как персик, раскрыла свой благоуханный ротик и вполголоса спросила:

— Мой дорогой! Этот, с длинными выпяченными губами и огромными ушами какой по счету ученик?

— Второй, — отвечал ей Танский монах. — Он очень прожорлив и только и думает, как бы ему поесть всласть. Надо накормить и напоить его, только тогда он угомонится.

— Все ли сделано, как я приказывала? — спросила государыня служительниц дворца.

— Все готово, — хором отвечали служительницы, — поданы два вида блюд: скоромные и постные. Они уже на столе в Восточном зале.

— А почему приготовили два вида блюд?— удивилась государыня.

Одна из служительниц пояснила:

— Я, ваша недостойная служанка, побоялась, что названый брат Танского императора и его ученики привыкли только к постной трапезе, вот и приготовила на всякий случай два вида блюд.

Тут государыня усмехнулась и, прильнув щечкой к лицу Танского монаха, игриво спросила:

— Дорогой мой! А ты предпочитаешь скоромное или постное?

Танский монах, не задумываясь, ответил:

— Мы, бедные странствующие монахи, едим только постное, но обета воздержания от вина не давали. Позволь же моим двум ученикам выпить несколько чашечек простого вина.

Не успел он договорить, как появилась старшая советница и доложила:

— Прошу вас пожаловать в Восточный зал откушать! Сегодня ночью должен появиться молодой месяц, и это будет самое счастливое время для вашего бракосочетания. Завтра солнце пересечет полуденную линию неба. В этот час мы будем просить названого брата Танского императора и нашего повелителя занять царский трон и возвестить новую счастливую эру своего правления!

Государыня была счастлива. Она взяла Танского монаха за руки, вместе с ним сошла с колесницы, и они вдвоем проследовали через главные ворота.

Из башни высокой чудесная музыка льется, Звучанье свирелей и флейт далеко раздается, Глядит потрясенный народ На колесницу златую в узорах блестящих, На светоносных драконов, недвижно стоящих У настежь раскрытых ворот. Сегодня украшены дивно чертоги царицы, Из древних курильниц дымок благовонный струится… Куда ни взгляни, Повсюду, в янтарных, порфировых, яшмовых залах, Блистая, слепя, словно сотни светил небывалых, Сияют огни. На ширмах из перьев павлиньих колеблются тени От тонких карнизов резных, от лепных украшений, От стройных точеных колонн… Китая достойны беседки дворца и палаты, Любой, кто их видел, замрет, восхищеньем объятый, Такой красотой поражен.

В Восточном зале их встретили музыкой и пением, удивительно нежным и мелодичным. Прелестные девушки стояли двумя рядами. В середине зала был накрыт стол на двух человек с разными яствами. С левой стороны — постное, с правой скоромное. Ниже стояли еще два ряда столиков с закусками. Государыня подобрала рукава халата и обнажила пальчики, тонкие, словно точеные. Она поднесла своему гостю нефритовую чашечку с вином, и пир начался.

К ней подошел Сунь У-кун.

— Наш учитель и мы, его ученики, едим только постную пищу, — сказал он. — Нельзя ли просить нашего наставника занять место по левую сторону и передвинуть туда же еще три места, чтобы мы могли сесть по обе стороны от учителя. Так будет очень удобно.

Старшая советница обрадованно сказала:

— Совершенно верно! Так и сделаем! Ведь наставник и его ученики все равно, что отец с сыновьями, а им не полагается сидеть в один ряд плечом к плечу.

Служанки быстро переставили места. Государыня передала Танскому монаху и его ученикам по чарочке вина и усадила их. Сунь У-кун незаметно подмигнул своему учителю, дав ему понять, что на вежливость надо ответить вежливостью. Танский монах поднялся со своего места, налил чашечку вина и поднес ее государыне, предлагая ей занять место. Все гражданские и военные чины глубоким поклоном отблагодарили Танского монаха за проявленное внимание и затем стали рассаживаться, занимая места по старшинству и по рангам. Музыка прекратилась, и началось возлияние вина.

Чжу Ба-цзе, как всегда, вел себя бесцеремонно, ни на кого не обращая внимания. Он уплетал за обе щеки, причем не соблюдая никакой последовательности в выборе кушаний. Вслед за вареным рисом он глотал блины, сладкие пироги, а затем принимался за жареные и маринованные грибы, стручки бамбука, снова за грибы, но уже древесные, салаты из латука, из морских водорослей, из фиолетовой капусты; потом ел репу, свеклу, батат, сладкие корнеплоды, имбирь. Все это он поглощал в громадном количестве и глотал, не разжевывая. Осушив седьмую чашечку вина, он стал требовать, чтобы ему подали винный рог.

— Подать сюда винный рог! — орал он во все горло. — Вот выпьем несколько рогов, тогда каждый из нас примется за свое дело!

Ша-сэн сказал ему:

— Такое отличное угощение, а ты за дело хочешь приняться.

Чжу Ба-цзе рассмеялся:

— Разве ты не знаешь древнюю пословицу: «Один гнет луки, другой изготовляет стрелы». Так и мы теперь. Кто хочет жениться, пусть женится. Кто собирается замуж, пусть выходит замуж. Кому идти за священными книгами, пусть идет, а кто хочет странствовать, пусть странствует. Не следует из-за лишней чарки забывать о деле. Нам нужно поскорее получить проходное свидетельство. Ведь говорят же: «Полководец не слезает с коня, он мчится к почестям и славе».

Государыня услышала его слова и распорядилась подать большие чарки для вина. Были немедленно принесены разнообразные диковинные чарки в виде попугаев, птиц-рыболовов, золотые кубки «Цзиньполо», серебряные кубки «Иньцзоло», рюмки из стекла, чашки из хрусталя, чаши из шаньдунского фаянса, бокалы из янтаря. Все эти сосуды были наполнены до краев разными наливками и настойками, и обошли всех гостей.

Наконец Танский монах потянулся всем телом, встал с места, почтительно сложил руки ладонями вместе и обратился к государыне с такими словами:

— Премного благодарен тебе, государыня, за богатое угощение. Но вина больше не надо, достаточно! Прошу тебя пройти в тронный зал и выдать проходное свидетельство моим ученикам, пока не стемнело пусть отправляются в путь.

Государыня послушалась, взяла за руку Танского монаха и прошла с ним в тронный зал Золотых колокольчиков. Тут она, не мешкая, предложила Сюань-цзану занять место на своем троне.

— Сейчас это невозможно, — воскликнул Танский монах. — Ведь твоя старшая советница сказала, что завтра, когда солнце пересечет полуденную линию, только тогда я осмелюсь занять это высокое место и принять звание верховного правителя. А сегодня тебе надлежит как полновластной государыне поставить государственную печать на проходном свидетельстве.

Государыня и на этот раз послушалась. Она взошла на трон, придвинула к нему золоченый стул и попросила Танского монаха сесть. После этого она велела позвать его учеников. Когда они явились, Великий Мудрец Сунь У-кун велел Ша-сэну развязать узел и достать свидетельство. Затем он взял его и обеими руками почтительно вручил государыне. Та внимательно прочла все, что там было написано, и осмотрела все девять печатей великого Танского императора, под которыми стояли еще печати разных царств: Баосянго, Уцзиго и царства Цзюйчи.

Тщательно осмотрев проходное свидетельство, государыня рассмеялась и своим нежным голоском спросила:

— Выходит, что ты, брат Танского императора, носишь еще и другую фамилию — Чэнь? Как же так?

Танский монах разъяснил ей:

— В миру моя фамилия Чэнь, а монашеское имя Сюань-цзан. Великий и милосердный император Танского государства удостоил меня высокой чести, назвав меня своим младшим братом, и позволил мне носить фамилию Тан.

— А почему в проходном свидетельстве не значатся твои спутники — ученики?— спросила государыня.

Сюань-цзан отвечал и на этот вопрос:

— А это потому, что они не являются уроженцами Танского государства.

— Почему же они, в таком случае, последовали за тобой? — полюбопытствовала государыня.

— Мой старший ученик, — стал объяснять Сюань-цзан, — родом из страны Аолайго, расположенной на материке Дуншэньчжоу; второй ученик из селения Усы — на материке Синюхэчжоу, а третий — из Люшахэ. Все они в прошлом провинились перед небом, и бодисатва Гуаньинь, проживающая у Южного моря, приняла их обет и сняла с них кару, при условии, что они будут сопровождать и охранять меня в моем путешествии на Запад за священными книгами. Как видите, они стали моими учениками уже в дороге. Вот почему их не занесли в проходное свидетельство.

— Хочешь, я занесу их?— спросила государыня.

— Пожалуйста, — отвечал Танский монах. — Как тебе угодно.

Государыня велела немедленно принести писчую кисть и ароматную тушь, густо растерла ее, жирно обмакнула кисть и на оборотной стороне свидетельства собственноручно написала монашеские имена трех спутников Сюань-цзана: Сунь У-кун, Чжу У-нэн, Ша У-цзин; затем она достала государственную печать и поставила ее где следовало. Наконец она расписалась и передала проходное свидетельство Сунь У-куну. Сунь У-кун принял бумагу и отдал ее Ша-сэну, чтобы он спрятал ее. Государыня велела принести поднос с золотом и серебром, взяла его в руки, сошла с трона и хотела отдать Сунь У-куну.

— Возьмите пока эту мелочь, — сказала она, — на до- рожные расходы, чтобы скорее добраться до Запада. А когда будете возвращаться со священными книгами, я щедро вознагражу вас.

Однако Сунь У-кун не принял денег и сказал:

— Мы покинули суетный мир, и теперь нам не нужны ни золото, ни серебро. В пути мы собираем подаяние и тем кормимся.

Тогда государыня велела принести десять кусков парчи и снова обратилась к Сунь У-куну:

— Вы так стремились поскорее отправиться в путь, что я не успела даже сшить для вас одежду. Возьмите с собой хоть эту ткань. Может быть, в пути вы сошьете себе какое-нибудь платье, чтобы защититься от холода.

— Мы не миряне, — отвечал Сунь У-кун, — и нам нельзя носить парчовые одежды. А по дороге всегда найдется рубище, чтобы прикрыть бренное тело.

Убедившись в том, что и этот дар не будет принят, государыня велела принести три меры чистого риса.

— Тогда возьмите с собой крупы, — молвила она, — будете варить кашу.

Услышав про еду, Чжу Ба-цзе не вытерпел и сразу же засунул этот дар в узел.

— Брат, — поддел его Сунь У-кун. — Ты все жаловался, что поклажа чересчур тяжела, как же хватит у тебя сил тащить еще и рис?

Чжу Ба-цзе рассмеялся:

— Что ты понимаешь, — говорил он сквозь смех, — ведь рис тем и хорош, что каждый день расходуется. Если же сразу все съесть, тогда и дух вон.

Затем все трое мгновенно сложили руки и совершили поклоны в благодарность за оказанную милость. Наконец Танский монах обратился к государыне:

— Осмелюсь потревожить тебя еще одной просьбой, — сказал он умоляющим тоном, — проводи вместе со мной моих учеников за городскую заставу, там я скажу им напутственное слово, чтобы они с честью выполнили свой долг. А когда вернемся во дворец, будем наслаждаться вечным счастьем. Мы станем жить с тобой счастливо и мирно, не зная ни забот, ни тревог, словно птицы Люань и Фын.

Государыня, ничего не подозревая, велела тотчас же приготовить выезд и, крепко прижимаясь к Танскому монаху, села с ним вместе в колесницу, которая повезла их к западной заставе города. Улицы были политы чистой водой, воздух напоен ароматом благовоний. Толпы народа вышли на улицу, чтобы увидеть поезд государыни, послушать замечательный звон колокольчиков, и поглядеть на Танского монаха — избранника государыни.

Здесь не было ни одного мужчины, только женщины — напомаженные, напудренные, с высокими прическами.

Вскоре поезд выехал из ворот города и оказался за западной заставой.

Сунь У-кун, Чжу Ба-цзе и Ша-сэн встретили приближение колесницы радостными возгласами:

— О великодушная государыня, — кричали они, — не провожай нас дальше. Распрощаемся здесь.

Танский монах медленно сошел с колесницы, молитвенно сложил руки и с поклоном обратился к государыне:

— Прошу тебя, вернись во дворец и позволь мне, бедному монаху, отправиться на Запад за священными книгами.

От этих слов государыня даже в лице изменилась. Она схватила Танского монаха за руку и вскричала:

— Мой дорогой! Ведь я обещала отдать тебе все мое состояние, только бы ты стал моим мужем. Завтра тебе предстоит занять престол и принять титул государя, я же передам тебе бразды правления и буду только твоей женой — государыней. Ведь мы пировали по этому случаю. Как же можно так неожиданно нарушить свое слово!

Чжу Ба-цзе слушал, слушал и разозлился. Он начал поворачивать то в одну, то в другую сторону свое свиное рыло и захлопал своими огромными ушами.

— Да понимаешь ли ты, что мы честные монахи?— заорал он, кинувшись к колеснице. — Неужели мы станем осквернять свое тело и жениться на такой размалеванной и напомаженной, как ты? Отпусти моего наставника и не приставай к нему!

Государыня пришла в ужас от его грозного и страшного вида. Душа у нее ушла в пятки, и от страха она свалилась со своего сиденья прямо на пол.

Между тем Ша-сэн и Сунь У-кун вывели Танского монаха из толпы и помогли ему сесть на коня. Вдруг на обочине дороги мелькнула женщина. Она бросилась к Танскому монаху с возгласами:

— О младший брат Танского императора! Не покидай нас! Дай мне насладиться с тобой утехами любви!

Ша-сэн стал отгонять ее.

— Куда лезешь, негодница!

Выхватив свой волшебный посох, он собрался было ударить женщину по голове, но вдруг поднялся страшный вихрь, раздался свист, и Танский монах исчез.

Они исчезли! Что за наважденье? Вот только были здесь и вдруг пропали! Несчастный Сюань-цзан: ему едва ли Удастся выбраться из плена наслаждений! Избавившись от пут, попал в тенета, Из ямы выйдя, угодил в болото, И вновь готов для новых похождений! Но та, что отняла его свободу, Была ли человеческого рода?

О том, что случилось с нашим Танским монахом, остался он жив или погиб вы узнаете, если прочтете следующую главу.

pagebreak}

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ,

из которой вы узнаете о том, как обольстительница-чародейка завлекала Танского монаха, и о том, как он оказался тверд и не осквернил себя

Итак, в тот самый момент, когда Великий Мудрец Сунь У-кун и Чжу Ба-цзе собрались заколдовать силянскую государыню, вдруг налетел вихрь, бешено завыл ветер и раздался крик Ша-сэна. Наставник исчез. Сунь У-кун стал спрашивать Ша-сэна:

— Кто же мог похитить нашего наставника?

— Какая-то женщина, — растерянно отвечал тот. — Она вызвала вихрь, который подхватил и унес нашего учителя.

Услышав эти слова, Сунь У-кун стрелой взлетел на облако и, тормозя его движение своей одеждой, которую он распахнул, стал внимательно оглядываться по сторонам. Вдруг он заметил вдали столб пыли, исчезавший в северо-западном направлении. Обернувшись к монахам, он крикнул им:

— Братья! Живей взбирайтесь на облако, полетим выручать нашего наставника!

Чжу Ба-цзе и Ша-сэн быстро привязали поклажу на коня; раздался шум, и они оказались вместе с конем в воздухе. Силянская государыня и вся ее свита при виде этого необыкновенного зрелища разом опустились на колени прямо в дорожную пыль.

— Нам удалось воочию увидеть средь бела дня настоящих праведников — архатов, — говорили в толпе. — Государыня наша пусть не страшится и не огорчается. Младший брат Танского императора — прозревший последователь Будды, постигший тайну самосозерцания. А мы были слепы, приняв его за простого смертного, за красавца мужчину из Серединного цветущего государства. Все наши стремления оказались тщетными. О государыня, повелительница наша! Садись в свою колесницу и возвращайся к себе во дворец.

Терзаемая стыдом, государыня возвратилась со всей своей свитой во дворец, и мы здесь покинем ее.

Тем временем Сунь У-кун и его помощники, воспарив к небесам, на облаке мчались сломя голову вслед за вихрем, унесшим их наставника. Они догнали его у высокой горы, но в этот момент пыль исчезла, ветер стих и неизвестно было, куда скрылась чародейка. Монахи прижали вниз край облака, заметили тропинку, спрыгнули вниз и пустились на поиски. Вдруг перед ними выросла стена, сложенная из темного блестящего камня. Она напоминала щит, предохраняющий внутренний двор от злых духов. Ведя за собой коня, монахи зашли за щит и увидели огромные каменные ворота, а над ними надпись, состоящую из шести больших иероглифов. Надпись гласила: «Пещера Лютни «пиба» в горе Погибель врагам».

Чжу Ба-цзе по своему невежеству бросился к воротам и хотел было сломать их граблями, но Сунь У-кун вовремя удержал его.

— Не торопись, брат, — сказал он, — мы мчались вдогонку за вихрем, не догнали его и вот очутились здесь. Эти ворота мы видим впервые и не знаем, кто за ними живет. Что, если мы будем ломиться не в те ворота, которые нам нужны? Мы просто обидим их владельца! Вы лучше отведите коня за каменный щит и ждите меня там; я проберусь внутрь и узнаю, как там обстоят дела. Тогда и решим, что делать.

— Прекрасно! — воскликнул Ша-сэн. — Поистине ты умеешь, как говорится, вместо грубости действовать осторожностью, а при спешке быть неторопливым.

Монахи повели коня обратно. Между тем Сунь У-кун снова пустил в ход свои чары, произнес заклинание, встряхнулся всем телом и сразу же превратился в маленькую пчелку, легкую и проворную:

Ветру покорны тонкие крылышки пчелки, Тельце блестит в полосатой одежде из шелка, А хоботок торопливый пыльцу собирает с цветов. Много у пчелки забот, и опасностей также немало, Но уберечься от них помогает ей острое жало, Жало — защита ее от жестоких врагов. Что же такое задумала хитрая пчелка? Вот подлетела к воротам, вот юркнула в щелку…

И так Сунь У-куну удалось благополучно пролезть в щелочку ворот. Оказавшись по ту сторону, он полетел вглубь, ко вторым воротам, но по пути заметил среди цветов небольшую беседку, в которой сидела женщина-чародейка, а с ней несколько разодетых служанок с причудливо зачесанными волосами. Женщины оживленно беседовали между собой и чему-то радовались. Сунь У-кун незаметно подлетел к ним поближе, пристроился на решетке беседки и, навострив уши, стал внимательно прислушиваться к разговору.

В это время в беседку вошли еще две женщины, тоже с затейливыми прическами, и подали два блюда с яствами, от которых шел ароматный пар. Одна из них сказала:

— Госпожа! Вот горячие пирожки, приготовленные на пару. На одном блюде скоромные, с начинкой из человечьего мяса, а на другом — постные с начинкой «дэнша».

Чародейка улыбнулась и тут же приказала:

— Приведите сюда названого брата Танского императора!

Служанки бросились во внутренние покои и вскоре вывели оттуда несчастного Сюань-цзана. Он весь пожелтел и осунулся, губы его стали мертвенно-бледными, из покрасневших воспаленных глаз катились слезы. Сердце Сунь У-куна сжалось от боли, когда он увидел своего учителя в таком ужасном виде. И он подумал: «Видно, немало страданий перенес наставник!»

Чародейка покинула беседку и пошла навстречу Сюань-цзану. Обнажив кисти рук, она взяла своими нежными пальцами Танского монаха за плечо и обратилась к нему с такими словами:

— О, будь великодушен ко мне, дорогой старший брат мой! Не взыщи, что здесь не так роскошно, как во дворце силянской государыни, нет такого богатого и изящного убранства. Зато тут царят покой и уют. Здесь тебе будет очень удобно молиться Будде и читать священные книги. Я буду во всем твоей верной спутницей и подругой, и мы с тобой проживем сто лет в мире и согласии.

Танский монах безмолвствовал.

Чародейка продолжала обольщать его:

— Перестань же сердиться и огорчаться, — говорила она. — Мне известно, что на пиру у государыни женского царства ты ничего не ел и не пил. Изволь же отведать моего угощения. Здесь два блюда с пирожками скоромными и постными. Выбирай, какие тебе по вкусу.

Танский монах между тем стал размышлять: «Если я буду молчать и не стану ничего есть, то эта ведьма, пожалуй, погубит меня. Это не то, что силянская государыня, та все же была человеком. Что же мне делать? Мои верные спутники не знают, что я попал сюда, и я могу ни за что ни про что погибнуть».

Танский монах терзался сомнениями, но ничего не мог придумать. Наконец он набрался храбрости и спокойным тоном спросил чародейку:

— А из чего сделаны ваши пирожки?

— Скоромные с начинкой из человечьего мяса, — отвечала чародейка, — а постные с начинкой «дэнша».

— Я монах и буду есть постное, — сказал Сюань-цзан.

— Эй, девушки!— позвала чародейка. — Принесите горячего чая и дайте постных пирожков нашему повелителю, хозяину дома!

Одна из служанок поднесла Танскому монаху чашечку с ароматным чаем, а чародейка дала ему пирожок, предварительно разломав его.

Трипитака взял скоромный пирожок и, не разламывая, отдал чародейке.

— Царственный брат мой, почему же ты не разломил мне пирожок? — кокетливо смеясь, спросила она.

Почтительно сложив ладони, Танский монах отвечал:

— Я ведь не мирянин, а монах, потому и не осмелился разломать скоромный пирожок.

— Если ты монах и боишься разломить скоромный пирожок, — сказала чародейка, — то как осмелился ты съесть пирожок «шуйгао» на реке Матери и младенца, а сейчас ешь пирожки с начинкой «дэнша»?

Помышляя о спасении, Танский монах ответил так:

По высокой воде корабль плывет быстро, А в зыбком песке конь идет медленно!

Сунь У-кун внимательно прислушивался к их беседе. За- метив, что разговор становится все более игривым, Сунь У-кун стал опасаться, как бы наставник не зашел слишком далеко и не осквернил себя. Тут он принял свой настоящий облик, занес над головой железный посох и закричал на чародейку:

— Бесстыжая тварь! Совратительница!

Чародейка выдохнула пламя, окутавшее всю беседку, а затем приказала служанкам:

— Уведите Танского монаха.

Затем чародейка вооружилась волшебным трезубцем, выскочила из беседки и крикнула:

— Ах ты, невежественная обезьяна! Как осмелилась ты самовольно проникнуть в мой дом и любоваться мною! Стой, ни с места! Сейчас я тебя угощу!

Однако Сунь У-кун отбил удар своим посохом и стал пятиться от разъярившейся ведьмы. Сражаясь, они не заметили, как очутились за воротами пещеры. Чжу Ба-цзе и Ша-сэн, дожидавшиеся Сунь У-куна за каменным щитом, вдруг услышали шум. Чжу Ба-цзе всполошился и, передавая поводья Ша-сэну, сказал:

— Ты обожди меня здесь, постереги коня и поклажу, а я пойду на подмогу.

Чжу Ба-цзе все же был добрым малым. Подняв свои грабли обеими руками, он выскочил к воротам пещеры и закричал:

— Сунь У-кун! Передохни! Дай мне расправиться с этой чертовкой!

Но чародейка успела заметить Чжу Ба-цзе и прибегла к новому приему. Она пронзительно взвизгнула, из ноздрей у нее метнулось пламя, изо рта повалил густой дым, она встряхнулась всем телом и кинула в Чжу Ба-цзе свой трезубец. В тот же момент у нее появилось несметное количество рук. Сунь У-кун и Чжу Ба-цзе с двух сторон нападали на нее, а она иступленно кричала:

— Наконец-то ты мне попался Сунь У-кун. Ты меня не знаешь, зато я хорошо знаю тебя. Твой покровитель Будда Татагата, обитающий в храме Раскатов грома, и тот боится меня. Теперь вам от меня не уйти. Подходите, подходите! Каждому из вас достанется!

И тут разыгрался необыкновенный бой. Вот послушайте:

Волшебница, полна воинственного пыла, Призвав на помощь колдовские силы, Противникам удары наносила, А Сунь У-кун, не сдерживая гнева, Кидался на нее в ожесточенье, Подобно разъяренному удаву, — Тогда как Чжу Ба-цзе, не знавший поражений, Свою припомнив боевую славу, То вправо граблями разил, то влево, Выказывая в том великое уменье Из-за чего же началось сраженье? Из-за чего два доблестнейших мужа Вдруг против женщины пустили в ход оружье, Не зная милости, забыв о снисхожденье? Зачем, внезапно изменив обличье И окружив себя огнем и черным дымом, Волшебница, борясь неутомимо, Присущий женщинам нарушила обычай, Презрев законы, правила, приличья? Событьям этим лишь одна была причина Понадобился женщине мужчина, Который разделил бы с нею ложе Для нежных ласк и для утех любовных… Достойного нашла себе — и что же? Он оказался вовсе ей не ровня! Грешить монаху с женщиной не гоже, И целомудрие ему всего дороже. Мужское с женским не поладили начала, И посему в жестокий бой вступили, Начало женское — ответа не встречало, Мужское — на любовь не отвечало, И, не жалея ревностных усилий, Они друг друга одолеть стремились. Противники пыхтят и пышут жаром, Изобретают новые уловки, Обрушивают страшные удары, Показывают дивную сноровку. Трезубец, что в руках у чародейки, Разит, как меч, а жалит, словно змейка, Однако посох и большие грабли, Что, как цепы тяжелые, взлетают, Трезубцу грозному ни в чем не уступают! И Чжу Ба-цзе и Сунь У-кун, не зная страха, Сражаются за Танского монаха. Всю кровь готовы, до последней капли, Они отдать, чтоб победить злодейку, Желающую их учителя заставить Себя грехом великим обесславить И путь за книгами священными оставить. От шума битвы солнце лик свой скрыло, Однако тьму луна не озарила, И, как птенцы, покинувшие гнезда, По небу разбрелись испуганные звезды.

Долго сражались противники, но так и нельзя было сказать, кто из них победит. Вдруг чародейка выбросила вперед руку, и, прибегнув к приему «Ядовитое дерево, способное свалить с ног коня», ударила Сунь У-куна по голове.

— Ой! Больно! — завопил Сунь У-кун и бросился бежать с поля боя. Чжу Ба-цзе, видя, что дело плохо, тоже пустился наутек, волоча за собой свои грабли.

Тут чародейка убрала оружие, празднуя победу.

Между тем Сунь У-кун, обхватив голову руками, стонал:

— Больно! Больно!

— Что случилось, братец? — спросил, подбегая к нему, Чжу Ба-цзе. — В самый удачный момент, когда мы вот-вот должны были выиграть бой, ты вдруг заорал «больно» и удрал!

Обхватив голову руками, Сунь У-кун продолжал стонать:

— Ой, как больно! Ой, как больно! Ой, как больно!

— У тебя голова заболела?— встревоженно спросил Ша-сэн.

При этих словах Сунь У-кун подскочил и заорал:

— Да нет же! Нет! Нет!

— Так скажи, в чем дело? — допытывался Чжу Ба-цзе. — Я не видел, чтобы тебя ранило, а между тем ты кричишь во все горло.

Продолжая охать, Сунь У-кун с трудом стал говорить:

— Когда я с ней дрался, чертовка почувствовала, что ей не устоять, и ударила меня чем-то по голове. С той минуты у меня началась нестерпимая головная боль, и я бросился бежать.

— А ты хвалился, что у тебя голова закаленная, — со смехом сказал Чжу Ба-цзе. — Что же ты такого пустяка не выдержал?

Сунь У-кун обиделся:

— Голова у меня действительно закаленная. Что только с ней не делали! — сказал он. — После того как я вступил на путь Истины и закалил себя в самоусовершенствовании, я учинил буйство в небесных чертогах, похитил яства в Персиковом саду и выпил вино бессмертных небожителей, а также съел пилюли бессмертия, принадлежащие Лао-цзюню. Нефритовый император послал против меня царя духов умерших, обладающего неимоверной силой, и всех духов, обитающих на двадцати восьми созвездиях. Они схватили меня и доставили на лобное место у дворца созвездия Доу-ню. Мою голову пытались огрубить, метали в нее молнии и громы, жгли огнем, но ничего не вышло. Затем Лао-цзюнь поместил меня в свою волшебную печь с триграммами, в ней он плавил меня сорок девять дней — и все напрасно! А эта чародейка каким-то неведомым оружием причинила мне нестерпимую боль.

— Убери руки, — сказал Ша-сэн, — я погляжу, что у тебя с головой. Все цело! Ни единой царапины!

— Конечно, цело! — подтвердил Сунь У-кун.

— А не слетать ли мне в столицу Силянского государства, — предложил Чжу Ба-цзе. — Может быть, я достану там какой- нибудь мази или пластырь?

— Зачем? — удивился Сунь У-кун. — Ведь на голове нет ни шишки, ни царапины. Куда же прикладывать пластырь или мазь?

Чжу Ба-цзе рассмеялся.

— Вот видишь, послеродовой горячки у меня так и не было, а ты болячку в голове приобрел.

Ша-сэн одернул его:

— Брось свои шутки, сейчас уже время позднее, у Сунь У-куна болит голова, что с наставником, жив он или нет, — мы не знаем. Что же делать?

Сунь У-кун со стоном произнес:

— Наставник цел и невредим. Когда я, превратившись в пчелу, проник в пещеру, то увидел его. Эта ведьма сидела в беседке среди цветов. Затем служанки подали на двух блюдах пирожки: одни с начинкой из человечьего мяса — скоромные, другие — с какой-то начинкой «дэнша» — постные. Затем я видел, как две молодые служанки привели наставника в эту беседку, а ведьма стала угощать его пирожками и успокаивать. После этого она стала объясняться в своих чувствах и говорила, что хочет быть спутницей и подругой нашего наставника. Он сперва молчал, не отвечал ей и пирожков не брал, но потом, видимо, поддался ее сладким речам и нежным уговорам. Не знаю, почему он вдруг заговорил с ней и даже согласился съесть пирожок, правда, постный. Ведьма взяла пирожок, разломила его пополам и дала наставнику, а он взял скоромный пирожок и, не разломив, — передал ей. Она спросила: «Почему же ты не разломил пирожок?» — «Я — монах, — отвечал наставник, — и мне не положено разламывать скоромные пирожки». Тогда ведьма сказала: «Зачем же ты пил воду из реки Матери и младенца, а сегодня ешь пирожки с начинкой «дэнша»?» Он, видимо, не понял, что она сказала, и ответил:

«По высокой воде корабль плывет быстро, А в зыбком песке конь идет медленно».

— Все это я слышал слово в слово и, опасаясь как бы наш наставник не увлекся и не осквернил себя, принял свой первоначальный облик, поднял посох и стал наступать на чародейку. Тут она применила свои чары, выдохнула пламя и дым, скрывший всю беседку, а служанкам велела немедленно увести нашего наставника. Вращая своим трезубцем, она стала наседать на меня, и шаг за шагом мы очутились за воротами пещеры.

Ша-сэн внимательно слушал и от волнения кусал пальцы.

— Интересно, когда эта чертовка стала следить за нами и откуда ей известно, что с нами произошло несколько дней тому назад?

— Неужели, — вскричал Чжу Ба-цзе, — после этого мы будем сидеть сложа руки? Нужно сейчас же, несмотря на поздний час, отправиться к воротам и вызвать ее на бой. Будем кричать и биться всю ночь, чтобы она не знала ни минуты покоя, и помешаем ей завлечь нашего наставника.

— Я никуда не пойду, — простонал Сунь У-кун, — голова у меня разламывается.

— Не надо сейчас никуда ходить, — сказал тут Ша-сэн, — Сунь У-кун заболел и, кроме того, я уверен за нашего учителя. Он настолько чист и непорочен, что никакие женские соблазны не смутят его покой. Давайте расположимся на ночлег где-нибудь здесь, на склоне горы, где нет ветра. За ночь мы наберемся сил, а утром подумаем, что предпринять.

Трое монахов крепко привязали белого коня и, по очереди карауля свою поклажу, стали отдыхать. Здесь мы их пока оставим и вернемся к чародейке.

Чародейка пришла в радостное расположение духа и от недавней неистовой злобы не осталось и следа. Она позвала своих служанок:

— Ступайте и прикажите крепко-накрепко запереть все входы и выходы, — сказала она, а двум караульным велела зорко следить за тем, чтобы Сунь У-кун снова не пробрался в пещеру. — Как только услышите малейший шорох, так сейчас же поднимайте тревогу.

— Девушки! Приберите как следует опочивальню. Зажгите свечи и благовония, а после этого приведите нашего гостя — брата Танского императора. Я хочу провести с ним время в радостном свидании.

И вот из глубины пещеры служанки ввели Танского монаха.

Волшебница с чарующим видом взяла Сюань-цзана за руки.

— Мне часто приходилось слышать, — сказала она вкрад- чивым голосом, — что «не так дорого чистое золото, как дороги радость и покой». Я хочу позабавиться с тобой любовными утехами, словно мы с тобой муж и жена.

Танский монах до боли стиснул зубы и не промолвил ни слова. Ему не хотелось идти за чародейкой, но он опасался, что она загубит его своими чарами, и, дрожа от страха, последовал за ней в ее благоухающие покои.

Он шел в совершенной растерянности, робкими шагами, опустив голову. До того ли ему было, чтобы осмотреть убранство опочивальни, разглядеть ложе и постель, ознакомиться с роскошными нарядами, украшениями, шкатулками и гребешками?!

Он не слышал страстных, любовных речей волшебницы и вел себя как настоящий монах.

И в самом деле:

На грешную красоту очи его не глядели, Грешных речей невнятен был ему сладкий звук. Хуже гнили и тлена были ему противны Взгляды очей прелестных, блеск ожерелий дивных, Розовых уст улыбка, пожатье ласковых рук. Что для него богатства, жемчуг бесценный, злато, Шелковые одежды, каменные палаты, Если закону Будды себя посвятил монах? Если светом небесным сердце его объято, Что для него соблазны? — пепел, песок и прах! Хитрая чародейка множила обольщенья, Сладостные усмешки, дерзостные движенья, Но, как замшевый камень, был он и слеп и глух, Взору его приятны были иные виденья, Лепету слов любовных был закрыт его слух. Женщина, как светильник, ярким огнем горела, Страсть в ее теле нежном бурным ключом кипела, Но от огня не таял мудрого сердца лед: Тщетно льстивые ласки красавица расточала, Сбрасывала одежды, скидывала покрывала, Сетью уловок тайных праведника оплетала, — Горек устам блаженным был тот душистый мед! От шелковистых прядей, полунагого стана, Яшмовых украшений он отвращал лицо, Тихо творя молитву, твердо и неустанно, Рук ее влажных, льнущих, он размыкал кольцо. Молвила чародейка «Ты мне всего дороже, Я ж красою своею на Лю Цуй-цуй похожа, Лучшего из достойных лаской могу увлечь, Так отчего со мною не разделяешь ложа И для утех любовных вместе не хочешь лечь?» Стягивая потуже рясу из ткани грубой, Праведник отвечал ей «Пусть твои ласки любы Тем, чьи молитв священных не повторяют губы, Тем, кто мирским усладам жизнь свою посвятил, Я ж не из тех монахов, кто на соблазны льстится, Кто свою душу предал чарке или блуднице, Кто, ради наслаждений, светоч своп угасил!» Отповедью достойной не смущена нимало, Этим речам суровым дерзкая не внимала, Снова слова хмельные праведнику шептала, Тщетно его пытаясь лестью приворожить «Я ведь Си-ши прелестной ласковей и нежнее, Буду тебе покорна — в тысячекрат дружнее, Чем та с царем Юе-ваном, будем с тобою жить!» «Чья же краса сгубила славного Юэ-вана, — В гневе монах ответил, — как не твоей Си-ши? Я предаваться блуду вместе с тобой не стану, Не изменю обетам, не поругаю сана, Не замараю тела, не оскверню души!» «Царственный брат мой! — тихо женщина отвечала, — Гневаешься напрасно! Лучше бы ты сначала Вспомнил завет любовный, высказанный в стихах: «Кто от любви сгорает, в скорби не умирает, Дух его в новой жизни радостью расцветает». Эти слова прекрасней слов твоих, о монах!» «Что мне в твоих заветах, — молвил мудрец с досадой, — Пагубны и тлетворны чувства твои и слова, Лишь в чистоте нетленной я нахожу отраду, И, как сурмленный остов, ты для меня мертва!»

До самой глубокой ночи препирался Танский монах с чародейкой, не поддаваясь ее обольщениям. Но та не отступала, и всячески старалась завлечь Сюань-цзана. Наконец чародейка не выдержала и разозлилась.

— Служанки! принесите сюда веревки!— приказала она.

И вот бедного монаха, к которому чародейка воспылала любовью, скрутили веревками, словно хищного льва, а затем выволокли под веранду и оставили там. Вскоре огни в серебряных светильниках были погашены и все улеглись спать. О том, как прошла ночь, рассказывать нечего.

Когда петухи пропели в третий раз, Сунь У-кун, расположившийся на склоне горы, потянулся и обрадованно сказал:

— Голова у меня совсем не болит, — нисколечко, а ведь как мучился вчера! Зато теперь она почему-то стала чесаться.

Чжу Ба-цзе рассмеялся.

— Раз чешется, надо попросить чародейку еще разок стукнуть тебя. Что ты на это скажешь?

Сунь У-кун плюнул с досады:

— Отвяжись!

Но Чжу Ба-цзе продолжал смеяться:

— Ты говоришь «отвяжись»! А нашего наставника тем временем чародейка к себе привязала!

Тут Ша-сэн прервал их:

— Да перестаньте вы ссориться, — с сердцем произнес он, — ведь уже совсем рассвело. Идемьте лучше на расправу с этим дьяволом в образе женщины.

— Брат, ты пока побудь здесь, — сказал ему Сунь У-кун, — покарауль коня и никуда не ходи, а Чжу Ба-цзе пусть идет за мной!

Дурень приосанился, подпоясал халат и пошел вслед за Сунь У-куном. У обоих в руках было оружие. Перепрыгнув через гору, они направились к каменному щиту перед воротами пещеры. Тут Сунь У-кун обратился к своему помощнику с такими словами:

— Ты пока постой здесь, а я проберусь и узнаю, не причинила ли эта ведьма вреда нашему наставнику. Если ей удалось обольстить его и он лишился целомудрия, то нам нечего больше делать и придется расставаться, но если он остался непоколебим и проявил твердость характера, не поддавшись никаким соблазнам, то нам надо будет во чтобы то ни стало убить ведьму, выручить учителя из беды и следовать дальше на Запад.

— Ты что, полоумный, что ли? — воскликнул Чжу Ба-цзе. — Не знаешь пословицы: «Сушеная рыба — лучшая подстилка для кошки». И вряд ли ты сможешь против этого возразить.

— Да перестань ты зря болтать! Погоди, я все узнаю.

С этими словами наш Сунь У-кун покинул Чжу Ба-цзе и зашел за каменный щит.

Встряхнувшись, он снова превратился в пчелку и пробрался за ворота. Там он увидел двух молодых привратниц, которые сладко спали, положив под голову сторожевые колотушки.

Сунь У-кун полетел к цветочной беседке. Там тоже крепко спали служанки, несмотря на то что уже настал день. Видимо, все они изрядно устали за ночь. Сунь У-кун полетел дальше и вдруг услышал стон. Оглядевшись, он увидел под верандой Танского монаха, связанного по рукам и ногам. Сунь У-кун тихонько подлетел к нему, уселся на голову и позвал:

— Наставник!

Танский монах сразу же узнал голос Сунь У-куна.

— Это ты, дорогой мой Сунь У-кун! Спаси меня скорей!

— Как прошла ночь? Насладился любовными утехами?

Танский монах заскрежетал зубами от ярости:

— Да я лучше умру, чем позволю себе что-либо подобное! — вымолвил он.

Сунь У-кун, однако, продолжал допытываться.

— Я заметил вчера, — сказал он, — что эта чертовка уж очень явно к тебе благоволит. Каким же образом ты очутился сейчас здесь в таком жалком виде?

Тогда Танский монах стал рассказывать:

— Она не оставляла меня в покое почти до самого утра. Но я не поддался ее уговорам и не лег в постель. Тогда она велела связать меня и бросить сюда. Умоляю, спаси меня, чтобы я мог отправиться за священными книгами.

Пока наставник и его верный ученик переговаривались, чародейка уже проснулась и услышала, как Танский монах сказал: отправиться за священными книгами. И хотя чародейка была очень зла на Сюань-цзана, расставаться с ним ей не хотелось.

Соскочив со своего ложа, она подбежала к нему:

— За какими это еще священными книгами ты собрался? — спросила она гневно. — Эх ты, не сумел даже показать себя, как подобает порядочному мужу!

Сунь У-кун испугался, отпрянул от наставника и, расправив крылья, вылетел через ворота, где принял свой настоящий облик.

— Чжу Ба-цзе! — заорал он.

Чжу Ба-цзе откликнулся на зов и вышел из-за каменного щита.

— Ну, что? Ведь сбылись мои слова? — ехидно спросил он.

— Вовсе нет! — отвечал Сунь У-кун. — Эта чертовка, ничего не добившись, со злости связала нашего наставника и бросила под веранду. Он хотел рассказать мне все, что случилось с ним ночью. Но ведьма проснулась, и я поспешил улизнуть.

— Но хоть что-нибудь он успел тебе рассказать? — спросил Чжу Ба-цзе.

— Он сказал, что не раздевался и в постель не ложился.

Чжу Ба-цзе обрадовался:

— Молодец! Вот это настоящий монах. Теперь давай выручать его из беды!

И, не вступая в дальнейшие разговоры, Чжу Ба-цзе схватил свои грабли и изо всей силы швырнул их в каменные ворота. Раздался страшный грохот и от ворот откололось несколько кусков. Привратницы в страхе проснулись и побежали ко вторым, внутренним, воротам:

— Отворите! — кричали они, не помня себя от страха. — Первые ворота сломаны, их сломали те двое монахов, что были вчера!

Чародейка вышла из своих покоев и к ней тотчас бросилось несколько служанок:

— Госпожа! — кричали они. — Те двое, что приходили вчера, сломали передние ворота.

Тут чародейка стала поспешно отдавать распоряжения:

— Подайте мне горячей воды умыться! Расчешите мне волосы! — кричала она. — А Танского монаха унесите в заднее помещение и спрячьте там, только не развязывайте!

Со словами: «Сейчас я с ними рассчитаюсь», — чародейка вышла из ворот, взмахнула своим трезубцем и начала браниться.

— Эй ты, мерзкая обезьяна! И ты, грязный боров! Дожили до седых волос, а ума не набрались. Как смели вы сломать мои ворота?

— Бессовестная тварь, потаскуха, — заорал Чжу Ба-цзе. — Нас ругаешь, а сама как поступила с нашим наставником! Зачем захватила в свое логово и хотела сделать своим мужем? Выпусти его живей, тогда мы пощадим тебя! Если же ты посмеешь произнести хоть половину слова «нет», клянусь, что я, Чжу Ба-цзе, своими граблями разнесу всю эту гору и обрушу ее на тебя, ведьма проклятая!

Разумеется, чародейка не могла стерпеть такого обращения. Она затряслась всем телом, из носа и изо рта у нее повалил дым, метнулись языки пламени. Она хотела ударить Чжу Ба-цзе трезубцем, но тот успел увильнуть и принялся бить ведьму своими граблями. Сунь У-кун, не теряя времени, выхватил свой посох и стал помогать товарищу. Но чародейка опять прибегла к своему волшебству: у нее вдруг появилось огромное количество рук, с помощью которых она легко отбивала удары, сыпавшиеся на нее со всех сторон. Противники схватывались раз пять. И с каждым разом все ожесточеннее.

Вдруг чародейка чем-то с силой ударила Чжу Ба-цзе в самое рыло. От страшной боли Дурень бросился бежать, одной рукой волоча за собой грабли, а другой держась за ушибленное место. Сунь У-кун, признаться, позавидовал ему и, помахав для вида посохом, тоже бросился бежать. Вернувшись с победой, чародейка велела слугам запереть ворота и завалить камнями пролом. На этом мы пока и расстанемся с ней.

Тем временем Ша-сэн, который пас коня на склоне горы, вдруг услышал хрюканье. Оглянувшись, он увидел Чжу Ба-цзе. Тот бежал к нему, держась за рыло, и отчаянно хрюкал.

— Что с тобой? — участливо спросил Ша-сэн.

— Беда, беда! — простонал Чжу Ба-цзе. — Ой, как больно! До чего же больно!

Тут показался Сунь У-кун, который подбежал к ним и со смехом сказал:

— Ну как, Дурень? Будешь теперь надо мною смеяться? А? Вчера ты что-то болтал про мою голову? Говорил, что у меня там болячка, а сегодня сам подхватил не то язву, не то сап?

— Ой, сил больше нет! — стонал Чжу Ба-цзе. — До чего же больно! Что теперь будет! Вот беда!

Все трое находились в полной растерянности и не знали, что делать. Вдруг показалась старушка, которая несла корзинку, сплетенную из бамбука. Она, видимо, шла с южного склона горы, где собирала лекарственные травы. Ша-сэн увидел ее и обратился к Сунь У-куну:

— Братец! Не спросить ли мне у старушки об этой ведьме? Может, она знает, что у нее за оружие и как она причиняет столь нестерпимую боль?

— Погоди! — отвечал Сунь У-кун, — дай лучше я сам все узнаю.

Сунь У-кун пристально вгляделся в старушку и заметил сияние вокруг ее головы, да и вся она была окутана ароматной дымкой. Сунь У-кун сразу же догадался, кто была эта старушка.

— Братцы мои! — вскричал он. — Скорей становитесь на колени и совершайте земные поклоны! Ведь это сама бодисатва Гуаньинь к нам пожаловала.

Чжу Ба-цзе так переполошился, что, забыв про боль, опустился на колени, а Ша-сэн, держа коня на поводу, изогнулся в низком поклоне. Сунь У-кун, стоя на коленях, молитвенно сложил руки и проговорил:

— Я верю во всемилостивейшую и вселюбящую, спасающую от горестей и бед, всепроницательнейшую и величайшую Гуаньинь.

Старушка поняла, что монахи узнали ее по сиянию, которое она излучала. Ступив ногами на благовещий луч, она вознеслась в небо и приняла свой первоначальный вид. Она явилась в одном из своих тридцати трех изображений, с корзиной для рыб в руках. Сунь У-кун тоже взлетел на воздух и, поклонившись бодисатве, молвил:

— О бодисатва! Прости, что мы не почтили тебя поклоном раньше! Мы старались спасти нашего наставника, попавшего в беду, и не знали, что ты соблаговолишь спуститься в мир. На этот раз нас мучает чародейка, с которой мы никак не можем справиться, и взываем к тебе о помощи. Помоги нам!

Бодисатва ответила:

— Я знаю эту чародейку! Она обладает огромной силой. Ее трезубец — волшебные клешни, а колет она своим хвостом, на конце которого есть крючок. Называется он «ядовитый крючок, от которого добрый конь валится с ног»! В своем первоначальном виде эта чародейка — скорпион. Когда-то в прошлом она слушала, как Будда толковал священные книги в храме Раскатов грома. Будда увидел ее в образе скорпиона и оттолкнул от себя, а она ужалила его в большой палец левой руки. Будде было нестерпимо больно. Он велел своим хранителям схватить ее, но она укрылась здесь. Если вы хотите спасти своего наставника — Танского монаха, то нужно обратиться к кому-нибудь другому, а я тоже не смею приближаться к ней.

Сунь У-кун снова стал кланяться:

— Молю тебя, о бодисатва, укажи, к кому же нам обратиться?

Бодисатва отвечала:

— Отправляйся к Восточным небесным воротам, там есть дворец Лучистого сияния, в котором живет властитель Плеяд. Он один может покорить чародейку.

Тут бодисатва превратилась в сверкающий золотой луч и вернулась в свою обитель на Южном море.

Сунь У-кун, оставаясь в воздухе, прижал книзу край облака и крикнул:

— Братья! Не беспокойтесь! У нашего наставника нашлась звезда-избавительница!

— Что за звезда? — спросил Ша-сэн. — Где она?

— Бодисатва посоветовала мне отправиться за помощью к властителю Плеяд, — отвечал Сунь У-кун. — И я сейчас же отправлюсь к нему!

Чжу Ба-цзе, продолжая держаться за рыло, крикнул Сунь У-куну вдогонку:

— Брат! Попроси у властителя этой звезды какого-нибудь снадобья!

Сунь У-кун, смеясь, отвечал:

— Никакого снадобья не надо. Потерпи, как я, всю ночь, утром все как рукой снимет.

— Не теряй времени, — сказал Ша-сэн, — иди и быстрее возвращайся.

И вот наш герой, оседлав облако, вмиг долетел до Восточных небесных ворот. Тут он увидел перед собой небесного стража, который окликнул его:

— Куда путь держишь, Великий Мудрец?

— Я сопровождаю Танского монаха на Запад за священными книгами, — стал объяснять ему Сунь У-кун. — И вот по дороге нам попалась ведьма, с которой мы никак не можем справиться. Хочу просить властителя Плеяд, обитающего во дворце Лучистого сияния помочь мне.

Тут неожиданно появились еще четыре небесных полководца: Тао, Чжан, Синь и Дэн. Они тоже спросили Сунь У-куна, зачем он явился и куда направляется.

— Мне надо увидеться с властителем Плеяд, — отвечал Сунь У-кун, — только он один способен справиться с чародейкой и спасти моего наставника.

— Сегодня утром властитель Плеяд получил повеление Нефритового императора отправиться в башню Созерцания звезд и проверить, как духи выполняют распоряжение Нефритового императора, — в один голос молвили все четыре полководца.

— А вы не врете? — усомнился Сунь У-кун.

— Разве посмели бы мы обманывать тебя? — отвечал полководец Синь. — Я сам проводил его из дворца Доу-ню.

Тут в разговор вмешался полководец Тао:

— Прошло довольно много времени. Может быть, он уже вер- нулся? Ты все же наведайся во дворец Лучистого сияния. Если его там нет, отправляйся в башню Созерцания звезд и там найдешь его!

Великий Мудрец обрадовался и распрощался с полководцами. Подойдя к парадному входу, ведущему во дворец Лучистого сияния, Сунь У-кун убедился, что там никого нет. Он собрался было вернуться, но вдруг заметил, что с другой стороны дворца выстроились в ряд воины, а вслед за ними показался и властитель Плеяд. На нем была парадная одежда и он весь сверкал золотом.

Пятью остриями венец его дивный блистал, Семь главных планет украшали парчовый халат, На яшмовой гладкой доске, что в руке он держал, Начертаны были все реки и горы подряд. Был перьев павлина и радуги ярче стократ Сверкающий пояс, что стан его обвивал. Подвески его золотые на песенный лад Звучали, едва только их ветерок колебал. Раскрыв опахало, пошел он к дворцу своему — Поток ароматов струился навстречу ему. Небесный аромат налетел и заполнил весь двор.

Один из воинов, шедший впереди, увидел Сунь У-куна, стоящего у входа во дворец Лучистого сияния, и доложил:

— О повелитель! Здесь находится Великий Мудрец Сунь У-кун.

Властитель Плеяд оправил на себе одежды, остановился и разделил свою свиту на две шеренги. Затем он выступил вперед, подошел к Сунь У-куну и совершил поклон.

— Зачем изволил пожаловать сюда, Великий Мудрец? — вежливо спросил он.

— Я пришел потревожить тебя и попросить помочь мне выручить из беды моего наставника.

— А что за беда стряслась с ним? — спросил властитель Плеяд. — И в каком месте вашего пути?

— Это произошло в женском царстве Силян, там, где находится гора Погибель врагам, а в ней пещера Лютни «пипа».

— Какой же злой дух живет в этой пещере? — продолжал расспрашивать властитель Плеяд. — Почему ты именно ко мне обратился?

— Мне явилась бодисатва Гуаньинь и сказала, что в этой пещере живет злой оборотень-скорпион, с которым только ты один можешь справиться. Вот почему я и явился к тебе с покорной просьбой.

— Мне, по правде говоря, надо явиться с докладом к Нефритовому императору, — сказал властитель Плеяд, — но раз ты сам, Великий Мудрец, пожаловал с такой просьбой, да еще по указанию бодисатвы Гуаньинь, я не смею медлить, чтобы не упустить время. Я даже не решаюсь предложить тебе чаю, и готов сейчас же следовать за тобой, чтобы расправиться со злым духом. К Нефритовому императору я явлюсь по возвращении.

Сунь У-кун не заставил себя долго ждать, и они вместе покинули Восточные небесные ворота, а оттуда прямым путем направились в женское царство Силян. Когда до горы Погибель врагам было уже совсем близко, Сунь У-кун протянул руку и сказал:

— Вот эта самая гора и есть!

Властитель Плеяд прижал книзу край облака, сошел с него и вместе с Сунь У-куном направился к тому месту на горе, где стоял каменный щит. Ша-сэн увидел их первым и стал расталкивать Чжу Ба-цзе:

— Вставай, брат, вставай! Явился Сунь У-кун, и привел с собой властителя Плеяд.

Чжу Ба-цзе, продолжая держаться за рыло, обратился к прибывшим с такими словами:

— Простите мне мою грубость и невежество, но я болею и не могу поклониться вам.

— Ведь ты вступил на путь познания Истины, какая же у тебя может быть болезнь? — удивился властитель Плеяд.

— Я вступил в бой с ведьмой, обитающей на этой горе, — простонал Чжу Ба-цзе, — но эта чертовка чем-то ударила меня в самое рыло, и я до сих пор страдаю от невыносимой боли.

— А ну-ка, подойди ко мне поближе! — приказал властитель Плеяд. — Сейчас я тебя вылечу!

Чжу Ба-цзе опустил руку, которой держался за рыло, и прошамкал:

— Умоляю тебя, избавь меня от этой боли! А я уж отблагодарю тебя, как только поправлюсь.

Властитель Плеяд потер рукой ужаленное место, дунул на него, и боль сразу же утихла. Вот уж поистине, как рукой сняло, Чжу Ба-цзе обрадовался, повалился в ноги и стал благодарить:

— Чудо! Настоящее чудо! — повторял он без конца.

Сунь У-кун рассмеялся и затем обратился к властителю Плеяд:

— Не потрете ли вы и мою голову?

— А зачем? —удивился властитель Плеяд, — ведь тебя злой дух не ударил?

— Как не ударил? — возразил Сунь У-кун. — Вчера мне тоже досталось. Но прошла ночь, и боль утихла сама по себе, только теперь голова зудит. Боюсь, не случилось бы чего худого. Прошу тебя, полечи и меня тоже.

Властитель Плеяд потер Сунь У-куну голову, потом дунул, снял весь оставшийся яд, и зуд прошел.

—Теперь, брат, пойдем бить эту чертовку!—проговорил Чжу Ба-цзе.

— Да, да! Пора идти! —сказал также властитель Плеяд. — Вы ступайте первыми и вызовите ее, а уж я сам с ней расправлюсь.

Сунь У-кун и Чжу Ба-цзе вспрыгнули на вершину горы, подошли к каменному щиту и скрылись за ним. Неистово ругаясь, Чжу Ба-цзе стал крошить каменные ворота своими граблями и проделал в них брешь, в которую и вошел вместе с Сунь У-куном. Дойдя до вторых ворот, Чжу Ба-цзе еще яростнее накинулся на них и раскрошил их вдребезги. Привратницы в страхе бросились докладывать своей госпоже.

— Госпожа ты наша! Те двое монахов опять появились и разломали вторые ворота!

Как раз в это время чародейка освободила Танского монаха от веревок и собиралась сама поить его чаем и кормить разными яствами. Услышав, что вторые ворота разбиты, она выскочила к цветочной беседке, схватила свой трезубец и, вращая им в воздухе, словно колесом, пошла на Чжу Ба-цзе. Тот стал защищаться своими граблями, а Сунь У-кун, находившийся сбоку, принялся наносить удары своим посохом. Чародейка собралась было применить свое волшебство, но Сунь У-кун и Чжу Ба-цзе, наученные горьким опытом, пустились наутек.

Преследуя их, чертовка очутилась за каменным щитом.

— Властитель Плеяд! Где ты?— закричал тут Сунь У-кун и в следующий же момент увидел его на склоне горы. В один миг властитель Плеяд принял свой настоящий облик. Он оказался большим петухом с двойным гребнем и когда поднял голову, то рост его достиг почти семи чи. Он крикнул что-то чертовке, которая моментально приняла свой первоначальный вид. Она оказалась громадным скорпионом, величиной с музыкальный инструмент «пипа». Петух еще раз что-то прокричал, и скорпион вдруг весь размяк и тотчас сдох у склона горы.

У петуха был гребень, словно пламя, А шея, что расшитая шелками, Хвост отливал лазурным, черным, алым И прочими чудесными цветами. Приятно было видеть, как шагал он, Как выступал красиво, плавно, важно, Как круглыми, блестящими глазами Посматривал и гордо и отважно, То был защитник правды, добрый дух, Властитель звезд, а вовсе не петух! Вот широко раскрыл он клюв янтарный, И трижды клич его могучий грянул. Тут, оглушенный, в ужасе отпрянул, Едва его заслышав, дух коварный, Пытавшийся монаха сбить с пути, Чтоб тот не смог за книгами идти, — И суть свою сокрывший скорпион Был снова в скорпиона обращен.

Чжу Ба-цзе шагнул вперед и с яростью наступил на издохшего скорпиона.

— Вот тебе, гадина!— с ненавистью произнес он. —Больше тебе не придется пускать в ход свое жало, которое валит коней с ног.

После этого Чжу Ба-цзе ударил скорпиона граблями и превратил его в бесформенный комок.

Тем временем властитель Плеяд превратился в золотистый луч, скользнул на облако и умчался. А Сунь У-кун вместе с Чжу Ба-цзе и Ша-сэном обратились лицом к небу и стали отбивать поклоны.

— Премного благодарны тебе за твою помощь, — кричали они хором, — настанет время, и мы обязательно отблагодарим тебя.

После этого они втроем собрали поклажу, привели в порядок коня и отправились в пещеру. Их встретили служанки, которые стояли на коленях по обе стороны от ворот и кланялись им в ноги:

— Благодетели вы наши! — вопили они. — Пожалейте нас, не губите! Ведь мы не оборотни, а простые смертные из государства Силян. Нас в свое время похитила злая чародейка и обратила в своих рабынь. Не беспокойтесь, ваш наставник жив и находится в заднем помещении, в ароматной опочивальне, где безутешно плачет!

Услышав эти слова, Сунь У-кун стал внимательно разглядывать девушек и убедился в том, что они действительно не оборотни. Затем он вошел во внутреннее помещение и позвал:

— Наставник!

Танский монах, увидев своих учеников, пришел в неописуемую радость.

— Сколько хлопот я вам доставил! — повторял он без конца. — А что сталось со здешней хозяйкой?

— Здешняя хозяйка оказалась огромным скорпионом-самкой. К счастью, бодисатва Гуаньинь явилась нам в образе старушки и сказала, кто может покорить эту ведьму. Старший брат Сунь У-кун помчался в небесные чертоги и попросил властителя Плеяд спуститься на землю и помочь нам. А я потом раздавил скорпиона своими граблями, и от него осталось мокрое место! Лишь после этого мы осмелились проникнуть сюда и вот, наконец, нашли тебя, дорогой наш наставник!

Танский монах не переставал благодарить своих учеников за избавление. Затем они нашли в пещере рис и муку, приготовили пищу и плотно закусили. Они отпустили всех служанок, указав им путь в царство Силян, а после этого зажгли факел и спалили все, что было в пещере.

Наконец ученики подвели Танскому монаху коня, попросили его сесть верхом, отыскали дорогу, и все вместе отправились дальше на Запад.

Вот уж поистине:

Танский монах от соблазнов мирских отрешен, Женские чары отверг и предал порицанью, Также и золото. Для мудреца созерцанье Было дороже всего, и ему посвятил себя он.

Неизвестно, сколько лет Танскому монаху пришлось скитаться, прежде чем его причислили к лику святых. О том, что с ним происходило в дальнейшем, вы узнаете из последующих глав.

pagebreak}

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ,

в которой рассказывается о том, как Сунь У-кун в ярости убил разбойников с большой дороги, и как Танский монах впал в заблуждение и прогнал от себя смышленую обезьяну

Зовется сердце чистым лишь тогда, Когда его раздумья не тревожат, Заботы не гнетут, сомнения не гложут, Не увлекают радость и беда. Когда вокруг безмолвие царит — Приходят чистые, благие думы, Блаженствуя, раскрепощенный дух парит Над жизнью суетной, порочной и угрюмой. Уйми страстей снедающий огонь, Чтоб не была душа им обуяна! Мысль тороплива, словно обезьяна, Неукротимо сердце — резвый конь… И мысль и сердце ты держи в узде — Хозяином их будь всегда, везде! Всех шестерых врагов ты изгони, Впитай в себя все три ученья Будды: Тогда, расставшись с ересью и блудом, Познаньем мудрости достигнув совершенства, Ты счастьем истинным свои наполнишь дни В сияющей обители блаженства.

Итак, мы рассказали о том, как Танский монах проявил железное упорство и стальную выдержку и готов был ценою жизни сохранить свое целомудрие и благочестие. Благодаря Сунь У-куну он был спасен.

О том, как путники продолжали идти на Запад, мы рассказывать не будем. Стояла середина лета:

Дождь пролился, и стало все вокруг Еще благоуханнее и краше — Прохладой дышит молодой бамбук, Цветы раскрыли радужные чаши, Душистый пар струится от земли, Тростник пьянящий запах источает, Все склоны гор полынью поросли, Но здесь ее никто не замечает. Потока шум и птичьи голоса Сливаются в единый хор веселый, Над розовым кустом роятся пчелы, И бирюзой сияют небеса.

Наступил праздник лета. Танский монах и его спутники любовались прекрасным летним пейзажем и печалились, что ничем не могут отметить наступивший праздник. Вдруг они увидели впереди высокую гору, преграждавшую им путь. Сюань-цзан придержал коня и, обернувшись, сказал:

— Видишь, Сунь У-кун? Впереди — гора. Боюсь, что там тоже обитают злые духи и оборотни. Нужно быть настороже.

— Не бойся, наставник! — хором отвечали ему ученики. — Ведь мы отдали себя на волю Будды, чего же нам бояться злых духов!

Танский монах успокоился, подстегнул коня и натянул поводья, чтобы скорей добраться до горы. Вскоре путники поднялись на отроги горы, откуда им открылась чудесная картина. Вот послушайте, что об этом написано в стихах:

Высокие горы приблизиться к небу стремились, На горных вершинах стояли стеной кипарисы, Угрюмые скалы красивым узором покрылись, Ползучие травы по каменным граням стелились, И мох одевал их своей бирюзовою ризой. Отвесные кручи гряда за грядою вставали, В глубины земли уходили разверзтые бездны, И взор изумленный притягивали и пленяли Широким окружьем раскинувшиеся дали, Луга и долины в цветочном уборе прелестном. В густых можжевеловых рощах и в кущах тенистых Невидимых птиц раздавались и щебет и пенье, И каждый крылатый певец с превеликим уменьем С другим состязался, таким же, как он, голосистым. Тропинка крутая опавшими лепестками Была словно медью и золотом жарким покрыта, Гремучий поток меж высокими тростниками Стремил свои воды прозрачные, цвета нефрита. В местах, где не знали ловушек, тенет и капканов, Плодились и множились дивные птицы и звери; Козули и лоси, лисицы и обезьяны, Что странникам нашим встречались в пути непрестанно, Не ведали страха и к людям питали доверье. И только порой нарушало звериные игры, И только порой заглушало и щебет и пенье, Подобное грому, глухое рычание тигра, Невольно вводившее в трепет живые творенья. Меж листьев зеленых, таясь, наливались и зрели Плоды, издававшие дивное благоуханье, В высокой траве шелковистой цветы пламенели, Которым доселе никто не придумал названья.

Наши путники, углубившись в горы, очень медленно продвигались вперед и, достигнув вершины, стали спускаться вниз по западному склону, совершенно гладкому и озаренному солнцем. Чжу Ба-цзе решил передохнуть и передал ношу Ша-сэну, а сам взял свои грабли и, размахивая ими, понукал коня. Но тот ничуть не боялся Чжу Ба-цзе и несмотря на все понукания еле плелся.

— Брат! Ты зачем коня погоняешь? — спросил Сунь У-кун. — Пусть идет, как ему удобно.

— Становится поздно, — отвечал Чжу Ба-цзе. — Целый день мы идем без отдыха. У меня уже живот подвело. Нужно поторапливаться! Может быть, нам удастся отыскать какое-нибудь жилье и выпросить подаяние!

— Давайте тогда я попробую. Может быть, мне удастся заставить коня идти быстрее.

С этими словами Сунь У-кун стал размахивать своим посохом и прикрикнул на коня, который вырвал поводья из рук Сюань-цзана и стрелой помчался вперед. А известно ли вам, читатель, почему конь, ничуть не боявшийся Чжу Ба-цзе, испугался Сунь У-куна? Дело в том, что пятьсот лет назад Нефритовый император пожаловал Сунь У-куну звание смотрителя конюшен и поручил ему смотреть за лошадьми. Тогда же ему было присвоено чиновничье звание бимавэнь — избавитель от конской болезни. С того времени все лошади боятся обезьян.

Напрасно пытался Танский монах удержать коня поводьями, это ему не удалось. Тогда он крепко ухватился за седло и дал коню полную волю. Конь отмахал без передышки двадцать ли и стал сбавлять бег, лишь когда очутился на полевой дорожке.

Вдруг где-то вблизи ударили в гонг, и сразу же с двух сторон появилось более тридцати молодчиков, вооруженных копьями, мечами и дубинами. Преградив путникам дорогу, они закричали:

— Эй ты, монах! Куда едешь?

Танский монах задрожал от страха, как в лихорадке, не удержался в седле и свалился с коня. Он быстро отполз к стогу сена у дороги и громким голосом молил:

— О всемогущие повелители! Пощадите меня, пощадите!

Два здоровенных детины, видимо главари разбойников, крикнули ему:

— Отдавай деньги, и мы тебя не тронем!

Тут только Танский монах понял, что имеет дело с грабителями. Он приподнялся с земли и стал их разглядывать:

Один был темноликий и клыкастый, Как дух, что со звезды Тай-суй спустился. Второй же, что пред ними появился, Был словно дух звезды Санмынь — глазастый. Таких страшилищ двух узреть воочью Никто б не пожелал, ни днем, ни ночью! И тот, со злыми круглыми очами, И тот, чьи зубы изо рта торчали, По ветру космы алые, как пламя, И бороды густые развевали. В больших тигровых шапках были оба, В собольих шубах и в одежде бранной, И оба лютою пылали злобой, Оружием размахивая рьяно. Один держал тяжелую дубину, Усеянную волчьими клыками, Другой же в суковатую лозину Вцепился волосатыми руками. И оба, в ярой соревнуясь силе, На тигров сычуанских походили.

Внимательно разглядев обоих главарей, Танский монах убедился в том, что один свирепее другого. Он подошел к ним, молитвенно сложил руки, прижал их к груди и сказал:

— О всемогущие повелители! Я бедный монах, иду из далеких восточных земель на Запад за священными книгами. Меня послал Танский император. С того дня, как я покинул Чанъ-ань — столицу моего государства, прошло много дней и лет. Если у меня и были кое-какие деньги на дорожные расходы, то они давно уже израсходованы. Мы, монахи, отрешившиеся от мирских сует, живем одними подаяниями. Откуда же у нас богатства?! Умоляю вас, повелители, будьте снисходительны и позвольте мне продолжить мой путь!

Тогда оба главаря вывели вперед всю шайку, и один из них сказал:

— Мы здесь, словно тигры, задерживаем путников. Дорога в наших руках и нам нужен выкуп за нее, ничего больше. Какие еще могут быть снисхождения?! Если у тебя и в самом деле нет ничего, живей снимай с себя свою рясу и оставь нам белого коня. Тогда мы пропустим тебя!

— О великий Будда! — воскликнул Танский монах. — Да на что вам мое рубище? Оно все в заплатах: вот одна, вот другая. Все это собрано из одних лоскутков. Если вы отнимете мое рубище, то тем самым погубите меня. И хотя сейчас вы добрые молодцы, в последующем перерождении вы станете скотами!

Услышав такие речи, разбойники пришли в ярость и, подняв свое оружие, накинулись на Танского монаха. Тот ничего не стал им больше говорить, но в душе подумал: «Эх вы, несчастные! Зря хвалитесь своими дубинами! Вам, видно, неизвестно какой есть посох у моего ученика».

Разбойники так расходились, что остановить их было уже невозможно. Не помня себя от ярости, они принялись колотить Танского монаха. И он, за всю жизнь ни разу не солгавший, на этот раз в отчаянии решился пойти на ложь.

— Почтенные господа, — взмолился он. — Не бейте меня. Со мною вместе идут мои ученики, они немного отстали. Вот у них есть при себе несколько лянов серебра. Заранее обещаю вам его.

— От этого монаха мы в убытке не останемся, — вскричали разбойники. — Ну-ка, ребята, свяжите его!

Все как один навалились на Танского монаха, скрутили его веревками, а затем подвесили высоко на сук дерева.

Тем временем трое злосчастных спутников гнались пешком за своим наставником. Чжу Ба-цзе балагурил и громко хохотал:

— Интересно знать, где сейчас наш учитель, куда умчал его конь?

И вдруг они заметили своего наставника на высоком суку придорожного дерева.

Чжу Ба-цзе продолжал шутить:

— Глядите, братцы! — сказал он. — Наш учитель заждался нас и от скуки полез на дерево, да еще качается на суку, словно на качелях!

Сунь У-кун сразу же понял, в чем дело, и прикрикнул на Чжу Ба-цзе.

— Замолчи ты, Дурень! Он не сам полез, кто-то подвесил его на сук. Вы идите помедленнее, а я слетаю вперед и узнаю, что случилось.

О, волшебный Сунь У-кун! Быстро взбежав на пригорок, он стал пристально вглядываться вдаль и увидел шайку разбойников. Это обрадовало его. «Вот удача, — подумал он, — на ловца и зверь бежит».

Сунь У-кун тотчас же встряхнулся и мигом превратился в чистенького, благообразного послушника лет шестнадцати, одетого в черную рясу. За спиной у него висел синий холщовый мешок. Семеня ногами, послушник подбежал к дереву, на котором висел Танский монах, и окликнул его:

— Наставник! Что с вами случилось? И откуда взялись эти злодеи?

— Брат мой!—отвечал Танский монах. — Зачем спрашивать? Ты бы лучше помог мне…

Но Сунь У-кун не унимался:

— Чем занимаются эти люди? Кто они такие?

— Эти люди преградили мне путь, — отвечал Танский монах. — Они задержали меня и потребовали денег за проход. Но денег у меня, как тебе известно, нет. Вот они и подвязали меня сюда и ждут твоего прихода, чтобы ты им уплатил. Иначе придется отдать им нашего белого коня.

Эти слова рассмешили Сунь У-куна, и он сказал:

— Наставник мой, ты неисправим! Я видел много монахов, но такого мягкотелого, как ты, не встречал. Ты — посланец самого Танского императора и идешь на Запад к Будде, как же ты можешь отдать своего коня-дракона?

Но Танский монах возразил ему:

— Брат мой! Что поделаешь? Гляди, как меня избили, а потом еще подвесили на этот сук.

— Что же ты им сказал? — спросил Сунь У-кун.

— Когда они принялись меня бить, — отвечал Сюань-цзан, — я не знал, что делать, и сослался на тебя.

— Что же ты сказал им, сославшись на меня? — снова спросил Сунь У-кун.

— Я сказал им, — продолжал Сюань-цзан, — что у тебя есть деньги на дорожные расходы и обещал им, как сделал бы всякий, попавший в беду, отдать их, лишь бы они перестали истязать меня.

— Вот хорошо! — обрадовано произнес Сунь У-кун. — Просто замечательно! Благодарю за то, что ты меня так высоко ценишь. Ну что ж! Раз уж сослался на меня, пусть так и будет. Если в течение месяца будешь ссылаться на меня раз семьдесят, а то и восемьдесят, у меня, старого Сунь У-куна, пожалуй, будет работенка.

Заметив, что Сунь У-кун переговаривается со своим наставником, разбойники окружили Сунь У-куна и, подступив к нему, закричали:

— Эй ты, молодой монах! Твой наставник сказал нам, что у тебя за пазухой есть деньги на путевые расходы. Выкладывай их сюда, только живо! Если же посмеешь сказать «нет», то сразу же расстанешься со своей паскудной жизнью.

Положив узел на землю, Сунь У-кун спокойно произнес:

— Уважаемые начальники! Не кричите на меня! Здесь в узле есть кое-какие сбережения на дорожные расходы, но немного. Золота слитков двадцать, серебра слитков тридцать, да еще немного мелочи на разные расходы, не знаю сколько, не считал. Если вам нужны эти деньги, забирайте их вместе с узлом, только оставьте в покое моего наставника и не бейте его. Помните, что сказано в древней книге: «Основой всего является добродетель, а богатство — дело второстепенное». Поэтому деньги для меня ничего не стоят. Мы — монахи, отрешившиеся от мира, всегда найдем себе подаяние. Стоит нам встретить доброго человека, как у нас появятся и деньги и одежда. А много ли нам нужно? Вы только отпустите моего наставника, а я отдам вам все, что имею.

Разбойники обрадовались.

— Старый монах — скряга, зато этот молодой, видно, щедрый малый.

Сразу же раздался приказ:

— Освободить монаха!

И на этот раз Танский монах был спасен. Не помня себя от радости, он вскочил на коня и, забыв о Сунь У-куне, поскакал обратно. Видно было лишь, как он стегал коня, чтобы скорее скрыться.

— Наставник! — крикнул ему вслед Сунь У-кун. — Ты не по той дороге поехал!

Подхватив узел, он хотел было бежать вдогонку, но разбойники преградили ему дорогу:

— Ты куда? Отдавай деньги, не то мы разделаемся с тобой!

Сунь У-кун рассмеялся.

— Уж если говорить о деньгах, то третью часть следовало бы отдать мне.

— Ишь ты, какой шустрый, — сказал один из разбойничьих главарей. — Хочешь провести своего наставника и взять себе часть денег. Ну ладно, выкладывай сколько у тебя есть. Если много, то мы и тебе часть выделим, чтобы ты купил себе фруктов и тайком полакомился.

— Уважаемый брат мой! — отвечал на это Сунь У-кун самым серьезным тоном. — Ты не понял меня. Откуда я возьму деньги? Я хотел получить долю из тех денег, которые вы отняли у других людей.

Тут разбойники пришли в неописуемую ярость и стали на чем свет стоит бранить Сунь У-куна:

— Этот мальчишка играет с огнем, он, видно, не знает, что мы с ним сделаем! Мало того, что он не желает отдавать своих денег, он еще осмеливается посягать на наше добро. Вот тебе за это!

И с этими словами один из главарей принялся хлестать Сунь У-куна по его гладко выбритой голове. Он нанес ему несколько ударов, но тот, как ни в чем не бывало, продолжал говорить, расплывшись в улыбке.

— Уважаемый брат мой! Ты можешь бить меня до весны будущего года, все равно я ничего не почувствую.

Разбойник призадумался:

— Ну и крепкая у тебя башка! — сказал он удивленно.

— Что ты! Что ты! — засмеялся Сунь У-кун. — Я не заслужил такой похвалы. Голова у меня самая обыкновенная, но для меня и такая хороша.

Разбойники, конечно, не могли вынести такого позора и принялись бить Сунь У-куна вдвоем, а потом втроем.

Наконец Сунь У-кун не выдержал и сказал им:

— Уважаемые господа! Смирите свой гнев. Сейчас я достану вам деньги!

И вот наш шутник потер себе ухо и вытащил оттуда иглу.

— Уважаемые господа! Я монах, покинувший мир суеты, — сказал он, — и денег не имею. Вот возьмите, если хотите, эту иглу. Больше мне нечего дать вам.

— Проклятье! — выругался один из разбойников. — Богатого монаха упустили, а вместо него поймали этого лысого осла! Может быть, ты хороший портной, не знаю, — сказал разбойник, обратившись к Сунь У-куну, — но нам на что твоя игла?

Тогда Сунь У-кун несколько раз подбросил иглу на ладони, потом помахал ею, и вдруг на глазах у всех она превратилась в огромный посох толщиной с плошку. Разбойники испугались.

— Глядите-ка! Этот монах хоть и мал, а владеет тайнами волшебства.

Сунь У-кун воткнул посох в землю и сказал:

— Вот, милостивые государи, дарю вам этот посох, если только вы сможете вытащить его из земли.

Оба главаря вышли вперед и, отталкивая друг друга, схватились за посох. Но, увы, их усилия были так же ничтожны, как усилия стрекозы, если бы она вздумала сдвинуть с места каменный столб! Посох даже на волосок не шевельнулся. Вы уже, конечно, догадались, читатель, что этот посох был тем самым посохом с золотыми обручами, о котором мы уже много раз рассказывали. Его взвешивали на небесных весах, и оказалось, что он весит ровно тринадцать тысяч пятьсот цзиней. Но откуда могли знать об этом невежественные разбойники?!

Сунь У-кун, глядя на их бесплодные усилия, подошел к посоху и свободно выдернул его из земли, совершив при этом фехтовальный прием. Затем он нацелился на разбойников и крикнул:

— Эй вы! Несчастные! Довелось вам встретить на свою погибель Сунь У-куна!

Но разбойники не сдавались. Один из них накинулся на Сунь У-куна и нанес ему по крайней мере полсотни, а то и больше ударов. Но тот лишь смеялся.

— Ты уже устал, — сказал он разбойнику. — Дай-ка я теперь ударю разок, но берегись!

С этими словами Сунь У-кун помахал в воздухе своим волшебным посохом, который сразу же стал толщиной с колодезный сруб, а длиною в восемь чжан, и нацелился. От первого же удара один из главарей повалился наземь, не издав ни единого звука.

Второй разбойник стал ругаться:

— Ах ты, негодяй лысый! Мало того, что ты не дал нам денег, так ты еще убил нашего начальника!

— Погоди! Погоди!— отвечал ему сквозь смех Сунь У-кун. — Сейчас я всех вас переколочу. Вот, смотри!

Сунь У-кун снова взмахнул своим посохом, и второй главарь повалился, сраженный насмерть. Все остальные разбойники так перепугались, что побросали свое оружие и разбежались.

А Танский монах тем временем скакал на восток. Чжу Ба-цзе и Ша-сэн остановили его и пустились в расспросы:

— Наставник! Куда же ты направляешься? Ты ведь сбился с пути.

Сдержав коня, Танский монах крикнул:

— Братья! Спешите к Сунь У-куну и скажите, чтобы он осторожнее действовал своим посохом, не то убьет еще кого-нибудь и загубит свою душу!

— Я мигом слетаю, — отвечал Чжу Ба-цзе, — а вы ждите меня здесь!

С этими словами Дурень помчался вперед и заорал во все горло:

— Сунь У-кун! Наставник приказал тебе никого не убивать!

— А разве я когда-нибудь убивал, — отвечал Сунь У-кун.

— Куда же в таком случае делись разбойники?— спросил Чжу Ба-цзе, подходя ближе.

— Они разбежались, — отвечал Сунь У-кун, — а их главари спят здесь.

Чжу Ба-цзе засмеялся:

— Эй вы! Поганцы! Видимо, всю ночь так колобродили, что свалились замертво. Какого же черта вы здесь разлеглись? Другого места не нашли?

С этими словами Чжу Ба-цзе подошел поближе и стал их рассматривать.

— Спят так же крепко, как и я, да еще с разинутым ртом, а у одного даже слюни потекли!

Тут Сунь У-кун не выдержал:

— Это не слюни, — сказал он. — Я ему так дал посохом по голове, что у него изо рта бобовый сыр брызнул.

— А разве бывает в голове бобовый сыр?— удивился Чжу Ба-цзе.

— Ну, не сыр, а мозги! — отвечал Сунь У-кун.

Услышав это, Чжу Ба-цзе поспешно побежал обратно.

— Наставник! — сказал он. — Разбойники разбежались!

— Вот и прекрасно! — обрадовался Сюань-цзан. — Отлично! Куда же они скрылись?

— А я почем знаю? Когда бьют, то бегут куда глаза глядят.

— Как же это ты узнал, что разбойники разбежались? — удивился Танский монах.

— Очень просто, если их главарей побили, то куда им было деваться?

— Как побили?

— Очень просто, — отвечал Чжу Ба-цзе, — проделали у каждого в голове по две больших дырки!

— Поскорее развяжи узел, — приказал Танский монах, — достань несколько монет и сбегай купи где-нибудь пластырь и мазь.

Чжу Ба-цзе стал смеяться.

— До чего же ты наивен! Пластырь и мазь помогают только живым, а мертвых разве вылечишь?

— Неужто он успел убить их? — испугался Сюань-цзан.

Он сразу же разволновался, что-то долго бормотал про себя, на все лады поносил обезьяну, а затем повернул коня и направился вместе с Чжу Ба-цзе и Ша-сэном к убитым разбойникам. Они лежали в луже крови под пригорком. Это зрелище было невыносимым для Танского монаха, и он приказал Чжу Ба-цзе:

— Ну-ка, живей вырой яму своими граблями и закопай их, а я прочту над ними заупокойную молитву.

— Наставник! Это несправедливо, — обиделся Чжу Ба-цзе. — Сунь У-кун убил, Сунь У-кун пусть и хоронит, а я тут причем? С какой стати я должен копать могилу?

Сунь У-кун, раздосадованный тем, что Танский монах обругал его, запальчиво прикрикнул на Чжу Ба-цзе:

— Негодяй ты этакий! Ленивая тварь! Ну-ка, живей принимайся за дело! Не то я проедусь по тебе этим посохом!

Дурень испугался и поспешно стал рыть яму под пригорком.

Но оказалось, что на глубине трех чи залегал камень, и грабли со звоном отскакивали от него. Чжу Ба-цзе отбросил грабли и пустил в ход собственное рыло. Вскоре он докопался до рыхлой земли. Раз подденет рылом — два с половиной чи, другой раз — пять чи. Вскоре он закопал обоих мертвецов и насыпал холмик.

— Сунь У-кун! — позвал Танский монах. — Отправляйся за свечами, чтобы я мог прочитать заупокойную молитву.

Сунь У-кун надулся:

— Еще чего недоставало?! В этих горах нет ни деревушки, ни лавчонки! Откуда я возьму жертвенные свечи? Здесь ни за какие деньги их не купишь!

— Убирайся вон! — не на шутку рассердился Танский монах. — Негодная обезьяна! Я и без тебя обойдусь. Да послужит мне горсть пыли священным ладаном при молении!

Эти слова он произнес уже спешившись и загребая пыль руками перед свежим могильным холмом. Танский монах был мастером читать отходные молитвы. Вот послушайте:

— Кланяюсь вам, отважные молодцы, и прошу выслушать меня. Я иду из восточных земель, из государства Тан. Мой император Тай-цзун повелел мне отправиться на Запад и достать там священные книги. Дорога привела меня в ваши края. Не знаю, из какой области, из какого округа и уезда вы пришли сюда и собрались здесь в шайку. Я добрыми словами увещевал вас и молил, но вы не послушались меня и, отвратившись от добра, задумали совершить зло. Однако Сунь У-кун поразил вас своим посохом. Тревожась, что тела ваши останутся непогребенными, я велел похоронить вас и насыпать над вами могильный холм. Вместо жертвенных свечей я ставлю перед вами ветви бамбука, и хотя они не дают огня, его заменит мое стремление услужить вам. Пусть эти камни заменят жертвы, которые мы должны были принести вам: в них нет вкуса, но они служат символом моей искренности и честности. Когда вы явитесь во дворец владыки подземного царства, принесете ему жалобу и он будет допытываться, кто виновник вашей смерти, знайте, что его зовут Сунь, а меня Чэнь. Мы с ним из разных мест и не связаны родством. Всякая обида имеет свой повод, всякий должник имеет своего заимодавца. Умоляю вас не обвинять в вашей смерти меня, бедного монаха, паломника за священными книгами!

— Ну, наш наставник вышел сухим из воды, — засмеялся Чжу Ба-цзе. — Но ведь меня и Ша-сэна не было, когда Сунь У-кун расправился с разбойниками.

Услышав это, Танский монах снова взял щепоть земли и продолжал:

— Добрые молодцы! Когда будете жаловаться, жалуйтесь на одного Суня, спутника моего. Да будут непричастны к этому злодейству ни Чжу Ба-цзе, ни монах Ша-сэн!

Великий Мудрец внимательно слушал молитву своего наставника, но под конец не удержался и стал хохотать:

— Дорогой мой наставник! — сказал он, наконец, сквозь смех, — в тебе нет ни благодарности, ни справедливости! Вспомни сколько трудов я положил, сколько мучений перенес, и все ради того, чтобы ты мог спокойно следовать на Запад за священными книгами. А сейчас, только лишь потому, что я убил этих двух негодяев, ты подстрекаешь их души жаловаться на меня, старого Сунь У-куна! Да, я их убил, но ведь я сделал это ради твоего спасения! Сам посуди, я никогда не попал бы в эти края и не убил этих негодяев, если бы ты не отправился за священными книгами, а я не стал бы твоим верным учеником. Так давай лучше я сам прочту над ними молитву!

Он решительными шагами подошел к могиле, трижды ударил по ней своим посохом и закричал:

— Слушайте меня, проклятые грабители! Вы изо всей силы били меня по голове. Первый раз вы нанесли мне восемь ударов, второй раз столько же. Боли я не почувствовал, зато рассердили вы меня не на шутку. Поэтому я и убил вас. Можете жаловаться на меня кому угодно. Я ничуть не боюсь. Это истинная правда. Меня знает сам Нефритовый император, небесный князь слушает мои советы, небесные духи, обитающие на двадцати восьми созвездиях, страшатся меня. При моем появлении трепещут властители девяти небесных светил. Передо мною становятся на колени духи — покровители городов. Великий дух — властитель священной Восточной горы1 и тот боится меня! Судьи смерти находились у меня в услужении. Моими учениками были духи Чаншэнь. Со мной ведут дружбу духи трех сфер, пяти чистилищ ада и десяти стран света. Идите, жалуйтесь кому угодно и куда угодно!

Танский монах от этих слов сильно встревожился.

— Брат мой! — взволнованно произнес он. — Я читал свою молитву лишь потому, что хотел образумить тебя, пробудить в тебе любовь к живым существам и направить по пути добродетели. Как же это ты принял ее всерьез, а?

— О мой наставник! — огорченно отвечал Сунь У-кун, — так шутить нельзя! Ну, а теперь нам надо поскорее найти пристанище на ночь.

Танский монах, досадуя в душе, взобрался на коня, и путники двинулись дальше.

Всю дорогу Великий Мудрец был в плохом настроении. Чжу Ба-цзе и Ша-сэн тоже испытывали досаду. Однако они продолжали свой путь, стараясь делать вид, что ничего не произошло. Дорога, по которой они шли, вела на Запад. Вдруг они заметили в стороне от дороги какую-то усадьбу, огороженную высоким забором. Указывая на нее плетью, Танский монах предложил своим спутникам:

— Давайте попросимся здесь переночевать.

— Вот это дело!— отозвался Чжу Ба-цзе.

Подъехав поближе, Танский монах слез с коня и стал осматриваться. Ему очень понравилась усадьба и ее окрестности.

К усадьбе тропочка ведет, Стоят деревья у ворот, Толпою заграждая вход… Как бы узнать, кто там живет? Отрада слуха и очей — Бежит, спешит с окрестных гор, Сверкая и журча, ручей И, вырываясь на простор, Несет прохладу на поля. В последнем золоте лучей Спокойно нежится земля, Дневную жажду утоля, Переходя в объятья сна… И блещут красотою риз Голубоватая сосна И изумрудный кипарис. Устало шепчут тополя, Едва лепечут ив листы, Смолкают птичьи голоса, Смыкают яркие глаза Благоуханные цветы, Небес темнеет бирюза, Ложится светлая роса На засыпающий тростник. Доносится протяжный крик — То ночь приветствует петух… Зажегся первый свет в окне, Последний луч зари потух, И в каждой хижине, везде, Поспела каша на огне Для тех, кто день провел в труде… И вот ночная мгла легла На крыши горного села.

Танский монах направился к усадьбе и увидел старца, который выходил из ворот. Они обменялись приветствиями и принялись задавать вопросы друг другу.

— Откуда изволил пожаловать, благочестивый отец? — спросил старец.

— Я, бедный монах, следую из восточных земель по повелению Танского государя, который послал меня на Запад за священными книгами. Путь мой как раз пролегает мимо вашей усадьбы, а так как время позднее, я и осмелился просить разрешения переночевать здесь.

— Ваши земли от этой усадьбы отделяет огромное расстояние, — заметил старец, — как же это ты отважился пуститься в столь дальний путь один, переправляться через глубокие реки и переходить через высокие горы?

— Я не один, — отвечал Танский монах: — меня сопровождают три моих ученика.

— Где же они, твои уважаемые ученики?

Танский монах указал на край дороги:

— Вот они!

Старец посмотрел в указанном направлении, увидел Сунь У-куна, Чжу Ба-цзе и Ша-сэна и, напуганный их безобразным видом, бросился к воротам. Но Сюань-цзан удержал его:

— Благодетель ты мой!— воскликнул он. — Умоляю тебя, прояви милосердие и пусти нас переночевать.

От страха у старца зуб на зуб не попадал, он не мог вымолвить ни слова и только мотал головой и отмахивался.

— Не… не… Они не похожи на людей!— запинаясь выговорил он наконец. — Э-э-это же оборотни-чудовища!

Танский монах стал его успокаивать:

— Благодетель ты мой! Не бойся! Мои ученики хоть и не блещут красотой, но в действительности вовсе не злые духи и не оборотни.

— О небо!— не переставал изумляться старец, — один твой ученик точь-в-точь злой дух — якша, у другого лошадиная морда, а третьего не отличишь от бога Грома.

До ушей Сунь У-куна донеслись последние слова старца, и он крикнул что было мочи:

— Бог Грома мой внук, злой дух — якша — правнук, а дух с лошадиной мордой — праправнук.

От этих слов у старца душа ушла в пятки. Он побледнел и порывался войти в ворота, но Танский монах не отпускал его. Он пошел вместе со старцем, все время его успокаивая:

— Благодетель ты наш, не бойся! Они просто невежи и не умеют разговаривать с людьми, как полагается.

Пока Танский монах уговаривал старца, из усадьбы вышла женщина, ведя за руку ребенка лет пяти. Обращаясь к старцу, она спросила:

— Что это у тебя такой испуганный вид, дедушка?

— Принеси нам чайку, — попросил старец, не отвечая на ее вопрос.

Женщина оставила ребенка, вошла в дом и вскоре вынесла две чашечки чая.

Осушив чашечку, Танский монах повернулся к женщине, совершил поклон и произнес:

— Я, бедный монах, по повелению Танского императора следую из восточных земель на Запад за священными книгами. И вот сейчас попал в ваши уважаемые края. Покорнейше прошу достопочтенного хозяина позволить переночевать у вас. Мои спутники — ученики с виду очень безобразны, вот они и напугали хозяина…

— Неужели безобразный вид может так напугать? — насмешливо спросила женщина. — Ну, а если доведется увидеть тигра или барса, что тогда будет?

— То, что у них лица безобразны, — это бы еще ничего, — отвечал старец. — Страшно, когда они начинают говорить. Не успел я сказать, что один из них походит на злого духа якшу, второй, на духа с лошадиной мордой, а третий, на бога Грома, как старший закричал: «Бог Грома мой внук, злой дух — якша — правнук, а тот, что с лошадиной мордой — мой праправнук!» Я так и обомлел от страха.

— Что ты? Ведь это неправда!— вмешался Танский монах. — Тот, что походит на бога Грома — мой старший ученик и последователь по имени Сунь У-кун. Похожий на духа с лошадиной мордой — второй ученик по имени Чжу У-нэн, а похожий на злого духа якшу — третий ученик по имени Ша У-цзин. Они хоть и безобразны, но являются верными последователями учения Будды и буддийскими монахами шраманами. Они вовсе не злые дьяволы и не оборотни, чего же их бояться?!

Старец и женщина, услышав о том, что они имеют дело с настоящими буддийскими монахами, носящими соответствующие имена и сан шраманов, пришли в себя и совершенно успокоились.

— Зовите их сюда! Зовите! — обратились они к Танскому монаху.

Сюань-цзан вышел за ворота, позвал своих учеников и дал им такое наставление:

— Вы до смерти напугали старика хозяина. И сейчас, когда предстанете перед ним, не смейте ему грубить. Пусть каждый из вас выкажет ему должное уважение.

Чжу Ба-цзе сразу же надулся:

— Я ничуть не уступаю Сунь У-куну в образовании и воспитанности.

— Если бы не твое рыло, огромные уши и безобразная морда, — засмеялся Сунь У-кун, — был бы ты герой хоть куда!

— Да перестаньте же вы спорить, — сказал Ша-сэн. — Здесь не место хвалиться, а тем более ссориться. Давайте лучше войдем в усадьбу.

С этими словами все трое с поклажей и конем вошли в ворота и подошли к хижине, где их ожидали хозяева. После приветствий, их усадили. Хозяйка оказалась очень расторопной. Она увела с собой ребенка и велела приготовить горячую пищу. Вскоре подали монашескую трапезу. Наставник и его ученики с аппетитом поели. Стемнело. В хижине зажгли фонари и при свете их гости вели беседу.

— Благодетель мой!— обратился к хозяину Танский монах. — Какую ты носишь фамилию?

— Фамилия моя Ян,— отвечал старец.

Затем Сюань-цзан спросил, сколько ему лет.

— Мне исполнилось семьдесят четыре года, — сказал старик.

— Сколько же у тебя сыновей? — заинтересовался Сюань-цзан. — Всего один, — со вздохом отвечал старик,— а ребеночек, которого вы видели, — мой внучек.

— Нельзя ли пригласить сюда твоего сына, — спросил Танский монах, — я хочу приветствовать его!

— Этот негодяй недостоин того, чтобы его приветствовали,— гневно произнес старик. — Тяжелая мне выпала доля, не слушает он меня. Вот до сей поры его все нет дома.

— Где же он изволит заниматься делами?— спросил Сюань-цзан.

Старик покачал головой и тяжело вздохнул:

— Беда мне с ним! Если бы он занимался делами, это было бы счастье для меня! Но у этого мерзавца на уме одни лишь злодейства. Он забыл о семье, ведет беспутный образ жизни, затевает драки, грабит прохожих, занимается убийствами и поджогами, водит дружбу со всякими проходимцами. Вот и теперь ушел из дому пять дней тому назад и до сих пор не возвратился.

От этих слов у Танского монаха перехватило дыхание и отнялся язык. Он подумал:

«Уж не был ли его сынок одним из тех разбойников, которых убил Сунь У-кун?» Ему стало не по себе, он приподнялся и произнес:

— Я думаю, что ваш сын — прекрасный человек; разве мог у столь достопочтенных родителей вырасти непутевый и непокорный сын!

Сунь У-кун поднялся с места и подошел к старику:

— Уважаемый! — сказал он. — Зачем тебе такой недостойный сын? Ведь он причиняет тебе и матери на старости лет столько огорчений, предается грабежам и распутству? Позволь мне разыскать его, привести сюда и забить до смерти.

— Да я и сам хотел было передать его властям, — отвечал старик, — но что поделаешь? У меня он ведь единственный! И хоть непутевый, пусть все же остается при мне, будет кому похоронить меня.

— Брат, — сказали тут Ша-сэн и Чжу Ба цзе. — Не суйся, куда не следует! Не нам судить. Зачем вмешиваться в их семейные дела? Лучше попросим у нашего благодетеля немного сена, устроим себе постель вон в том помещении и ляжем спать, а завтра пораньше снова отправимся в путь.

Старик велел Ша-сэну пройти на задний двор, взять вязанки две рисовой соломы и устроить постель.

За Ша-сэном пошли Сунь У-кун с конем, Чжу Ба-цзе с покла жей и Танский монах. Вскоре они улеглись спать, и мы пока оставим их.

Среди разбойников, о которых уже шла речь выше, действительно был сын старика Яна. Утром того дня, когда Сунь У-кун у пригорка убил обоих главарей, вся шайка разбежалась и лишь ночью, ко времени четвертой стражи, разбойники снова собрались вместе и стали стучаться в ворота усадьбы.

Старик поспешно облачился и сказал своей старухе:

— Жена! Опять эти негодяи явились!

— Ну что же? Ступай, отворяй ворота! — сказала женщина. — Пускай идут в дом.

Не успел старик открыть ворота, как вся шайка ворвалась с криками: «Мы голодны, мы есть хотим!»

Сын старика поспешил к себе, разбудил жену и велел ей варить рис и готовить еду; затем он направился в кухню и, заметив, что возле очага нет хвороста, побежал на задний двор.

Вернувшись на кухню, он спросил жену:

— Чей это белый конь стоит у нас на дворе?

— Тут к нам забрел какой-то монах из восточных земель, который идет за священными книгами. Вчера вечером он попросился на ночлег. Свекор-батюшка и свекровь-матушка накормили его постной пищей и уложили спать в хижине…

Выслушав жену, разбойник вышел из дома, стал хлопать в ладоши и смеяться.

— Ребята! — сквозь смех крикнул он. — Вот удача так удача! Ведь обидчик-то, оказывается, ночует у нас в доме!

— Какой обидчик? Что за обидчик? — загалдели разбойники.

— Да тот самый монах, который убил наших главарей. Он попросился переночевать у нас и сейчас как ни в чем не бывало спит в хижине.

— Вот хорошо!— обрадовались негодяи. — Сейчас схватим этих лысых ослов и изрежем на мелкие кусочки; во-первых, нам достанется их поклажа и белый конь, а во-вторых, мы отомстим за смерть наших главарей!

— Не торопитесь, — остановил их сын старика, — ступайте пока точить ножи, а я наварю вам каши. Поедим сперва досыта, а затем разделаемся с ними.

Разбойники принялись точить свое оружие. Одни точили ножи, другие — копья.

Старик Ян слышал, о чем говорил его сын с разбойниками; он крадучись отправился на задний двор и разбудил Танского монаха и его спутников:

— Мой сын-негодяй привел сюда всю свою шайку, — прошептал он. — Они узнали, что вы здесь, и собираются погубить вас. Я не могу допустить, чтобы вы, далекие странники, погибли в моем доме от рук злодеев. Живее собирайте свою поклажу и идите за мною. Я выведу вас через заднюю калитку.

Танский монах, трясясь от страха, стал отбивать земные поклоны и благодарить старика, а затем велел Чжу Ба-цзе взять коня, Ша-сэну — нести поклажу, а Сунь У-куну — его посох с золотыми обручами.

Старик открыл калитку, выпустил беглецов, а сам так же тихонько вернулся и лег спать.

Тем временем негодяи наточили ножи и копья и наелись каши до отвала. Наступил час предутренней пятой стражи. Вся шайка устремилась на задний двор, но никого там не обнаружила.

Стали искать с фонарями, искали долго, но монахов так и не нашли, а потом увидели, что задняя калитка раскрыта настежь. Тут все стали кричать: «Убежали! Убежали через заднюю калитку!»— и пустились в погоню. Разбойники летели стрелой и, когда восток заалел, заметили вдали Танского монаха. Услышав погоню, Сюань-цзан оглянулся и увидел, что за ними гонятся человек двадцать, а то и тридцать разбойников с копьями и ножами.

— Братья!— крикнул монах своим спутникам. — Нас догоняют разбойники! Что делать? Как быть?

— Успокойся, наставник!— отвечал Сунь У-кун. — Не волнуйся! Сейчас я с ними расправлюсь!

Танский монах придержал коня и строго сказал:

— Смотри, даже ранить никого из них не смей. Попугай их, пусть разбегутся, — и все!

Но Сунь У-кун уже не слушал. Он выхватил свой посох и, обернувшись, пошел навстречу разбойникам:

— Куда изволите спешить, уважаемые господа? — насмешливо спросил он.

— Ах ты, лысый невежа! — кричали разбойники. — Верни к жизни наших славных предводителей!

Они окружили Сунь У-куна плотным кольцом, нанося ему удары копьями и ножами.

Великий Мудрец Сунь У-кун помахал в воздухе своим волшебным посохом, и он стал толщиной с плошку. Затем он принялся колотить разбойников направо и налево. И те, кого касался посох, тут же падали замертво. Трещали кости, летели клочья кожи. Более смышленые удрали, глупцы же все предстали перед владыкой ада Янь-ваном.

Танский монах, сидя верхом на коне, издали наблюдал за этим побоищем. Увидев, как много людей попадало на землю, он испугался и погнал коня на запад. Чжу Ба-цзе и Ша-сэн не отставали от него ни на шаг и, как говорится, рядом со стременем, с одной стороны и рядом с плетью — с другой, следовали за своим наставником. А Сунь У-кун тем временем стал спрашивать раненых разбойников:

— Кто здесь сын почтенного старика Яна?

Один из раненых, хныча, сказал:

— Вон тот, в желтом, господин наш!

Сунь У-кун подошел к раненому, вырвал у него из рук острый нож и одним ударом отрубил ему голову, затем взял голову за волосы, стряхнул кровь, спрятал посох и очень быстро нагнал Танского монаха.

Поднеся голову убитого своему наставнику, Сунь У-кун сказал:

— Учитель мой! Эта голова принадлежит непокорному сыну уважаемого старика Яна. Я ее взял как доказательство нашей победы.

При виде отрубленной человеческой головы Танский монах изменился в лице и, не в силах усидеть в седле, скатился с коня.

— Мерзкая ты обезьяна, — стал он ругать Сунь У-куна. — Ты меня доведешь до смерти! Убери скорей! Убери эту голову!

Чжу Ба-цзе бросился вперед, пинком ноги отбросил голову на обочину дороги и засыпал ее землей. Ша-сэн опустил коромысло с ношей и стал поднимать Танского монаха.

— Прошу тебя, наставник! Встань! — приговаривал он. Успокоившись немного, Танский монах стал читать заклинание о сжатии обруча, от которого Сунь У-куна сразу же бросило в жар: у него покраснели уши и запылали щеки, потом в глазах стало темно, голова закружилась, он катался по земле, крича истошным голосом.

— Не читай! Не читай!

Но Танский монах продолжал читать и уже прочел раз десять, не собираясь останавливаться. Сунь У-кун стал кувыркаться через голову, вставал вверх ногами, корчась от нестерпимой боли и, наконец, взмолился:

— Наставник! Прости меня! Пощади! Брани меня сколько хочешь, только перестань читать!

Наконец Сюань-цзан перестал читать заклинание.

— Мне больше не о чем с тобой говорить! — сказал он. — Я не нуждаюсь в тебе, можешь отправляться, куда хочешь.

Превозмогая боль, Сунь У-кун опустился на колени и начал отбивать земные поклоны.

— Как же так, наставник? Неужели ты прогонишь меня?

— Ты злой и вредный!— гневно произнес Танский монах. — — И не достоин идти за священными книгами. Вчера под пригорком, когда ты убил двоих главарей, я сказал тебе, что это бесчеловечно. На ночь нас приютил почтенный старик — хозяин усадьбы, который накормил нас и дал нам ночлег. Мало того он проявил великодушие, открыл калитку, выпустил нас и этим спас нам жизнь. Пусть у него был непутевый сын, какое нам до этого дело?! Кто дал тебе право казнить его таким ужасным образом? Ты загубил невесть сколько жизней, посеял горе на земле. Я много раз убеждал тебя и отговаривал, но у тебя не появилось ни малейшего стремления к добру. Зачем же ты мне нужен? Что я буду с тобой делать? Уходи скорей! Убирайся! Не то я снова начну читать заклинание!

Сунь У-кун не на шутку перепугался.

— Только не читай! — взмолился он. — Я уйду!

После этого он перекувырнулся, очутился на облаке и бесследно исчез.

Напрасно ищешь к Истине пути, Напрасно жаждешь для души бессмертья — Их никогда не сможешь обрести В смятенье духа и в жестокосердье!

Куда же исчез наш Сунь У-кун? Если вы хотите узнать об этом, читатель, прочтите следующую главу.

pagebreak}

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ,

из которой вы узнаете о том, как настоящий Сунь У-кун отправился на гору Лоцешань с жалобой, а мнимый Царь обезьян перечитывал грамоту в пещере Водного занавеса

Итак, Великий Мудрец Сунь У-кун, полный досады и грусти, поднялся на облако и собрался было лететь обратно в свою пещеру Водного занавеса на горе Цветов и плодов, но не решился сделать этого из боязни, что все его подданные обезьяны будут смеяться над ним и скажут: «Отправился смело, а вернулся ни с чем!» Это совсем не к лицу великому мужу, каким он считал себя. Тогда он решил было полететь в небесные чертоги, но побоялся, так как не знал, долго ли ему позволят оставаться там. Он подумал было об островах бессмертных на море, но ему сразу же стало совестно при мысли о том. как он предстанет перед ними. Вспомнил он еще о дворце Дракона, но отказался и от этого намерения при мысли, что ему придется заискивать перед Царем драконов. Вот уж поистине ему совершенно некуда было приткнуться и не на кого опереться. Он пребывал в тяжком раздумье, как вдруг его осенило.

— Ба! — воскликнул он. — Чего же думать? Отправлюсь-ка я обратно к своему наставнику. Вот это дело!

Он налег на край облака, помчался к Танскому монаху и опустился прямо перед мордой белого коня, на котором ехал Сюань-цзан.

— О мой наставник,— взмолился Сунь У-кун,— прости меня на этот раз. Обещаю больше не совершать злодеяний. Во всем буду беспрекословно слушаться тебя. Умоляю, позволь мне сопровождать тебя на Запад.

Увидев перед собой Сунь У-куна, Танский монах насупился, приостановил коня и стал торопливо читать заклинание о сжатии обруча, повторяя его не менее двадцати раз. Сунь У-кун упал на землю и забился в судорогах от нестерпимой боли. Казалось, в голову ему впился на целый дюйм стягивающийся железный обруч. Наконец монах перестал читать заклинание и сказал:

— Чего же ты не убрался прочь? Зачем снова явился сюда беспокоить меня?

Сунь У-кун продолжал молить лишь об одном.

— Не читай, не читай своего заклинания! Я уйду, у меня есть пристанище. Боюсь только, что без меня тебе не попасть на Запад.

Танский монах принял эти слова за неслыханную дерзость и еще больше разгневался.

— Ах ты, мерзкая обезьяна! Негодяй! Загубил столько жизней и хочешь, чтобы я вместе с тобой отвечал за все грехи. Довольно! Ты мне больше не нужен и тебе нет никакого дела, доберусь я на Запад или нет. Убирайся вон, да поживей, не то я снова начну читать заклинание и буду читать его до тех пор, пока из твоей башки все мозги не вылезут.

Великий Мудрец не мог больше терпеть. Он видел, что наставник непоколебим в своем решении. Тогда он подскочил и снова очутился на облаке. Внезапно его опять осенило, и он сказал сам себе:

— Этот монах оскорбил меня, и я пожалуюсь на него бодисатве Гуаньинь, которая живет на горе Путошань.

Сунь У-кун перекувырнулся. Не прошло и часа, как показалась широкая гладь великого Южного моря. Там по благодатному лучу Сунь У-кун спустился вниз на гору Лоцешань и проник в густую бамбуковую рощу, где столкнулся лицом к лицу с Мучей. Совершив положенный поклон в знак приветствия, Муча спросил Сунь У-куна:

— Куда направляешься, Великий Мудрец? — Хочу повидать бодисатву,— отвечал Сунь У-кун.

Муча тотчас же повел Сунь У-куна к пещере Рокот морского прибоя. Там его встретил с глубоким поклоном отрок Шаньцай и спросил:

— По какому делу изволил пожаловать?

Сунь У-кун отвечал:

— Я пришел с жалобой к бодисатве.

Услышав слово «жалоба», отрок рассмеялся:

— Ну и остер же ты на язык! — проговорил он, захлебываясь от смеха.— Опять хочешь выкинуть какую-нибудь штуку, как тогда, когда я схватил Танского монаха! Помнишь? Бодисатва Гуаньинь — всемилостивейшая и всеблагая, преисполнена великих желаний и обладает познаниями великого учения Будды—махаяны. Она спасает от всех бед и страданий, бескрайняя и безграничная, вездесущая богиня милосердия! На что же ты хочешь жаловаться?

Сунь У-кун, до этой минуты печальный и расстроенный, услышав эти слова, сразу же вскипел гневом. Он так гаркнул на отрока, что тот сразу же подался назад и чуть не упал.

— Ах ты, неблагодарная скотина! — злобно проговорил Сунь У-кун.— До чего же ты глуп! Когда ты был оборотнем и творил всякие безобразия, я упросил бодисатву принять тебя к себе и наставить на путь Истины, благодаря чему ты сейчас ведешь райскую жизнь беспредельной радости: все к твоим услугам, твое долголетие равно долголетию неба. И вот вместо того чтобы быть мне обязанным за все это и выражать благодарность, ты еще позволяешь себе так оскорблять меня! Я явился сюда попросить бодисатву об одном деле, а вовсе на жаловаться. Как же ты смеешь издеваться надо мною и говорить, что я хочу жаловаться на бодисатву?!

— Зачем так горячиться?— расплывшись в любезной улыбке, проговорил отрок.— Ведь я шучу.

Пока они разговаривали, неожиданно появился белый попугай и стал летать над ними. Это означало, что бодисатва зовет к себе. Муча и отрок сейчас же отправились на зов, ведя за собой Сунь У-куна к трону бодисатвы, имеющему форму цветка лотоса. Увидев Гуаньинь, Сунь У-кун повалился ей в ноги, и слезы ручьем покатились из его глаз. Он не выдержал и стал горько рыдать. Гуаньинь велела Муче и отроку поднять Сунь У-куна и обратилась к нему с такими словами:

— Что тебя огорчило, Сунь У-кун? Зачем ты так убиваешься? Откройся мне! Не плачь! Я избавлю тебя от твоих горестей и невзгод.

Продолжая ронять слезы, Сунь У-кун низко поклонился и молвил:

— Чей гнев я навлек на себя, когда был человеком? Ведь с той поры, как ты, милостивая бодисатва, избавила меня от тяжкой кары, я принял монашеский постриг, стал верным последователем истинного учения и отправился с Танским монахом, охраняя его в пути на Запад, куда он идет, чтобы поклониться Будде и получить у него священные книги. Я, твой ученик и последователь, не щадя себя, избавлял Танского монаха от наваждений злых духов и демонов и спасал его от опасности, рискуя собственной жизнью. Спасая его, я словно вынимал кость из пасти тигра или выдергивал чешую со спины дракона! Все мои помыслы и желания были устремлены к тому, чтобы путешествие Танского монаха завершилось полным успехом, чтобы искоренилась ересь и восторжествовала Истина. Но я никак не ожидал, что Танский монах окажется столь неблагодарным и несправедливым! Он совершенно забыл, что я для него сделал, и совершенно незаслуженно обидел меня, не разобравшись, в чем дело.

Тут Гуаньинь перебила его:

— В чем же он не разобрался? Ну-ка, расскажи мне, что случилось?

Сунь У-кун стал рассказывать со всеми подробностями о том, как на Танского монаха и его спутников напали разбойники с большой дороги и как он, Сунь У-кун, многих убил, а остальных разогнал. Он добавил, что Танский монах придрался именно к тому, что он убил людей, и так за это рассердился, что стал читать заклинание о сжатии обруча, а затем несколько раз прогонял Сунь У-куна от себя. Теперь ему некуда деваться. Вот почему он и явился к бодисатве, чтобы донести о случившемся.

— Танский монах получил повеление направиться на Запад,— сказала Гуаньинь,— и вполне понятно, что он стремится вести себя, как и подобает честному и безупречному монаху. Он ни в коем случае не позволит поранить или загубить живое существо. А ты, обладающий огромной волшебной силой, чего это ради вздумал убивать стольких людей, пусть даже разбойников? Кем бы они ни были — они люди, и убивать их не дозволено. Другое дело — злые духи, дьяволы, черти и разные оборотни. Каждый убитый зачтется тебе как заслуга. Но ты убил людей и тем самым показал, насколько ты бесчеловечен. Можно было просто разогнать злодеев и таким образом спасти твоего наставника. По-моему, ты недостаточно великодушен.

— Пусть так,— отвечал Сунь У-кун,— нельзя же было за это прогонять меня, забыв о моих заслугах. Умоляю тебя, всемилостивейшая бодисатва, прояви свое милосердие и прочти заклинание о снятии обруча. Я отдам его тебе, вернусь в свою пещеру Водного занавеса и навсегда останусь там.

Гуаньинь засмеялась:

— Заклинание о сжатии обруча сообщил мне Будда Тата- гата. Это было, когда он послал меня в восточные земли, чтобы я нашла там человека, достойного отправиться за священными книгами. Тогда же он дал мне три драгоценных талисмана: парчовую рясу, посох с девятью обручами и три золотых обруча. Кроме того, он научил меня трем тайным заклинаниям, но никакого заклинания о снятии обруча он мне не сообщал!

— Ну, раз так,— отвечал Сунь У-кун,— мне придется с тобой распрощаться?

— Куда же ты пойдешь? — спросила Гуаньинь.

— Я отправлюсь на Запад. Там я поклонюсь Будде и попрошу его прочесть заклинание о снятии обруча.

— Постой! — удержала его Гуаньинь. — Я хочу взглянуть, какие предзнаменования тебя ожидают: счастливые или несчастливые.

— Нечего смотреть! — возразил Сунь У-кун.— Достаточно того несчастья, которое свалилось на меня.

— Да я и не собираюсь смотреть на твою судьбу и узнавать, что тебя ожидает,— насмешливо произнесла Гуаньинь. — Меня интересует судьба Танского монаха.

Тут всемилостивейшая Гуаньинь замерла в торжественной позе на своем троне, похожем на цветок лотоса, и устремила свое сердце в три небесные сферы: настоящего, прошедшего и будущего. Ее всевидящее око ярко засветилось, и взор устремился в неведомые дали, витая в просторах вселенной. Через короткое время созерцания она вдруг заговорила:

— Сунь У-кун! Твоему наставнику Сюань-цзану грозит сейчас смертельная опасность. Вскоре он сам будет взывать к тебе, чтобы ты ему помог. Оставайся пока здесь и жди меня, а я отправлюсь к нему и уговорю его снова принять тебя, чтобы ты сопровождал его за священными книгами и помог благополучно завершить эту великую миссию.

Сунь У-куну ничего не оставалось, как повиноваться. Он не осмеливался больше перечить и пребывал в почтительном ожидании возле трона бодисатвы, где мы пока и оставим его.

Между тем Танский монах, прогнав от себя Сунь У-куна, велел Чжу Ба-цзе вести коня под уздцы, а Ша-сэну поручил нести поклажу на коромысле. Теперь вместе с конем их было четверо. Продолжая путь на Запад, они отошли не более пятидесяти ли, как вдруг Танский монах придержал лошадь и сказал:

— Братья мои! Мы вышли из селения до зари, еще в часы пятой стражи. Потом этот негодяй огорчил меня. Так прошло много времени, день клонится к вечеру, а мы еще ничего не ели и не пили. Я испытываю муки голода и жажды. Кто из вас отправится за подаянием, накормит и напоит меня?

— Учитель,— отвечал Чжу Ба-цзе.— Слезай с коня и побудь здесь, а я разузнаю, есть ли поблизости жилье или селение.

Танский монах слез с коня, а Дурень вскочил на облако и поднялся в небеса. Он внимательно осмотрел всю местность, но, кроме гор, ничего не увидел. Место было глухое, и вряд ли здесь могло показаться человеческое жилье.

Спустившись на облаке вниз, Чжу Ба-цзе сообщил Танскому монаху:

— Здесь не у кого просить подаяния: всюду одни только горы и нигде не видно следов человека.

— Если нет пропитания,— отвечал Танский монах, — то, может быть, где-нибудь протекает горный ручеек. Достал бы хоть немного водицы, чтобы утолить жажду.

— Ладно,— послушно отозвался Чжу Ба-цзе,— я отправлюсь на южный склон горы, где течет горный поток, и принесу воды!

Ша-сэн достал монашескую плошку для подаяния и передал ее Чжу Ба-цзе. Тот взял плошку в руки, вскочил на облако и умчался. Танский монах тем временем уселся на обочине дороги и стал ждать. Но Чжу Ба-цзе все не возвращался, и у несчастного Сюань-цзана совсем пересохло во рту. Есть стихи, которые могут служить подтверждением того, что с ним происходило:

Природа-мать нам всем дает сама Все наши качества и дарованья И силы для свершенья и дерзанья; Но сущность наша нам природой не дана. Когда мы силы духа и ума Познанием великим укрепляем, То собственную сущность созидаем, И в этом наша цель достойная видна. Коль сердце смятено, тогда и дух слабеет, Плоть, отягченная недугами, хиреет, Основы Истины опоры не имеют В тебе самом — и в том твоя вина. Коль вянут «три цветка», — к чему тогда трудиться? Без Древа высшего — к чему вперед стремиться? На чем душа твоя теперь утверждена?

Ша-сэн находился рядом и видел, как наставник мучился от голода и жажды. Между тем Чжу Ба-цзе все не возвращался.

Наконец Ша-сэн не выдержал, сложил поклажу в укромное место, крепко привязал белого коня и сказал:

— Наставник! Ты пока посиди здесь, а я пойду потороплю Чжу Ба-цзе, пусть скорей несет воду.

Танский монах промолчал, глотая горькие слезы, и лишь кивнул головой в знак согласия. Ша-сэн быстро вскочил на облако и умчался к южному склону горы.

Танский монах остался в одиночестве и тяжело переживал все невзгоды. И вот в момент наибольших терзаний он вдруг услышал резкий звук, сильно напугавший его. Он приподнялся, стал озираться и вдруг увидел Сунь У-куна, который стоял на коленях у обочины дороги, держа обеими руками фарфоровую чашу.

— Наставник! — сказал он.— Без меня, старого Сунь У-куна, некому даже напоить тебя. Выпей пока этой прохладной водицы и утоли свою жажду, а затем я схожу за едой и накормлю тебя.

— Я не стану пить твою воду,— сердито отвечал Сюань-цзан,— лучше умру от жажды, но не отступлюсь от своих слов! Ты мне больше не нужен! Ступай, куда хочешь!

Но Сунь У-кун не сдавался.

— Без меня тебе не попасть на Запад,— решительно сказал он.

— А тебе что за дело попаду я туда или нет,— отвечал Танский монах.— Несносная обезьяна! Чего ты пристаешь ко мне?

Сунь У-кун вдруг изменился в лице и стал бранить своего наставника.

— Ах ты, лысая злюка! Совсем ни во что меня не ставишь!

Он отбросил фарфоровую чашу и, размахнувшись, треснул посохом по спине своего наставника. Тот не издал ни звука и сразу же повалился наземь. Тем временем Сунь У-кун подхватил оба узла в черной кошме, вскочил на облако и был таков.

Вернемся к Чжу Ба-цзе, который с монашеской плошкой спускался по южному склону горы. Неожиданно он увидел в расселине человеческое жилье, которое ранее не заметил, так как оно находилось в ложбине, скрытой от взоров горными отрогами. Подойдя поближе, он убедился, что в нем жили люди. Дурень решил так: «Если я покажусь в своем безобразном виде, мне откажут в подаянии, и все мои старания пропадут зря… Надо принять более приятный облик».

И вот наш Чжу Ба-цзе щелкнул пальцами, прочел заклинание, встряхнулся всем телом несколько раз и превратился в болезненного, одутловатого монаха, страдающего одышкой. Тяжело дыша и сопя, он подошел к дверям лачуги и громко позвал:

— Благодетели мои! У вас на кухне осталась еда, а на дороге страдает голодный путник. Я, бедный монах, иду из далеких восточных земель на Запад за священными книгами. Мой наставник страдает от голода и жажды. У вас, наверное, найдутся для него какие-нибудь остатки пищи. Пожертвуйте хоть сколько-нибудь, чтобы избавить его от голода. Умоляю вас!

В лачуге мужчин не было: они все отправились на полевые работы — сажать рассаду. Дома хозяйничали две женщины, которые только что сварили обед. Они наполнили две миски и собирались отнести их на поле. В котле еще оставалось немного каши и поджарков. Болезненный вид монаха разжалобил женщин. Его слова о том, что он идет из далеких восточных земель, они сочли за бред сумасшедшего. Опасаясь, что он потеряет сознание и умрет у порога их лачуги, чем навлечет на них большую беду, они решили утешить и порадовать его: взяли у него плошку и наполнили ее выше краев остатками каши и поджарками. Дурень принял от них подаяние и направился в обратный путь, преобразившись в свой первоначальный вид.

По дороге он услышал, как кто-то позвал его. Чжу Ба-цзе стал оглядываться и заметил Ша-сэна, который стоял на вершине утеса и кричал ему:

— Сюда! сюда!

Не дождавшись, пока Чжу Ба-цзе подойдет, Ша-сэн спустился с утеса и пошел ему навстречу.

— Ведь в этом горном ручье очень хорошая чистая вода, зачем же ты отправился неизвестно куда?

Чжу Ба-цзе рассмеялся.

— Я был здесь и вдруг заметил человеческое жилье вон в той лощине. Я отправился туда и выпросил целую плошку каши.

— Каша тоже пригодится,— сказал Ша-сэн.— Но сейчас нашего наставника всего больше мучает жажда. Как же теперь быть с водой? В чем мы ее принесем?

— Очень просто!— ответил Чжу Ба-цзе.— Давай твой подол. Мы выложим в него кашу, а в плошку я наберу воды.

Оба монаха, радостные и довольные, возвращались к своему наставнику и вдруг увидели, что он лежит ничком, весь в пыли, а белый конь отвязан, громко ржет и бегает вокруг. Ни узлов, ни коромысла нет и в помине. От досады Чжу Ба-цзе стал топать ногами, колотить себя кулаками в грудь и вопить во все горло:

— Все ясно! Все ясно! Это те самые разбойники, которые спаслись от Сунь У-куна. Они явились, чтобы отомстить, убили нашего наставника и похитили всю нашу поклажу!

— Перестань кричать! — одернул его Ша-сэн.— Лучше привяжи коня.

Но тут он тоже не выдержал и стал причитать:

— Что же нам делать? Как быть? Вот уж поистине все труды пропали зря. С полдороги вернулись ни с чем! — И он стал громко звать: — Наставник!

Слезы полились у него из глаз, словно жемчужины, а сердце разрывалось от жалости и боли.

— Да ты не плачь! — стал утешать его Чжу Ба-цзе.— Раз уж так случилось, о священных книгах теперь и думать нечего. Ты постереги тело наставника, а я полечу в область, округ, уезд или деревню, продам коня, а на вырученные деньги куплю гроб. Мы похороним наставника, и каждый из нас пойдет своей дорогой.

Но Ша-сэн не в силах был расстаться с наставником. Он повернул Танского монаха на спину, прильнул к его лицу и стал голосить.

— О мой несчастный, бедный учитель!

И вдруг он почувствовал горячее дыхание наставника и тепло в его груди.

— Чжу Ба-цзе! — радостно вскрикнул он. — Иди сюда! Наш наставник жив!

Дурень приблизился к Танскому монаху и поднял его на ноги. Тот совсем пришел в себя и начал яростно браниться! — Экая ты гнусная обезьяна! Вздумал убить меня!

Ша-сэн и Чжу Ба-цзе стали расспрашивать:

— Что за обезьяна? Какая обезьяна?

Но наставник ничего не ответил и лишь тяжело вздохнул. Отпив несколько глотков воды, он успокоился и начал рассказывать:

— Братья мои! Только вы ушли, как вдруг откуда ни возьмись опять появился Сунь У-кун и стал приставать ко мне. Но я наотрез отказался принять его обратно. Тогда он набросился на меня, ударил посохом, забрал оба узла в черной кошме и исчез.

Чжу Ба-цзе от гнева стал скрежетать зубами и вскричал:

— Нет! Больше нельзя терпеть такую грубую и дерзкую обезьяну! Да как она смеет так нагло вести себя?!

И он обратился к Ша-сэну:

— Ты оставайся здесь и ухаживай за наставником, а я отправлюсь к этой обезьяне за нашими узлами.

— Успокойся и не злись!— проговорил Ша-сэн.— Давай лучше отведем нашего наставника к добрым людям, живущим в ложбине, попросим у них горячей похлебки или чаю, чтоб попоить его, подогреем ему кашу, которую они дали, подлечим его немного, а затем отправимся на поиски поклажи!

Чжу Ба-цзе согласился. Они с трудом усадили наставника на коня, взяли плошку с остывшей едой и направились к лачуге. Там они застали одну лишь старушку, которая, увидев их, испугалась и поспешно спряталась.

Молитвенно сложив ладони, Ша-сэн стал взывать к ней:

— Матушка! Благодетельница наша! Прими нас! Мы, бедные монахи, по велению Танского императора идем из далеких восточных земель на Запад. Наш наставник занемог. Дай ему чайку или горячего отвару.

Наконец старушка отозвалась:

— Только что к нам приходил какой-то больной монах, тоже говорил, что он из далеких восточных земель. Мы дали ему на пропитание, и он ушел. Сколько же может быть монахов из восточных земель? Дома никого нет. Обратитесь еще к кому-нибудь.

Танский монах при этих словах слез с коня, поддерживаемый Чжу Ба-цзе, и, склонившись в низком поклоне, молвил:

— Уважаемая сударыня! У меня было трое спутников, моих учеников и последователей. Охваченные единым стремлением, они сопровождали меня на Запад, туда, где находится храм Раскатов грома. Там я должен поклониться Будде и попросить у него священные книги. Однако старший мой ученик по имени Сунь У-кун, всю жизнь отличавшийся злобным и дурным нравом, не пошел по пути добра, и я прогнал его от себя. Но он подстерег меня, ударил своим посохом по спине и утащил всю нашу поклажу. Я хочу послать одного из моих учеников в погоню за ним, чтобы отобрать у него наши вещи. Но не могу ведь я ждать его прямо на дороге?! Вот почему я и осмелился явиться сюда и просить у тебя временного пристанища. Как только мой ученик вернется с поклажей, я тотчас же тронусь в путь и не посмею затруднять тебя своим присутствием.

Старушка ответила ему так:

— Совсем недавно какой-то больной монах заходил к нам за подаянием. Он тоже говорил, что явился из восточных земель и направляется на Запад. Откуда же взялись вы?

Чжу Ба-цзе не выдержал и громко расхохотался.

— Так ведь это был я! Я побоялся, что мой безобразный вид, огромные уши и рыло перепугают вас и вы откажете мне в подаянии, потому и преобразился в больного монаха. Если не веришь, посмотри сюда — разве не ты дала мне эту кашу?

Убедившись, что это была та самая каша с поджарками, старушка не стала больше противиться и пустила монахов в свою лачугу. Она вскипятила им целый жбан чая. Ша-сэн согрел в жбане остывшую кашу и поднес наставнику. Тот съел немного, а затем долгое время приводил себя в состояние душевного равновесия. Наконец он спросил:

— Кто же из вас отправится за поклажей?

— В прошлый раз, когда наставник прогонял его от себя, я был у него и знаю, где находится его пещера Водного занавеса на горе Цветов и плодов. Позволь мне отправиться!

— Нет, тебе нельзя! — запротестовал Танский монах. — Эта мерзкая обезьяна никогда не была дружна с тобою, а кроме того, ты не умеешь разговаривать с людьми. Скажешь что-нибудь не то, и он побьет тебя. Пусть лучше Ша-сэн отправляется!

Ша-сэн беспрекословно подчинился:

— Я готов!

Напутствуя Ша-сэна, Танский монах сказал:

— Прежде всего, как только прибудешь туда, обрати внимание на то, как он тебя встретит. Если он тут же согласится возвратить наши узлы, поблагодари его, возьми их и уходи. Если же он не пойдет на уступки, ни в коем случае не затевай с ним ссоры, а сейчас же отправляйся к Южному морю, где живет бодисатва Гуаньинь, и пожалуйся ей. Расскажи все, как было, и попроси, чтобы она помогла нам вернуть нашу поклажу.

Ша-сэн обещал все исполнить в точности, а затем обратился к Чжу Ба-цзе.

— Ну вот, я ухожу, а ты, смотри, ни с кем не ругайся, ухаживай за нашим наставником, с хозяевами веди себя учтиво, не то вас могут выгнать. Я скоро возвращусь.

Чжу Ба-цзе кивнул головой в знак послушания и сказал:

— Понимаю! Только поскорее возвращайся, все равно с поклажей или без нее, да будь осторожен, не то сам пропадешь.

Ша-сэн прочитал заклинание, вскочил на облако и отправился прямо на священный остров Дуншэньчжоу.

Бренное тело презрев и отринув, Дух отлетел, оболочку покинув, — Пробил разлуки томительный час Как приготовить пилюли бессмертья, Если душа возвращается к тверди, Тигель остался, а пламень угас? Коль селезенка решила проститься С прежним хозяином и обратиться К мужу с лицом золотым, Кто воспрепятствовать этому сможет, Кто отлетающий дух потревожит Тщаньем и рвеньем своим? Сколько отлучка Ша-сэна продлится, Скоро ль придет он, когда возвратится, Нам это ведать и знать не дано. Где же скрывается Царь обезьяний? Ведь без него одолеть испытанья Мудрый не сможет монах все равно!

Трое суток, не слезая с облака, мчался Ша-сэн и, наконец, прибыл к великому Восточному морю-океану. Услышав грозный рокот волн, он посмотрел вниз. Там все было окутано густым, черным туманом. Стояло холодное утро, так как бескрайный водный простор поглощал лучи солнца.

Но Ша-сэну было не до того, чтобы любоваться открывшейся перед ним картиной. Он помчался дальше, пролетел над островом Бессмертных и, обратившись на восток, прямым путем достиг окрестностей горы Цветов и плодов. Прошло довольно много времени, пока Ша-сэн, подгоняемый морским ветром и волнами, приблизился к высоким вершинам с рядами остроконечных пиков и к отвесным скалам, подобным огромным стенам. Он поднялся на облаке к одной из вершин, прижался к скале, увидел тропинку, спустился на нее и пошел вниз на поиски пещеры Водного занавеса. По мере того как он спускался, до его слуха стал доноситься шум и гам бесчисленного множества обезьян, обитающих на этой горе. Пройдя дальше, Ша-сэн стал внимательно осматриваться и увидел Сунь У-куна, который сидел на высоком каменном постаменте и, держа обеими руками большой развернутый лист бумаги, громко читал нараспев:

— «Мы, император Ли, великого Танского государства в восточных землях, повелеваем нашему царственному младшему брату, праведному монаху Чэнь Сюань-цзану, направиться в Западные страны в государство Тяньчжу, на священную гору Линшань, где находится Сопо — обитель Будды и там в великом храме Раскатов грома поклониться самому Будде Татагате и попросить у него священные книги, ибо, когда на нас напал злой недуг и душа наша попала в подземное царство, вдруг владыка сего царства проявил сострадание к нам и продлил срок нашего пребывания на белом свете. Он вернул нам жизнь, за что решили мы широко распространить благодеяния Будды и возвести в нашем царстве храмы и монастыри для спасения от грехов. Нам явилась златотелая богиня милосердия — бодисатва Гуаньинь, избавительница от горя и страданий, указавшая нам, что в Западной стране живет Будда, там есть его священные книги, благодаря которым можно спастись от кары и избавиться от несчастных перерождений. Посему повелеваем названному монаху Чэнь Сюань-цзану отправиться в далекий путь за тысячи гор и испросить упомянутые книги и священные песнопения. Ежели в Западных государствах и царствах, через которые доведется ему переходить, не уничтожены добро и благожелательство, то пусть сия грамота послужит пропуском. Дано в счастливый день осенью тринадцатого года эры правления Чжэн-гуань Великого Танского государства. Покинув великое Танское государство, Сюань-цзан прошел через многие царства и государства. В пути он принял к себе старшего ученика и последователя Сунь У-куна по прозванию странник; второго ученика и последователя Чжу У-нэна, по прозванию Ба-цзе, блюститель восьми заповедей, и третьего ученика и последователя Ша У-цзина по прозванию хэшан — монах».

Сунь У-кун прочел это несколько раз от начала до конца. Ша-сэн понял, что он читает проходное свидетельство Танского монаха. Не выдержав, он подошел поближе и громко крикнул:

— Что это ты вдруг вздумал читать проходное свидетельство нашего наставника?

Сунь У-кун поднял голову и, не узнав Ша-сэна, приказал своим приближенным:

— Хватайте его! Хватайте.

Толпа обезьян окружила Ша-сэна, навалилась на него со всех сторон и поволокла к своему повелителю. Тот заорал на Ша-сэна:

— Ты кто такой? И как смел самовольно проникнуть в мою священную пещеру?

Заметив, что Сунь У-кун от гнева изменился в лице и не желает узнавать его, Ша-сэн, отвешивая поклоны, сказал:

— Позволь сказать тебе, что в прошлый раз наш наставник действительно погорячился. Он напрасно рассердился на тебя, несколько раз прочитал заклинания о сжатии обруча и даже прогнал тебя. Мы, спутники нашего наставника, очень виноваты перед тобой, во-первых, за то, что вовремя не удержали его от гнева и не объяснили ему, что произошло; а во-вторых, за то, что, оставив наставника одного, сами пошли добывать ему воду и пропитание. Мы не думали, что ты снова явишься с добрыми намерениями. Но ты обозлился на него и так стукнул, что он, бесчувственный, повалился наземь. Затем ты забрал нашу поклажу и скрылся. Когда мы вернулись, мы привели в чувство нашего наставника. Вот я и явился к тебе лишь за тем, чтобы поклониться. Если ты не питаешь злобы к наставнику и помнишь ту милость, которую он оказал тебе, избавив тебя от прежних мучений, вернись к нему с поклажей и продолжай путь на Запад, чтобы довести до конца начатое дело. Но если злоба проникла к тебе в самое сердце и не позволяет вернуться со мной, то умоляю тебя отдать мне узлы с поклажей. Ты же останешься здесь у себя в горах и будешь наслаждаться вечерним видом зарослей тутовника и ильмов. Таким образом и тебе и нам будет хорошо.

Тот, к кому была обращена эта просьба, злобно расхохотался:

— Просвещенный брат мой! Мне совсем не нравятся твои рассуждения, я вовсе не потому стукнул Танского монаха и забрал всю поклажу, что раздумал идти на Запад, и не потому что мне нравится жить в этих местах. Я учу эту грамоту потому, что намерен сам отправиться к Будде и выпросить у него священные книги, которые доставлю в восточные земли, и мне одному зачтется эта заслуга. Пусть все жители Южного острова, на котором расположено Танское государство, будут чтить меня патриархом и прославлять мое имя во веки веков!

Ша-сэн усмехнулся:

— Как странно ты говоришь! Со дня сотворения мира никто не слыхал о том, что Сунь У-куну предназначено достать священные книги! Когда великий Будда Татагата написал свои священные книги — «три сокровищницы», или «Трипитака», в которых собраны записи его речей, его трактатов и его монастырских уложений,— он обратился к бодисатве Гуаньинь, прося ее разыскать в восточных землях человека, достойного получить все эти книги. Он велел нам охранять этого человека в его пути через тысячи гор и множество стран. Бодисатва рассказывала, что человека, которому предназначалось получить священные книги, в свое время звали почтенным Золотым кузнечиком. Он был близким учеником Будды Татагаты. Но однажды проявил невнимательность к поучениям Будды и в наказание был изгнан со священной горы Линшань, после чего переродился. Но ему предназначено отправиться на Запад и снова вступить на верный путь. По дороге его везде подстерегали злые духи и демоны, которые чинили всевозможные препятствия, но мы трое были освобождены от наказания, чтобы охранять его своими волшебными чарами и устранять все препятствия. Неужели ты думаешь, что, если явишься к Будде без Танского монаха, он даст тебе свои священные книги! Подумай, не зря ли ты затеял все это?

— Просвещенный брат мой!— отвечал Сунь У-кун.— Ты никогда не отличался умом: видишь только одну сторону, а другой не замечаешь. По-твоему получается, что только у тебя есть Танский монах, которого ты собираешься охранять вместе со мною. Неужели ты думаешь, что и у меня не найдется Танского монаха? Я уже имею здесь настоящего праведного монаха, которого сам избрал; он отправится со мной за священными книгами. А я, старый Сунь У-кун, буду охранять его без твоей помощи, думаешь, не справлюсь? Уже решено: завтра мы отправимся в путь. Если не веришь, сейчас покажу тебе моего монаха.

И он крикнул:

— Эй, слуги! Ступайте живей и попросите уважаемого наставника пожаловать сюда!

И в самом деле слуги скрылись, а затем вышли, откуда-то таща на поводу белого коня и приглашая следовать за собой появившегося Танского монаха. За ним показался Чжу Ба-цзе, который нес коромысло с поклажей, и Ша-сэн с посохом.

Увидев своего двойника, Ша-сэн вскипел гневом и крикнул:

— Я никогда еще, как говорится, «ни в пути, ни дома не изменял ни своего имени, ни своей фамилии». Откуда же взялся этот Ша-сэн? Такой наглости я не потерплю! А ну-ка, отведай моей палки!

Молодец Ша-сэн! Он замахнулся своим посохом, покоряющим бесов, и изо всей силы ударил прямо по голове мнимого Ша-сэна, сразу же убив его наповал. Оказалось, что это был оборотень из породы обезьян.

Выдающий себя за Сунь У-куна, страшно разозлился, стал размахивать посохом с золотыми обручами и бросился на Ша-сэна, окружив его толпой мартышек. Ша-сэн бросался из стороны в сторону, прокладывая себе дорогу своим волшебным посохом, и, наконец, вскочил на облако.

— Вот каким ты оказался, негодяй! — улетая, громко крик нул он.— Подлая, мерзкая обезьяна! Погоди! Я пожалуюсь на тебя бодисатве Гуаньинь.

Сунь У-кун, однако, не пустился вдогонку за Ша-сэном, а удовольствовался тем, что заставил его бежать без оглядки. Вернувшись в свою пещеру, он велел слугам оттащить в сторону труп убитой обезьяны; с нее содрали шкуру, а мясо сварили и зажарили, и он со всеми своими обезьянами стал лакомиться, запивая еду кокосовым и виноградным вином. Потом он отыскал другую обезьяну-оборотня, которая превратилась в Ша-сэна, и сызнова принялся ее обучать всему тому, что надо было знать для путешествия на Запад. Но об этом рассказывать мы не будем.

Тем временем Ша-сэн на своем облаке покинул. Восточное море-океан, целые сутки был в пути и, наконец, достиг Южного моря. Когда он увидел, что священная гора Лоцешань совсем недалеко, он стремительно подлетел к ней и стал смотреть вниз, остановив облако и прижимая его к земле.

Перед ним открылась картина удивительной красоты.

Вот, что говорится об этом в стихах.

Куда бы, в какие края, Твои ни вели пути, Краше, чем эта земля, Нигде тебе не найти. Сто рек здесь сливаются, Словно одна река, В реке той купаются Солнце и облака. Здесь запад с востоком Своими морями слились, В едином потоке Струями переплелись… Здесь Южное море С морем полночных стран Слились на просторе В один голубой океан. Сквозь брызги прибоя И пены кудрявой руно Здесь диво морское Узреть тебе будет дано. Красой небывалою Мелькнет в предрассветную рань, Меж спящими скалами Чудесная птица Луань… Сколько бы гор и рек В жизни ни видел ты, Не встретить тебе вовек Такой, как здесь, красоты… Здесь птиц голосистых Кудрявые рощи таят, Здесь в кущах тенистых Чертоги блаженных стоят, И в каждой обители, Не ведая горя и мук, Бессмертные жители Достойно проводят досуг. За тихой беседою Текут их неспешные дни, Все сутры им ведомы, Их мудро толкуют они… Багряными зорями Украшен для них небосвод, И звезды над взгорьями Свой светлый ведут хоровод. И лотосы чистые В чудесных уборах своих, Как мед, золотистые Цветы раскрывают для них. Росой омывается Земли изумрудный наряд, Священные аисты В безбрежной лазури парят… Где бы ты ни был досель, Куда б ни стремил свой шаг, Краше этих земель Тебе не найти никак…

Ша-сэн медленно шел по горе Лоцешань и невольно любовался замечательным пейзажем. Вдруг прямо перед ним появился Муча, который после приветствия спросил:

— Ша У-цзин! Как мог ты оставить Танского монаха совсем одного, без всякой защиты? И зачем явился сюда?

Совершив положенный поклон, Ша-сэн отвечал:

— Мне нужно видеть саму бодисатву Гуаньинь. Очень прошу тебя, проведи меня к ней!

Муча сразу же догадался, что речь будет идти о Сунь У-куне, и потому без дальнейших расспросов оставил Ша-сэна и отправился доложить бодисатве.

— Явился младший ученик Танского монаха, Ша У-цзин,— сказал он,— и просит принять его.

Сунь У-кун, стоявший у трона бодисатвы, услышал эти слова и со смехом сказал:

— Ну, верно, с Танским монахом что-то случилось, и Ша-сэн явился к тебе, бодисатва, за помощью.

Бодисатва велела Муче немедленно ввести Ша-сэна, стоявшего за ворогами.

Войдя, Ша-сэн повалился в ноги бодисатве, совершил положенное число поклонов, а затем поднял голову и только собрался было рассказать, что с ним произошло, как вдруг увидел Сунь У-куна. Ни слова не говоря, он схватил свою волшебную палицу, покоряющую злых духов, и бросился на Сунь У-куна. Но Сунь У-кун не стал драться, а лишь уклонился в сторону. Тогда Ша-сэн стал ругать его:

— Я тебе покажу, подлая обезьяна, совершившая все десять злодейских преступлений!— кричал он.— Ты явился сюда не иначе, как обмануть или провести бодисатву!

Но тут вмешалась сама Гуаньинь.

— Ша У-цзин, — прикрикнула она.— Не смей давать волю рукам! Если что случилось, то прежде расскажи мне!

Ша-сэн опустил свой волшебный посох, еще раз поклонился и, еле сдерживая гнев, начал рассказывать.

— Эта обезьяна за весь наш путь совершила столько злодеяний, что их и не сосчитать. Несколько дней тому назад у пригорка этот злодей убил двоих главарей разбойников. Наш наставник побранил его за это. Никто из нас не думал, что в ту же ночь мы найдем ночлег в самом логове разбойников. Сунь У-кун перебил целую шайку, да еще принес наставнику отрубленную голову одного из них. Наставник так перепугался, что свалился с коня, обругал Сунь У-куна и прогнал от себя, приказав ему убраться восвояси. Через некоторое время наставника начали мучить голод и жажда. И он велел Чжу Ба-цзе отправиться на поиски воды. Тот долго не возвращался, тогда наставник послал меня за ним. А тем временем Сунь У-кун, видя, что нас обоих нет, подбежал к наставнику, ударил его своим железным посохом, а затем утащил оба узла в черной кошме, в которых была вся наша поклажа. Возвратившись, мы привели наставника в чувство, а я отправился в пещеру Водного занавеса, чтобы забрать наши узлы. Я никак не думал, что такое произойдет. Он не пожелал признать меня, громко читал и перечитывал проходное свидетельство нашего наставника, а когда я его спросил, зачем он это делает, заявил мне, что больше не собирается охранять Танского монаха, а отправляется сам на Запад в обитель Будды за священными книгами, которые доставит в восточные земли. Это зачтется ему как великая заслуга, его сделают патриархом и имя его станут прославлять во веки веков. Я тогда сказал ему: «Как же ты возьмешь священные книги без Танского монаха?» Он ответил, что уже выбрал себе праведного и благочестивого монаха. И действительно, по его приказанию, сперва вывели белого коня, потом показался Танский монах, за ним Чжу Ба-цзе и Ша-сэн. Тут я и говорю: «Как же так? Ведь Ша-сэн —это я! Откуда же взялся мой двойник?» Я не выдержал, бросился к обманщику и ударил его своей волшебной палицей. Оказалось, что это была обезьяна-оборотень. Ну, а Сунь У-кун собрал все свое стадо обезьян, что-бы схватить меня. Я едва успел удрать и явился к тебе, бодисатва. Не знал я, что он сумеет на своем облаке обогнать меня и первым явится сюда. Не знаю также, какими хитрыми словами и цветистыми речами он обманул тебя, о бодисатва!

— Ша У-цзин,— молвила богиня Гуаньинь. — Не надо возводить напраслину! Вот уже четыре дня, как Сунь У-кун неотступно находится здесь. Как могло у него возникнуть желание самому отправиться за священными книгами и найти себе другого Танского монаха?

— Да я только что из пещеры Водного занавеса и собственными глазами видел Сунь У-куна. Неужели я осмелюсь лгать тебе?

— Ну, раз так, то перестань горячиться, — сказала бодисатва Гуаньинь. — Пусть Сунь У-кун отправится с тобой вместе на гору Цветов и плодов и там разберетесь. Правду трудно уничтожить, а ложь легко искоренить. На месте все сразу выяснится!

Наш настоящий Сунь У-кун, услышав эти слова, стал вместе с Ша-сэном прощаться с бодисатвой.

На этот раз он отправился за тем, чтобы:

Где черное, где белое, решить Они должны у входа в ту пещеру, От мерзкой ереси избавить веру, И правду от неправды отделить.

Удалось ли им все выяснить и каким образом, об этом вы, читатель, узнаете, если прочтете следующую главу.

pagebreak}

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ,

в которой рассказывается о том, как два сердца нарушили покой неба и земли, и о том, как трудно одному совершенствоваться и достичь подлинного покоя

Итак, наш Сунь У-кун и Ша-сэн распрощались с бодисатвой и на двух благовещих лучах покинули Южное море. Облако Сунь У-куна мчалось быстрее, чем облако, на котором летел Ша-сэн, и Сунь У-кун решил лететь первым. Однако Ша-сэн удержал его:

— Дорогой брат мой! — сказал он.— Не торопись первым прилететь, ведь все равно, как говорится, голову спрячешь, а хвост останется торчать. Давай-ка лучше лететь вместе.

У Великого Мудреца никаких злых намерений не было, но Ша-сэн заподозрил его в хитрости. Итак, они вдвоем взобрались на одно облако и полетели вместе. Вскоре их взорам представилась гора Цветов и плодов. Прижав вниз край облака, путники стали пристально ее разглядывать и действительно увидели двойника Сунь У-куна, который, важно восседая на каменном постаменте, пил вино и забавлялся с толпой окружавших его обезьян. Отличить его от настоящего Сунь У-куна не было никакой возможности: рыжий, с золотыми обручами на голове и огненными глазами. Одет он был, как и Сунь У-кун, в холщовый халат, туго затянутый тигровой шкурой, на ногах башмаки из кожи козули. В руках посох. Такое же заросшее волосами лицо и рот как у бога Грома, голые, в отличие от духа звезды Земли, щеки, торчащие уши, широкий лоб, выступающие наружу клыки.

Как увидел наш Сунь У-кун своего двойника, так сразу же пришел в неописуемую ярость, оттолкнул Ша-сэна и, крепко сжимая свой железный посох, ринулся вниз, отчаянно ругаясь.

— Ты что за оборотень такой? И как осмелился принять мой облик, одурачить моих сынов и внуков, завладеть моей священной пещерой, да еще напустить на себя вид повелителя?

Поддельный Сунь У-кун надменно выслушал настоящего, взял свой посох и пошел навстречу. И вот оба Сунь У-куна, как две капли воды похожие друг на друга, вступили в бой. Они сражались не на жизнь, а на смерть.

Два посоха с лязгом сшибаются, Два посоха в битву кидаются За монаха из царства Танов. Два оборотня сражаются, Друг друга осилить стараются Две схожие обезьяны. В уменье и хитрости равные, Бьются за звание славное Защитника мужа святого. Одна из них — Будде привержена, И этим от зла обезврежена. От ереси древней и новой, Вторая — обманщица ловкая, Своей колдовскою сноровкою Введет в заблужденье любого. Одна своим знанием Истины И мудростью вправе гордиться. Другая же — злобой неистовой Да силой волшебной кичится. Вперед Сунь У-кун бросается, Как птица, посох взвивается, Сверкая насечкой червонной. И точно таким же посохом Противник обороняется, В борьбе и боях искушенный. Так, равно неукротимые, Могучие, неутомимые, Сражаясь, не ведая роздыха, Враги поднялись над пещерою, Чтоб битву свою беспримерную Закончить, как коршуны, в воздухе.

Оба они вскочили на облако и, продолжая ожесточенно биться, подпрыгивали все выше, пока не попали на девятое небо. Ша- сэн, находившийся тут же, боялся пустить в ход свое оружие, так как в этом бою трудно было распознать кто свой, кто чужой. Он хотел было вытащить из-за пазухи нож и пойти на подмогу, но не решился из опасения ранить настоящего Сунь У-куна.

Долго он выжидал, но, наконец, не вытерпел, потянулся, спрыгнул прямо на вершину утеса и пустил в ход свое чудодейственное оружие, разящее всех бесов и оборотней. Он устремился ко входу в пещеру Водного занавеса. Все обезьяны в страхе разбежались. Ша-сэн перевернул каменные столы, а всю посуду, в которой были вина и разные яства, перебил вдребезги. Он все обшарил, чтобы найти узлы в черной кошме, но нигде их не было. Ведь пещера Водного занавеса, как известно читателю, была скрыта от глаз огромным водопадом, издали действительно напоминающим белый занавес. Это был непрерывный каскад воды, вот почему пещера и получила такое название.

Ша-сэн не знал, как пройти в пещеру, и заблудился. Вспрыгнув на подвернувшееся облако, он помчался обратно на девятое небо, непрерывно размахивая своим волшебным посохом. Однако он не решался пустить его в ход. Тогда Великий Мудрец, настоящий Сунь У-кун, крикнул ему:

— Если ты не можешь помочь мне, отправляйся обратно к нашему наставнику и доложи ему все, что произошло, а я приведу этого оборотня к бодисатве, которая живет на горе Лоцешань, пусть разберется, кто из нас настоящий Сунь У-кун.

Второй Сунь У-кун повторил точь-в-точь такую же просьбу.

Ша-сэн, видя, что оба Сунь У-куна ничем не отличаются друг от друга и даже голос у них одинаковый, решил, что ему не отличить, как говорится, черное от белого, и, вняв просьбе обоих, повернул облако и пустился в обратный путь. Он явился к Танскому монаху Сюань-цзану и передал ему все, но об этом пока рассказывать мы не будем.

Между тем оба Сунь У-куна — поддельный и настоящий — продолжали драться и, наконец, достигли горы Лоцешань в Южном море. Нанося друг другу удары и ругаясь, они подняли такой шум, что встревожили хранителей бодисатвы, которые немедленно скрылись в пещере Рокот морского прибоя и обратились к Гуаньинь.

— О бодисатва! — молвили они.— Два Сунь У-куна появились у пещеры и дерутся!

Бодисатва Гуаньинь сошла со своего трона, вместе с Мучей, отроком Шаньцай и девой-драконом вышла из ворот и крикнула:

— Куда это вас несет, негодяи вы этакие?

Услышав голос бодисатвы, противники все же не отпускали друг друга, и один из них заговорил:

— О бодисатва! Этот негодяй, принявший мой облик, вступил со мной в драку у пещеры Водного занавеса. Мы долго сражаемся, но ни один из нас не может одолеть другого. Ша-сэн не сумел разобраться, кто из нас настоящий Сунь У-кун, и поэтому не смог оказать мне помощи. Тогда я велел ему возвратиться к нашему наставнику, который идет на Запад, и доложить о случившемся. И вот, не переставая драться с этим негодяем, я достиг твоей священной обители. Прошу тебя, бодисатва, взгляни на нас своим мудрым и проницательным оком и рассуди, кто из нас настоящий Сунь У-кун.

Не успел один Сунь У-кун закончить свою просьбу, как другой повторил ее слово в слово. Духи—хранители бодисатвы и сама она долго и внимательно разглядывали обоих Сунь У-кунов, но никак не могли установить, кто из них настоящий. Наконец бодисатва молвила:

— Оставьте друг друга в покое и станьте по обе стороны от меня! Я еще раз посмотрю на вас как следует.

Противники повиновались и встали по обе стороны бодисатвы. Один из них заявил:

— Я настоящий Сунь У-кун.

Но другой тут же закричал:

— Врет, он поддельный!

Тут бодисатва подозвала Мучу и отрока Шаньцай и вполголоса дала им наказ:

— Станьте рядом с ними. Сейчас я прочту про себя заклинание о сжатии обруча. Тот, которому станет невмоготу от боли, будет настоящий Сунь У-кун.

Бодисатва стала про себя читать заклинание, и служители внимательно следили за обоими Сунь У-кунами. И — о чудо! — при первых же словах, тайно произнесенных бодисатвой, оба Сунь У-куна в один голос вскрикнули от боли, обхватили голову руками и стали кататься по земле, умоляя: «О, не читай заклинания, перестань читать!».

Бодисатва перестала читать, тогда противники снова сцепились и принялись кричать и драться.

Бодисатва не знала, что придумать и как поступить. Она велела своим духам-хранителям и Муче разнять Сунь У-кунов, но те не знали, как подступиться, чтобы не поранить настоящего Сунь У-куна.

Тогда бодисатва громко позвала:

— Сунь У-кун!

Оба разом отозвались.

— Вот что,— сказала Гуаньинь,— помнишь тот год, когда тебя по должности величали бимавэнь и ты учинил буйство в небесных чертогах? Ведь все духи-полководцы с того времени хорошо знают тебя. Поднимись в высшие небесные сферы и попроси, чтобы там разобрались, а затем вернешься сюда и доложишь мне!

Настоящий Сунь У-кун стал благодарить за мудрое и милостивое решение, то же самое сделал и второй.

И вот оба Сунь У-куна, хватая друг друга и непрерывно изрыгая друг на друга потоки брани, направились прямо к Южным небесным воротам, где всполошили четырех великих полководцев небесного войска Широкоокого небесного князя, которых, как вы помните, звали Ма, Чжао, Вэнь и Гуань, и всю их свиту из старших и младших духов. Все они схватились за оружие и преградили дорогу пришельцам с грозными словами:

— Стойте! Куда идете? Здесь не место для драки!

Тут Великий Мудрец стал им объяснять.

— Я верой и правдой охранял Танского монаха Сюань-цзана в его путешествии на Запад за священными книгами. В пути мы встретили разбойников, я перебил их, за что Танский монах и прогнал меня. Оскорбленный, я направился на гору Путошань, обитель бодисатвы Гуаньинь, пожаловаться на несправедливость. Не думал я, что этот оборотень в мое отсутствие примет мой облик, явится к Танскому монаху, изобьет его и украдет у него всю нашу поклажу. Ша-сэн отправился за поклажей на гору Цветов и плодов и там увидел этого разбойника-оборотня, который завладел моей пещерой. Тогда Ша-сэн отправился на гору Лоцешань жаловаться бодисатве Гуаньинь, и там увидел меня. Тут он стал врать, будто я обогнал его на облаке и первым явился к бодисатве с целью скрыть свои преступления. Но бодисатва прозорлива, она не поверила Ша-сэну и велела мне вместе с ним отправиться на гору Цветов и плодов и посмотреть, что там происходит. Оказалось, что этот оборотень в самом деле принял мой облик. Я вступил с ним в бой, и так, сражаясь, мы добрались от пещеры Водного занавеса до горы Лоцешань, где и предстали перед бодисатвой. Но и бодисатва не смогла распознать, кто из нас настоящий Сунь У-кун. Вот она и послала нас сюда, чтобы ты потрудился распознать, кто из нас настоящий, а кто поддельный!

Не успел он закончить свою речь, как второй Сунь У-кун повторил ее всю от начала до конца, слово в слово.

Небесные духи долго глядели на обоих Сунь У-кунов, и тоже никак не могли найти разницы между ними. Тогда оба Сунь У-куна в один голос рявкнули:

— Раз не можете разобраться, кто из нас настоящий Сунь У-кун, мы явимся к Нефритовому императору, и пусть он нас рассудит!

Духи не стали их задерживать и пропустили через небесные ворота, откуда они прямым путем достигли драгоценного дворца Чудодейственного неба. Четыре небесных наставника: Чжан, Гэ, Сюй и Цю во главе с полководцем Ма отправились с докладом к самому императору.

— О владыка! В низших сферах,— начали они,— объявилось два Сунь У-куна, похожих друг на друга как две капли воды. Они подрались и вот явились сюда, чтобы повидать тебя. Не успели они закончить свой доклад, как оба Сунь У-куна с шумом ворвались в дворцовые покои и так встревожили Нефритового императора, что ему пришлось подняться со своего трона.

— Вы по какому делу пожаловали?— спросил он.— И как осмелились шуметь и ломиться в небесный дворец? Смерти своей ищете, что ли?

Великий Мудрец стал оправдываться:

— О ваше императорское величество, многие вам лета, многие вам лета! Я, ваш покорный слуга, вступил на путь Истины и стал последователем Будды, так что теперь ни за что не осмелюсь кривить душой и обманывать высших. Я решился предстать перед вами лишь потому, что… — И тут он опять рассказал все, что с ним приключилось, о чем вам, читатель, уже известно. — Умоляю вас, ваше императорское величество, рассудите, кто же из нас двоих настоящий Сунь У-кун! — так закончил он свою просьбу.

Второй Сунь У-кун повторил то же самое в тех же самых выражениях.

Нефритовый император немедленно отдал приказ, повелевающий небесному князю Вайсраване: «Явиться с волшебным зеркалом, отражающим только оборотней, и с помощью этого зеркала определить, кто из этих двоих смутьянов является настоящим Сунь У-куном, и чтобы поддельный сгинул, а настоящий остался в живых!».

Небесный князь явился и установил волшебное зеркало, а затем попросил Нефритового императора и всех окружающих его небесных духов глядеть в него. В зеркале отразились оба Сунь У-куна; их посохи с золотыми обручами и одежда были совершенно одинаковы. Нефритовый император был озадачен и поспешно выгнал их из тронного зала.

Настоящий Сунь У-кун презрительно рассмеялся. Другой немедленно последовал его примеру, а затем оба снова вцепились друг в друга и выскочили за небесные ворота, кубарем полетев вниз. Они очутились на дороге, которая вела на Запад.

— Идем к наставнику! Идем к наставнику! — кричали они друг другу.

Тем временем Ша-сэн, расставшись с обоими Сунь У-кунами на горе Цветов и плодов, странствовал еще трое суток. Наконец он вернулся к Танскому монаху и рассказал все как было.

— Зря я погорячился,— печалился Сюань-цзан,— но откуда мог я знать, что побил меня палкой и отнял узел не настоящий Сунь У-кун, а какой-то оборотень, принявший его облик?

Ша-сэн продолжал свой рассказ:

— Кроме того, этот оборотень одного духа превратил в старца, похожего на вас, уважаемый наставник, другого — в белого коня, а третьего — в точную копию Чжу Ба-цзе и тоже с коромыслом и нашими узлами, а еще одного превратил в меня. Я не смог удержаться от гнева и одним ударом своего посоха убил моего двойника. Оказалось, что это была обезьяна-оборотень. После этого я бежал, отправился к бодисатве Гуаньинь и пожаловался ей. Бодисатва велела мне вместе с Сунь У-куном вернуться на гору Цветов и плодов, посмотреть, что там происходит. Оказалось, что этот оборотень как две капли воды похож на Сунь У-куна, ну, никак не отличишь. Так что мне трудно было помочь нашему Сунь У-куну. Вот почему я решил вернуться к вам и доложить о случившемся.

Танский монах, услышав все это, пришел в отчаяние и даже в лице изменился. А Чжу Ба-цзе, громко расхохотавшись, сказал:

— Вот видите! Сбылись слова жены нашего благодетеля. Ведь она говорила: сколько вас ходит за священными книгами? Вот и оказалось, что еще один появился!

Тут все жители усадьбы от мала до велика, собрались вокруг Ша-сэна и стали его расспрашивать:

— Где это ты пропадал все эти дни? Ходил за подаянием или собирал деньги на дорогу?

Ша-сэн с улыбкой отвечал им:

— Я ходил искать Сунь У-куна — старшего ученика нашего наставника на гору Цветов и плодов, что на острове Дуншэнчжоу, чтобы взять у него наши узлы и поклажу. Затем я был еще на горе Путошань в Южном море и виделся с бодисатвой Гуаньинь, потом мне снова пришлось побывать на горе Цветов и плодов, и вот оттуда я пришел сейчас!

Тогда хозяин снова спросил:

— Как долог путь туда и обратно?

Ша-сэн, не задумываясь, отвечал:

— Более двухсот тысяч ли!

— Батюшки мои,— изумился старец,— неужели за эти несколько дней ты смог совершить столь далекий путь? Разве только на облаке, а иначе никак невозможно!

Тут вмешался в разговор Чжу Ба-цзе:

— А как же иначе можно переправиться через море?

— Да разве я быстро хожу? Вот старший ученик моего наставника — тот другое дело,— скромно заметил Ша-сэн.— На такой путь он потратил бы всего день или два.

Все окружающие пришли в полное замешательство и решили, что имеют дело с праведниками-небожителями.

— Мы сами хоть и не праведники-небожители,— сказал Чжу Ба-цзе,— но старше их по возрасту.

Как раз в этот момент откуда-то с неба послышался шум и крики, вспугнувшие всех присутствующих, которые гурьбой бросились из помещения взглянуть, что случилось. Тут они увидели двоих Сунь У-кунов, которые приближались к ним, продолжая драку.

При виде этого зрелища у Чжу Ба-цзе зачесались руки, и он крикнул:

— Стойте! Сейчас я узнаю кто из вас настоящий Сунь У-кун!

И Чжу Ба-цзе, стремглав вытянувшись, подпрыгнул высоко вверх и закричал:

— Братья! Перестаньте шуметь. Я здесь!

Те разом крикнули ему в ответ:

— Браток! Ну-ка, наподдай этому дьяволу—оборотню! Бей его!

Напуганные и вместе с тем обрадованные хозяева стали переговариваться между собой.

— Оказывается, в нашем доме остановились сами архаты, умеющие летать на облаках! Ведь никому еще, даже тем, кто по обету кормит монахов, никогда не доводилось принимать таких хороших людей!

После этого они перестали считать расходы на пропитание путников и давали им всего вдоволь.

— Как бы эти Сунь У-куны не натворили здесь беды!

Танский монах заметил, что хозяин, несмотря на кажущееся радушие, чем-то обеспокоен, и, улучив удобный момент, обратился к нему с такими словами:

— Почтенный благодетель мой! Успокойтесь и не грустите. Не надо тревожиться. Я сейчас угомоню своих учеников, устраню зло и после этого отблагодарю вас за гостеприимство.

Хозяин стал с жаром оправдываться:

— Что вы, помилуйте! Да разве посмел бы я таиться от вас!

Тут в разговор вмешался Ша-сэн:

— Благодетель вы наш! Не надо так говорить! А вы, наставник, сядьте вот здесь, сейчас мы с братом Чжу Ба-цзе живо приведем сюда обоих Сунь У-кунов и поставим перед вами. Вы прочтете свое заклинание. А мы посмотрим, на кого из них оно подействует. Кому станет больно, тот, значит, и есть настоящий Сунь У-кун, а кто будет спокойно стоять, — тот, значит, поддельный.

Танский монах согласился.

— Вот это правильно!— сказал он.

Тогда Ша-сэн взвился ввысь и стал кричать:

— Остановитесь, остановитесь! Я отведу вас к наставнику, пусть он рассудит, кто из вас настоящий.

Наш Великий Мудрец Сунь У-кун остановился, его двойник сделал то же самое. Ша-сэн крепко схватил одного из них и позвал:

— Брат Чжу Ба-цзе! Возьми-ка другого!

Чжу Ба-цзе схватил второго Сунь У-куна, и они все спустились на облаках прямо у входа в усадьбу. Увидев их, Танский монах начал читать свое заклинание. Оба Сунь У-куна разом вскрикнули от боли и взмолились:

— Мы и так наколотили друг друга, а ты еще шлешь на нас свои заклинания. Зачем ты это делаешь? Перестань, умоляем тебя. Остановись!

Танский монах по природе своей был человеком сердобольным. Он сжалился и перестал читать, но зато так и не узнал, кто из них настоящий Сунь У-кун.

Противники снова принялись драться. Настоящий Сунь У-кун вдруг предложил:

— Братья! Побудьте с нашим почтенным наставником, чтобы защитить его в случае необходимости, а я загоню этого черта в преисподнюю и представлю самому властителю ада Янь-вану, пусть хоть он, наконец, рассудит нас!

Двойник Сунь У-куна повторил то же самое.

С этими словами оба Сунь У-куна, хватая и теребя друг друга, мигом исчезли из виду.

Чжу Ба-цзе с недовольным видом обратился к Ша-сэну.

— Как же это ты так сплоховал?— начал он.— Надо было притащить сюда того оборотня, которого ты видел в моем облике!

— Когда я пустил в ход волшебное оружие и убил своего двойника, тот дьявол полез было на меня, чтобы схватить. Но мне удалось бежать, спасая свою жизнь. Затем, когда по повелению бодисатвы я снова прибыл на гору Цветов и плодов уже вместе с Сунь У-куном, то Сунь У-кун сразу же вступил в драку со своим двойником. Пока они дрались в воздухе, я перевернул все столы, разогнал всех бесов и увидел перед собой водопад. Я заблудился и никак не мог отыскать вход в пещеру, чтобы найти нашу поклажу, поэтому и вернулся к наставнику с пустыми руками.

Чжу Ба-цзе не унимался:

— Эх, ничего ты не понимаешь. Ведь в позапрошлом году, когда я ходил к Сунь У-куну приглашать его, то сперва встретился с ним за воротами пещеры; потом мне удалось его уговорить, и он соскочил вниз, чтобы попасть в свою пещеру и переодеться. Я видел, как он перепрыгнул через водопад. Ведь водяная завеса как раз и прикрывает вход в пещеру. Я уверен, что этот дьявол спрятал наши узлы именно там, в самой пещере.

— В таком случае,— сказал Сюань-цзан,— раз ты знаешь, где вход в пещеру, так воспользуйся тем, что оборотень здесь, проберись туда и добудь наши узлы. Тогда мы спокойно отправимся дальше на Запад. А когда Сунь У-кун заявится, я откажусь от него, он мне больше не нужен!

Чжу Ба-цзе обрадовался.

— Ну, я пошел,— сказал он.

— Брат,— предостерег его Ша-сэн,— там перед пещерой снуют тысячи оборотней-обезьян. Боюсь, что одному тебе не легко будет справиться с ними. Как бы не вышло конфуза!

— Не бойся! Не бойся!—проговорил, смеясь, Чжу Ба-цзе, и, выскочив из ворот, поднялся на облако, которое помчало его прямо к горе Цветов и плодов.

Но о том, как он добывал узел с поклажей, мы пока рассказывать не станем.

Тем временем оба Сунь У-куна с шумом и криками домчались до горы Иньшань с северной ее стороны и напугали чуть не до смерти всех многочисленных ее обитателей — духов покойников, которые дрожа от страха попрятались кто куда. Те, что были попроворнее, вбежали в ворота, ведущие в управление царства Теней, и, явившись во дворец Сэнло, доложили:

— О великий князь! Над горой Теней появились двое Сунь У-кунов — Великих Мудрецов, равных небу, которые ведут бой.

Охранявший первый дворец князь Цинь-гуан перепугался и велел немедленно поднять на ноги хранителя второго дворца князя Чу-цзяна, третьего дворца — князя Сун-ди, четвертого дворца — князя Бянь-чэна, пятого дворца — князя Янь-ло, шестого дворца — князя Нин-дэна, седьмого дворца — князя Тай-шаня, восьмого дворца — князя Ду-ши, девятого дворца — князя У-гуаня и последнего десятого дворца — князя Чжуань-луня. Тревога передавалась из дворца во дворец, и вскоре все десять князей собрались в первом дворце и решили срочно послать гонца к владыке подземного царства Ди Цзан-вану. Они вызвали всю караульную стражу и устроили ей проверку, решив во что бы то ни стало изловить обоих Сунь У-кунов — настоящего и поддельного. В наступившей тишине было слышно, как завывал ветер. Зловещий туман стал сгущаться вокруг. Это оба Сунь У-куна, барахтаясь и кувыркаясь, с шумом приближались ко дворцу Сэнло.

Правитель царства Теней выступил вперед и преградил им путь.

— Великий Мудрец, как смеешь ты затевать драку в подземном царстве? — грозно спросил он.

Настоящий Сунь У-кун сразу же ответил:

— Я был приставлен охранять Танского монаха Сюань-цзана, который направляется на Запад за священными книгами. Наш путь пролегал через царство Силян. У одной горы на нас напала шайка разбойников и ограбила нашего наставника, Танского монаха. Я убил нескольких разбойников. Тогда наставник стал укорять меня и прогнал прочь от себя. Я тотчас же отправился с жалобой к бодисатве Гуаньинь, которая живет у Южного моря. Не знаю, откуда взялся этот оборотень и как ему удалось принять мой облик. Он напал на моего наставника, ударил его так, что тот свалился без чувств, и захватил всю нашу поклажу. Брат мой, Ша-сэн, тоже сопровождающий Танского монаха, направился тогда в мои владения на гору Цветов и плодов, чтобы вернуть унесенную поклажу. Там он нашел этого оборотня, который решил под именем нашего наставника направиться на Запад и получить все священные книги. Ша-сэн помчался к Южному морю, чтобы заручиться помощью бодисатвы. А я как раз находился там. Ша-сэн все рассказал как было, и бодисатва Гуаньинь велела ему вместе со мной отправиться на гору Цветов и плодов, посмотреть, что там происходит. Оказалось, что этот негодяй в самом деле завладел моей пещерой. Я вступил с ним в бой, и мы отправились на суд к бодисатве. Но мой двойник наружностью и даже голосом так удивительно походит на меня, что даже бодисатва не смогла различить, кто из нас истинный Сунь У-кун. Тогда я отправился с ним в небесные чертоги. Но ни один небесный дух не сумел различить нас. Наконец мы отправились к наставнику. Он прочел заклинание о сжатии обруча, чтобы узнать правду. Но от заклинания нам обоим стало одинаково больно. Таким образом наставник тоже ничего не узнал. Вот почему мы пришли сюда в надежде, что ты, правитель царства Теней, прикажешь проверить по книге записей Жизни и Смерти, под каким именем в ней значится этот мнимый Сунь У-кун и откуда он родом, чтобы поскорей найти его блуждающую душу. Нельзя, чтобы два сердца нарушали покой на небе и на земле.

Все это слово в слово повторил второй Сунь У-кун.

Выслушав обоих, правитель царства Теней велел немедленно вызвать судью, ведающего книгой Жизни и Смерти и приказал ему просмотреть все записи по порядку. Однако в книге «Мнимого Сунь У-куна» не оказалось. Тогда стали просматривать книгу, в которой были записаны все звери. Там нашли под сто тридцатой статьей запись о том, что Великий Мудрец Сунь У-кун в юные годы, когда еще только учился жизни, учинил буйство в управлении царства Теней, но отметка, что он подлежит смерти, была зачеркнута. Далее перечислялось еще много других обезьян, но без названий и прозвищ. Когда все книги были просмотрены, судья доложил о результатах в зале судилища. Правитель царства Теней, держа в руках дощечки для записей, обратился к одному из Сунь У-кунов с такими словами:

— Великий Мудрец! В царстве вечной тьмы не оказалось никаких свидетельств, которыми можно было бы проверить имя и прозвище твоего двойника. Придется тебе вернуться в царство белого света и там добиться справедливости.

Не успел он закончить, как послышался голос владыки подземного царства.

— Погоди! Погоди! Я сейчас велю моему слухачу внимательно послушать и определить, кто из них настоящий.

Слухачом называлось животное, которое постоянно лежало под столиком с сутрами у владыки подземного царства. Стоило слухачу лечь на голую землю, как он сразу же определял, где среди гор и рек всех четырех материков, в разных общинах, в обителях бессмертных или в счастливых краях среди разных животных, ползающих, чешуйчатых, пушистых, пернатых и членистых, среди бессмертных праведников разных царств, неба, земли, духов, людей и покойников есть добрые и злые, умные и глупые. По приказанию повелителя подземного царства этого слухача привели во внутренний дворик, прилегающий ко дворцу Сэнло, и положили ничком на землю. Слухач мигом поднял голову и обратился к своему господину с такими словами:

— У оборотня есть имя, но я не смею раскрыть его. Поймать оборотня не в ваших силах.

— А что случится, если ты раскроешь его имя в его присутствии, — спросил владыка подземного царства.

— Боюсь, что он разозлится и учинит такое буйство в драгоценном зале, что весь дворец царства Теней надолго лишится покоя.

— А почему я не в силах поймать его? — продолжал допытываться владыка.

— Этот оборотень обладает огромной волшебной силой, не уступающей силе Сунь У-куна,— отвечал слухач.— Ни один из духов, обитающих в царстве вечной тьмы, не обладает такой магической силой, как он, вот почему мы не сможем изловить это существо.

— Каким же способом можно избавиться от этого оборотня и изгнать его?— снова спросил владыка подземного царства.

— Учение Будды беспредельно,— коротко отвечал слухач.

Владыка подземного царства догадался, что он имеет в виду, и обратился к обоим Сунь У-кунам с такими словами:

— Вы как две капли воды похожи друг на друга и обладаете одинаковой волшебной силой. Если желаете установить, кто из вас истинный Сунь У-кун, то вам следует отправиться туда, где находится Будда Татагата, в храм Раскатов грома.

Оба Сунь У-куна согласились и с возгласами: «Совершенно верно! Совершенно верно!» — устремились к выходу, говоря один другому: «Я пойду с тобой на Запад к престолу Будды, где нас быстро рассудят».

Хранители всех десяти дворцов царства Теней проводили их как подобает, поблагодарили владыку подземного царства за совет и вернулись во дворец Изумрудных облаков, приказав служителям крепко-накрепко запереть ворота пограничной заставы, ведущей в царство вечного мрака.

Пока оставим их там и продолжим наш рассказ.

Между тем оба Сунь У-куна, продолжая бой на облаке, долетели, наконец, до Западных земель.

Об этом сложены стихи, в которых говорится:

О двоедушие, источник горьких бед! Тебе и небосвод внушает подозренье, И вызывают странные сомненья И цвет морской волны и солнца ясный свет! О двоедушие, великих бед творец! Начав свой путь в неискреннем смиренье, Ты добиваешься богатства, поклоненья И проникаешь в императорский дворец… О двоедушие, тебе прощенья нет! На юг и на восток ведешь ты наступленье, На западе война, на севере броженье, И нет конца борьбе и усмиренью, И края нет походам и сраженьям, О двоедушие, источник вечных бед! Откроем же смятенные сердца, Избавив их от зла,— благому созерцанью! И возрастим в себе не горе и страданье, А жизнь без тлена и блаженство без конца.

Итак, наши двойники продолжали драку, улетая все дальше и дальше, и, наконец, с шумом долетели до храма Раскатов грома, который стоит на священной горе Линцзешань. Еще задолго до их прибытия четыре великих бодисатвы, восемь хранителей закона Будды, пятьсот святых подвижников-архатов, три тысячи Цзе-ди, вникших в суть учения Будды, множество монахинь-бикшуни и монахов-бикшу, близких приверженцев Будды, а также монахов упанов и монашек упасик собрались у возвышения, сделанного в виде исполинского цветка лотоса с семью драгоценностями, и с благоговением внимали поучениям Будды Татагаты, который в этот момент толковал вот о чем:

В небытии родившись — бытие В свой вид первоначальный переходит, Из жизни тлен, из тлена жизнь выходит, Меняя лишь обличие свое. Все будущее скрыто в пустоте, Пустое — содержанием богато, Невидимое — зримым чревато, Грядущий свет таится в темноте. Что пустота?— она лишь пустота, Пустое невесомо и незримо, И не вещественно, но это только мнимо. В ней ширь и глубь, объем и высота! Однако глубь и высь, объем и широта Вовек от пустоты неотделимы: Все то, что осязаемо и зримо, По сути дела— та же пустота! Но пустота — не пустота, поскольку Хранит в себе и суть вещей и вид, А все вещественное пустоту таит, Не будучи вещественным нисколько. Лишь тот, кто сказанное мной постичь сумеет, Все тайны бытия уразумеет!

Толпа слушала, склонив головы и стараясь вникнуть в суть его слов. Когда все стали повторять вслух это поучение, Будда разбросал в толпу множество лепестков небесного цветка лотоса, после чего покинул свой трон, сказав при этом:

— У всех у вас одно сердце, но поглядите на тех, что приближаются к нам. У них два сердца.

Все устремили взоры вверх и, действительно, увидели в небе двух Сунь У-кунов, которые кричали так, что было слышно по всему небу и по всей земле. Не переставая драться, они подлетели к храму Раскатов грома. Восемь великанов — хранителей закона Будды, встревоженные их приближением, выступили вперед, чтобы преградить им путь.

— Куда направляетесь?— спросили они.

Настоящий Сунь У-кун, Великий Мудрец, отвечал первым:

— Этот дьявол-оборотень принял мой облик, возымев желание предстать перед драгоценным возвышением, на котором восседает Будда, чтобы потревожить его просьбой рассудить кто из нас настоящий Сунь У-кун.

Хранители Будды не смогли удержать его, и он с криком приблизился к возвышению, опустился на колени перед Буддой и начал молить его:

— Я, твой смиренный последователь, охранял Танского монаха Сюань-цзана, который должен был прибыть сюда к твоей драгоценной горе и просить у тебя священные книги. В пути сколько мне довелось выловить разных дьяволов и злых духов мара, строивших козни и чинивших препятствия! А сколько было потрачено душевных и телесных сил! И вот, когда мы прошли уже половину пути, на нас напали разбойники. Нескольких из них я убил, других ранил. За это мой наставник, Танский монах, разгневался и прогнал меня прочь, не желая, чтоб я вместе с ним предстал перед тобой, великий Будда. Мне не оставалось ничего иного, как отправиться к Южному морю, к бодисатве Гуань-инь, и пожаловаться ей. Я никак не предполагал, что этот дьявол-оборотень сумеет принять мой облик и даже подражать моему голосу. После этого он явился к моему наставнику, Танскому монаху, ударил его так, что тот лишился чувств, отнял всю нашу поклажу и исчез. Брат мой в монашестве, по имени Ша-сэн, думая, что это был я, отправился искать меня в мои владения. А там этот негодяй стал молоть всякий вздор, утверждая, что есть истинный монах, который пойдет на Запад, чтобы получить твои священные книги. Тут встревоженный Ша-сэн помчался к Южному морю и рассказал обо всем бодисатве Гуаньинь. Узнав об этом, Гуаньинь велела мне вместе с Ша-сэном вновь отправиться к моей горе. Там мы вступили в бой и вот до сих пор никто не может определить, кто из нас истинный Сунь У-кун. Мы побывали у Южного моря, в небесных чертогах, у Танского монаха — моего наставника; побывали мы также и в царстве вечного мрака, но все напрасно. А теперь, набравшись мужества, мы осмелились обратиться к тебе с великой просьбой, которую готовы неустанно повторять. Прояви благодеяние, яви нам свою милость и скажи, кто же из нас настоящий Сунь У-кун, чтобы я мог охранять Танского монаха в его паломничестве на Запад за священными книгами, которые мы должны испросить у тебя и вернуться с ними в далекие восточные земли, где твое великое учение будет проповедоваться вечно.

Все, кто здесь был, слышали, как оба Сунь У-куна произносили всю эту речь совершенно одинаково, в один голос. Разумеется, они тоже были не в силах определить, кто из говоривших был истинным Сунь У-куном. Один только Будда Татагата знал об этом. Он собрался было сказать, кто из двоих истинный Сунь У-кун, как вдруг заметил, что на юге между облаками показалась бодисатва Гуаньинь.

Сложив ладони рук, наш великий Будда молвил:

— Высокочтимая Гуаньинь! Погляди на этих двух Сунь У-кунов и определи, кто из них настоящий.

— Еще позавчера, — отвечала Гуаньинь,— в моей далекой обители я пыталась это сделать, но безуспешно. После меня они отправились в небесные чертоги, затем в подземное царство, но и там никто не мог распознать истину. Поэтому я и явилась к тебе, о великий Будда Татагата, и хочу просить тебя, чтобы ты определил, кто из них истинный Сунь У-кун, а кто двойник.

Будда засмеялся и сказал:

— Все вы хоть и обладаете великой многообразной волшебной силой, однако можете лишь наблюдать происходящие в небесной сфере явления. Вы не знаете всех существ, обитающих там, и не можете постичь их разнообразие.

Гуаньинь стала просить Будду пояснить столь мудреную мысль.

Тогда Будда молвил:

— Во всей небесной сфере духи делятся на пять групп: духов неба, земли, небожителей, людей и умерших. Есть также пять видов зверей: панцирные, чешуйчатые, пушистые, крылатые и членистые. Перед нами же стоят два существа, которые не относятся ни к небу, ни к земле, ни к небожителям, ни к людям, ни к душам умерших. Они не являются также ни панцирными, ни чешуйчатыми, ни пушистыми, ни крылатыми, ни членистоногими. На свете есть еще четыре обезьяны, которые чинят беспорядок в мире, но они не входят в перечисленные выше десять разновидностей.

Тут Гуаньинь спросила:

— А что это за четыре обезьяны, осмелюсь спросить?

Будда отвечал:

— Первая называется: каменная обезьяна, обладающая волшебной прозорливостью. Эта обезьяна в совершенстве владеет способом превращения в любые другие существа. Она знает время, предопределенное небом, и блага, приносимые землей, и может перемещать на небе звезды; вторая обезьяна — это павиан, который обладает способностью управлять положительным и отрицательным началом, в совершенстве знает дела людей, ловко прячется и внезапно появляется, умеет избавлять от смерти и продлевать жизнь; третья — это горилла, у которой необыкновенно длинные руки. Она может достать ими солнце или луну, сжать тысячи гор. Она знает судьбу всех и не боится ни земли, ни неба. Четвертая обезьяна это шестиухая макака, у которой замечательный слух. Она способна вникать в суть вещей, знает последовательность событий и считается самой смышленой из всех живых тварей. Эти четыре обезьяны не входят в перечисленные мною десять разновидностей и не относятся ни к первой, ни ко второй группе. Так вот, двойник Сунь У-куна как раз и есть шестиухая обезьяна. Эта обезьяна знает о событиях, которые совершаются на расстоянии в тысячу ли. Она знает все, о чем говорят люди. Вот почему я и перечислил четыре ее достоинства. Утверждаю, что обезьяна, принявшая облик Сунь У-куна и подражающая его голосу, как раз и есть шестиухая макака!

Услышав это, двойник Сунь У-куна затрепетал от страха, подпрыгнул и кинулся вон.

Будда тотчас же отдал приказание всем своим приближенным действовать. В тот же миг, находившиеся здесь четыре бодисатвы, восемь хранителей, пятьсот святых подвижников-архатов, три тысячи Цзе-ди, вникших в суть учения Будды, монахи-бикшу и монахини-бикшуни, близкие приверженцы Будды — монахи упаны и монахини упасики, бодисатва Гуаньинь и Муча разом стали в круг, чтобы не дать обезьяне убежать. Великий Мудрец Сунь У-кун тоже хотел было податься вперед, но Будда остановил его:

— Не вмешивайся! Я изловлю его живым и отдам тебе.

Тем временем, дрожа от страха, несчастная макака сразу же сообразила, что спасения нет и убежать не удастся. Тогда она встряхнулась и сразу же превратилась в пчелку, улетев ввысь. Но Будда метнул ей вдогонку свою золотую чашу для сбора подаяний, и беглец упал на землю, накрытый чашей. Присутствую щие ничего не заметили, считая, что макака бежала. Но Будда усмехнулся:

— Перестаньте шуметь!— сказал он.— Оборотню не удалось бежать. Ищите его под моей чашей!

Все разом кинулись к чаше и приподняли ее. Там оказалась маленькая шестиухая обезьянка макака. Великий Мудрец не стерпел, размахнулся своим посохом и одним ударом размозжил ей голову. С той поры шестиухие обезьяны перестали существовать на свете.

Будда гневно крикнул:

— Хорош же ты, нечего сказать!

Сунь У-кун стал оправдываться:

— О великий Будда! Не жалей этого негодяя. Он не достоин твоей жалости. Ведь он осмелился поднять руку на моего наставника — Танского монаха и ранил его. Он утащил всю нашу поклажу. По мирским законам его бы судили как настоящего разбойника с большой дороги, который средь бела дня грабит прохожих. За подобные преступления его бы обезглавили.

Будда остановил его:

— Ступай живей к своему наставнику и продолжай охранять его, чтобы он мог благополучно прибыть сюда за священными книгами.

Великий Мудрец стукнул лбом о землю и с волнением произнес:

— Осмелюсь доложить, всевышний Будда, что наставник мой безусловно прогонит меня, тогда снова придется тебя беспокоить, не так ли? Сделай милость, прочти заклинание о снятии обруча, я отдам его тебе, Будда, а ты отпусти меня и позволь стать простым мирянином.

— Оставь свои сумасбродные мысли,— прервал его Будда, — и перестань неистовствовать. Я велю бодисатве Гуаньинь проводить тебя, и твой наставник тебя примет. Смотри только, служи ему верой и правдой. А когда он выполнит свей долг, его будет ожидать великая радость, да и тебе предоставят право восседать на троне, который похож на цветок лотоса!

Гуаньинь при этих словах сложила ладони рук и поблагодарила за мудрое указание. Она повела за собой Сунь У-куна; они вскочили на облако и умчались. За ними последовали Муча и белый попугай. Вскоре они прибыли в усадьбу. Первым их заметил Ша-сэн и побежал предупредить наставника, чтобы тот приготовился достойно встретить прибывших.

Гуаньинь обратилась к Танскому монаху с такими словами:

— Третьего дня на тебя осмелился поднять руку двойник Сунь У-куна, оказавшийся шестиухой макакой. К великому счастью, Будда, обладающий безграничной силой провидения, распознал его, а Сунь У-кун одним ударом его убил. Теперь тебе надо простить Сунь У-куна и оставить его при себе, так как по дороге будет еще много препятствий, чинимых злыми духами-мара. Сунь У-кун должен защищать тебя и устранять препятствия. Иначе ты никогда не достигнешь горы Линшань, не поклонишься Будде и не получишь у него священные книги. Не сердись на Сунь У-куна и прости его!

Танский монах ударил об землю челом и проговорил:

— С почтением повинуюсь твоему велению и следую ему!

Как раз в тот момент, когда Танский монах отбивал земные поклоны, с востока налетел сильный порыв ветра и в воздухе появился Чжу Ба-цзе с двумя узлами. Увидев бодисатву, Дурень рухнул наземь и, совершив поклон, проговорил:

— Твой недостойный ученик и последователь третьего дня расстался с наставником, Танским монахом, и отправился на гору Цветов и плодов к пещере Водного занавеса, чтобы отыскать там наши узлы. На этой горе я действительно, увидел мнимого Танского монаха и своего двойника. Я их убил. Оказалось, что это были обезьяны. Я вошел, в пещеру и отыскал наши узлы. Все оказалось в целости. Затем, воспользовавшись сильным порывом ветра, я примчался сюда. Куда делись оба Сунь У-куна и что с ними случилось, мне неизвестно.

Тогда Гуаньинь рассказала ему об всем, что произошло, и Чжу Ба-цзе, ликуя и радуясь, принялся благодарить. Наставник и его ученики еще раз поклонились бодисатве, которая распрощалась с ними и, довольная тем, что все уладилось, верну- лась к себе на Южное море. Все обиды забылись, и гнев прошел. Затем наши путники распрощались с хозяевами усадьбы, гостеприимно приютившими их, привели в порядок всю свою поклажу, оседлали коня, вышли на дорогу и отправились на Запад.

Пришлось расстаться им на полпути, Расстроился стихий великий лад. Теперь же оборотень ими побежден, И снова можно вместе им идти, Коль встали вновь стихии в прежний ряд. Покуда в сердце дух еще не водворен, Возможно ль утвердиться в созерцанье? Коль властны над тобой вместилища познанья, Возможно ли бессмертье обрести?

Удалось ли Танскому монаху достичь своей цели, когда он получил возможность лицезреть Будду и просить у него священные книги, обо всем этом, читатель, вы узнаете из последующих глав.

pagebreak}

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ,

в которой рассказывается о том, как на пути Танского монаха выросла Огнедышащая гора, и как Сунь У-кун пытался в первый раз раздобыть волшебный веер

Бесчисленны снедающие страсти, Однако же природа их едина Бесчисленны тревоги и напасти, И кажется печаль неодолимой. Десятки тысяч дум, волнений и забот, Которым нет ни края, ни конца, В свой гибельный влекут круговорот Смятенные, смущенные сердца. Но все ж настанет день, когда предел Положен будет тяжким испытаньям, Лавине столь пустых, столь неотложных дел, И суетным мечтам и суетным дерзаньям. Настанет день, когда к земным страстям Дух человеческий навеки охладеет, Когда душа ослепшая прозреет И в славе вознесется к небесам. Тогда не будет к западу восток Стремиться, каждой Истины гонимый, Тогда сгорят в огне неопалимом Забота, суета, желанья и порок. Восстав из раскаленного горнила, Одарена бессмертием, нетленна, Душа навек избавится от плена, И обретет незыблемую силу.

Итак, мы остановились на том, что Танский монах, повинуясь указаниям бодисатвы, снова принял к себе Сунь У-куна. Он отбросил всякие подозрения и, обуздав беспокойное, как обезьяна, сердце и быстрые, словно конь, мысли, вместе с Чжу Ба-цзе и Ша-сэном отправился на Запад.

Пока мы все это рассказывали, время летело с быстротой стрелы, солнце и луна сновали по небу, подобно ткацким челнокам, промчались знойные дни лета, и вот наступила глубокая осень, украсившая пейзаж серебристым инеем.

Стремительный ветер рвет облака, Свинцовым налетом покрылась река, Вчера еще бывшая синей… Доносится крик журавлиный Откуда-то издалека. Печально и хмуро глядят небеса, Как горные выси, поля и леса Парчой своей выстелил иней… Как лебеди, водной стихии краса, Летят вереницею длинной В страну, где неведомы зимы… Как ласточек стаи стремятся на юг, В края, где не знают морозов и вьюг… Старается странник не сбиться с пути, Торопится путник скорее дойти До цели, до верного крова.., Кто в рясе монашьей боится найти Погибель от холода злого?

Путники все шли и шли, и чем дальше они продвигались вперед, тем становилось все жарче, казалось, что от раскаленного воздуха они сварятся живьем. Танский монах не вытерпел, остановил коня и спросил:

— Отчего такая невыносимая жара? Ведь наступила глубокая осень.

Чжу Ба-цзе отвечал:

— Разве вы не знаете, в чем дело? По дороге на Запад находится государство Сыхали, а в этом государстве есть место, где заходит солнце. В народе это место называют: «Край неба». Между пятью и семью часами правитель этого государства посылает жителей на городские стены, чтобы они били там в барабаны и трубили в рога, заглушая клокотанье кипящего моря, в которое погружается раскаленное солнце. Ведь солнечный диск является истинным огнем мужского начала ян, и когда он опускается в водные просторы Западного моря, то получается то же, что с обычным огнем, когда его заливают водой; вода начинает шипеть и бурлить, и если не заглушить это шипение грохотом барабанов и звуками рогоз, то могли бы погибнуть все младенцы в городе. Я думаю, что мы приближаемся к этому месту: вот почему здесь такая сильная жара…

Сунь У-кун прыснул со смеху.

— Да перестань ты, Дурень, чепуху молоть! — сказал он. — Говорить о государстве Сыхали пока еще рано. Если наш наставник будет всякий раз задерживаться в пути и то выгонять, то снова принимать своих спутников, ему придется прожить до старости, затем снова стать младенцем и так три раза стареть и молодеть, — но даже за это время он все равно не достигнет цели.

— Если я ошибаюсь, то скажи, пожалуйста, почему здесь такая нестерпимая жара? — насмешливо возразил Чжу Ба-цзе.

— Думаю, что нарушены периоды времени, — вмешался тут Ша-сэн, — и вернулось лето. Вот в чем причина.

Пока трое спутников Танского монаха вели между собой этот спор, в стороне от дороги показалась усадьба с домами, крытыми красной черепицей, со стенами из красного кирпича, с воротами, выкрашенными в красную масляную краску. И даже скамейки перед воротами тоже были покрыты красным лаком. Словом, вся усадьба была красная.

Танский монах спешился и обратился к Сунь У-куну.

— Сходи в усадьбу и разузнай там, почему здесь такая нестерпимая жара?

Великий Мудрец спрятал свой посох, поправил на себе одежду и принял благообразный вид. Свернув с дороги на тропинку, он направился прямиком к усадьбе и подошел к воротам. Неожиданно из ворот вышел старец, вид которого лучше описать в стихах:

То ли желтая, то ли красная, То ли чистая, то ли грязная, Дерюжная, неподпоясанная Одежда на нем была. Из грубого лыка плетеная, То ли синяя, то ли черная, А может быть, и зеленая Шляпа на нем была. То ли новенькая, начищенная, С высокими голенищами, То ли рваная, как у нищего, Обувь его была. Посох его бамбуковый Или из ветви буковой, То ли согнутый и кривой он был, То ли прямой, как стрела. Лицо не сказать, чтоб бледное, Цвета кирпично-медного, Очи — как у орла, Зубы, хотя и редкие, Все же отменно крепкие, А борода — бела.

Увидев перед собой Сунь У-куна, старец вздрогнул от неожиданности. Опираясь на посох, он произнес строгим голосом:

— Откуда ты, странный человек, и что делаешь здесь, у ворот моего дома?

В ответ Сунь У-кун вежливо поклонился, а затем сказал:

— Почтенный благодетель мой! Не бойся, я вовсе не странный, а странник и иду из великого Танского государства, что в восточных землях, на Запад за священными книгами. Нас с наставником всего четверо. Подходя к этим местам, мы почувствовали нестерпимую жару и не могли понять причины этого явления. Кроме того, мы не знаем, как называется это место. Только это и побудило меня явиться к твоему дому. Прошу тебя ответить, за что и кланяюсь особо!

Старец успокоился и, улыбаясь, сказал:

— Ты уж прости меня старика. Подслеповат стал и не разглядел твоего благочестивого лица!

— Да что ты!— поспешил вежливо ответить Сунь У-кун.

Старец пустился в расспросы:

— Где же остался твой наставник?

— А вон он, — отвечал Сунь У-кун, — стоит на дороге.

— Прошу пожаловать! Прошу пожаловать! — стал приглашать старец.

Сунь У-кун обрадовался и махнул рукой.

Танский монах вместе с Чжу Ба-цзе и Ша-сэном, один из которых вел белого коня, а другой нес коромысло с поклажей, подошли ближе и совершили приветственные поклоны.

Старец был и встревожен и обрадован. Благообразный и воспитанный Танский монах ему понравился с первого же взгляда, а Чжу Ба-цзе и Ша-сэн напугали его своим диковинным видом. Однако пришлось в ответ на вежливые поклоны предложить путникам войти в дом. Хозяин велел слугам подать чай, а в соседнем помещении приготовить еду. Услышав это, Танский монах поднялся со своего места, поблагодарил хозяина, а затем спросил:

— Скажи, почтенный мой сударь! Здесь ведь уже осень, почему же стоит такая жара?

— Наша местность называется Огнедышащая гора, — отвечал добродушный старец. — Здесь не бывает ни весны, ни осени, и жара стоит все четыре времени года.

— А где же находится сама гора? — стал допытываться Танский монах.— Не задержит ли она нас? Мы идем на Запад.

— На Запад здесь никак не пройти, — отвечал старец. — А сама гора находится в шестидесяти ли отсюда, как раз там, где проходит путь на Запад. Она извергает пламя на восемьсот ли вокруг, и во всем крае нет никакой растительности. Даже тот, у кого медная голова и железное тело, если вздумает перейти через эту гору, все равно расплавится.

Эти слова так напугали Танского монаха, что он сразу изменился в лице и не осмелился продолжать расспросы.

В это время за воротами показался юноша с красной тачкой, который остановился и стал кричать:

— Кому хлебцы, кому хлебцы?

Великий Мудрец выдрал у себя шерстинку, превратил ее в несколько медных монет и попросил у юноши хлебец. Тот взял деньги, спокойно приподнял чехол, покрывавший тачку, оттуда вырвался горячий пар, и, достав хлебец, передал Сунь У-куну. Как только Сунь У-кун взял хлебец в руки, ему показалось, что он держит кусок раскаленного угля или железный гвоздь, раскаленный докрасна в кузнечном горне. Посмотрели бы вы, как уморительно он перебрасывал хлебец с одной руки на другую, приговаривая:

— Горячо! Ой, как горячо! До чего же горячо! В рот не возьмешь!

Юноша рассмеялся:

— Если боишься жары, лучше здесь не появляйся! Тут всегда жарко.

— Я вижу, что ты, парень, не очень-то смышленый, — оборвал его Сунь У-кун.—Слыхал ли ты пословицу: «Без холода и жары — хлеба не родятся»? А здесь у вас уж очень жарко. Откуда же вы достаете муку для этих хлебцев?

— Если хочешь знать, — отвечал юноша, — мы вымаливаем хлеб у здешнего праведника по прозванию Железный веер.

— А он при чем здесь? — заинтересовался Сунь У-кун.

— У него есть волшебный веер из листа банана. Если он соглашается взмахнуть им, огонь сразу же гаснет; в другой раз взмахнет, ветер поднимется, а в третий раз взмахнет — пойдет дождь. Так вот мы сеем и убираем, когда ему угодно, и имеем поэтому все пять видов хлебных злаков. Иначе бы нам жить было нечем. Ведь здесь ничего не растет.

Сунь У-кун выслушал юношу, затем поспешно вбежал в помещение и, передавая хлебец Танскому монаху, сказал:

— Наставник! Пока не надо беспокоиться. Съешь этот хлебец, а потом я сообщу тебе кое-что.

Наставник взял хлебец и, обращаясь к старцу, хозяину усадьбы, сказал:

— Почтенный сударь мой! Разреши мне попотчевать тебя этим хлебцем!

— Да что ты? — возразил старец. — Неужели я осмелюсь взять твой хлебец, когда еще не угостил тебя в своем доме?

Сунь У-кун засмеялся:

— Уважаемый хозяин! Угощать нас вовсе незачем! Ты лучше скажи, где живет праведник по прозванию Железный веер?

— А почему ты о нем спрашиваешь? — заинтересовался старец.

— Продавец хлебцев только что рассказал мне о нем. Оказы- вается, он владеет волшебным веером из листа банана. Взмахнет раз — огонь погаснет, взмахнет во второй раз — ветер поднимется, а в третий раз — дождь польет. Но об этом его надо просить, иначе вам ни сеять, ни убирать нельзя. Так вот, я хочу попросить этого праведника погасить на время огонь, пока мы переберемся через гору, да и вы вовремя соберете урожай.

Старец подумал и ответил:

— Все, что вы слышали, сущая правда. Но у тебя не найдется подарков, чтобы задобрить его, а без них этот мудрец не явится.

— А какие ему нужны подарки? — спросил Танский монах.

— Здешние жители,— отвечал старец, — раз в десять лет устраивают в честь его богослужение, приносят этому праведнику четырех свиней, четырех овец, красные и цветные материи на одежду и подкладку, разные благовония и свежие плоды, дарят ему кур, гусей, сладкие вина, совершают почтительные омовения, затем идут на гору, где живет праведник, и просят его выйти из пещеры и совершить волшебство.

— Где находится гора, в которой он живет? Как она называется и сколько ли до нее? — допытывался Сунь У-кун.— Я сам к нему отправлюсь и выпрошу у него волшебный веер.

— Эта гора находится на юго-западе, — отвечал старец, — и называется горой Изумрудных облаков. Там же есть пещера, в которой живет праведник. Пещера эта называется Банановая пещера. Наши люди, отправляющиеся на поклон к праведнику, тратят на дорогу туда и обратно ровно месяц, что примерно должно составить тысячу четыреста пятьдесят или шестьдесят ли.

Сунь У-кун сразу же повеселел:

— Это пустяки! Я мигом слетаю туда и обратно.

— Постой! — остановил его старец. — Выпей чайку да поешь чего-нибудь. Надо взять с собой еду на дорогу и найти проводника, так как места эти безлюдные и кишат волками и тиграми. В один день туда никак не добраться. Это тебе не шутки!

— Не надо! Ничего не надо! — Посмеиваясь, наотрез отказался Сунь У-кун. — Я сейчас же отправлюсь!

С этими словами он бесследно исчез.

— О небо! Да ведь это, оказывается, небожитель, летающий на облаках, — испуганно произнес старец.

Пока не будем рассказывать о том, как хозяин усадьбы стал еще любезнее обходиться с Танским монахом, и обратимся к Сунь У-куну, который мигом долетел до горы Изумрудных облаков, остановил облако и быстро отыскал пещеру. Неожиданно застучал топор дровосека. Сунь У-кун быстрыми шагами направился в лес и, подходя ближе, услышал, как дровосек говорил нараспев:

Пусть снег глаза запорошит, сойдет туман с небес, К тебе дорогу все равно найду, мой старый лес! Пусть скрыта узкая тропа средь зарослей и скал, Ее и в темноте ночной всегда б я отыскал Над склоном западным дожди сегодня пролились, На склоне южном все ручьи сегодня разлились, Стал полноводен и шумлив сверкающий поток, Через него не перейти,— настолько он глубок!

Сунь У-кун подошел к дровосеку и, вежливо поклонившись, сказал:

— Любезный брат мой! Разреши тебя приветствовать.

Дровосек отбросил в сторону топор и также вежливо ответил на поклон:

— Почтеннейший! Куда путь держишь?

— Позволь мне прежде спросить тебя, уважаемый дровосек, это ли гора Изумрудных облаков?

— Она самая и есть! — отвечал дровосек.

— А где тут Банановая пещера, в которой обитает праведный отшельник по прозванию Железный веер?

Дровосек рассмеялся:

— Пещера есть, а вот отшельника не существует. Есть царица по прозванию Железный веер, известная также под именем Лоча, что значит Свирепая дьяволица.

— Не она ли обладает банановым веером, которым, как говорят люди, можно погасить Огнедышащую гору? — спросил Сунь У-кун.

— Да, она действительно обладает волшебным веером. Она может гасить им огонь и защищает тех, кто живет вон в той стороне. Поэтому они и прозвали ее праведник Железный веер. Мы же, живущие здесь, не нуждаемся в ее помощи, а поэтому зовем ее просто Свирепая дьяволица. Она жена служителя подземного царства — Князя с головой быка.

При этих словах Сунь У-кун так сильно встревожился, что даже изменился в лице. Он подумал про себя: «Опять враг стал на моем пути! Ведь приведенный мною в покорность Красный младенец — его родной детеныш! Недавно на горе Освобождения от мужского начала в пещере Гибели младенцев я повстречался с дядюшкой этого младенца. Мало того, что он не хотел дать мне целебной воды, он еще собирался отомстить. А теперь, видно, придется встретиться с родителями этого младенца. Эх! Разве удастся взять у них веер?»

Заметив, что Сунь У-кун погрузился в глубокое раздумье, молчит и лишь тяжко вздыхает, дровосек усмехнулся.

— Почтеннейший! Ты, я вижу, монах, отрешившийся от мир- ской суеты. Какая же забота так беспокоит и печалит тебя? Ступай-ка по этой маленькой тропинке прямо на восток, пройдешь не более пяти или шести ли, там и будет Банановая пещера. Не надо так отчаиваться.

— Не стану скрывать от тебя, уважаемый дровосек,— отвечал ему Сунь У-кун, — я старший ученик и последователь Танского монаха из восточных земель, того самого, который направляется на Запад за священными книгами. В позапрошлом году в пещере Огненных облаков мне довелось повздорить с сыном Свирепой дьяволицы, которого зовут Красный младенец, и, конечно, она затаила злобу против меня и ни за что не даст мне своего веера. Вот, что меня тревожит…

Дровосек стал советовать ему:

— А ты, сударь мой, не признавайся в том, что было. Постарайся понравиться ей и попроси одолжить тебе веер — вот и все. Уверен, что она не откажет в твоей просьбе.

Сунь У-кун был очень тронут добрым советом, по-монашески поблагодарил дровосека, пожелал ему всяких благ и добавил:

— Благодарю за то, что ты надоумил меня. А теперь я отправлюсь в путь!

Простившись с дровосеком, Сунь У-кун пошел по указанной тропинке и вскоре очутился перед входом в пещеру. Ворота были крепко заперты. Перед ними открывался великолепный вид; всю красоту его можно передать только лишь в стихах.

Горы из камня сделаны Черного, красного, белого, Камни — земная сила. Зори в них отражаются. Мхи их разрезать стараются, Чтоб были они красивы. Горы здесь выше, чем те, что на острове Пын, Цветы — благовонней растущих на острове Ин… На соснах высоких вьют аисты гнезда свои, Лазурных драконов скрывают потоков струи. Горы хранят ревностно Память седой древности, Давних времен следы; Вечна краса памятников Благочестивым праведникам У голубой воды… Выбившись из-под земли, родники серебристо журчат, В нежной листве песни фениксов пестрых звучат, Плотный ковер из ползучих растений лежит На потускневшей поверхности каменных плит. Тихо бамбук колышется, Крик отдаленный слышится, С западной стороны… То обезьяны черные, Легкие и проворные, Славят восход луны. В ясном, безоблачном небе восходит она, Ревностный страж безмятежной обители сна. Дремлют лианы цепкие, Свив свои стебли крепкие, Переплетясь в жгуты, В яркой одежде шелковой, Алые, синие, желтые, Белые — спят цветы. Тучке залетной невесело в небе одной — Вот она скрылась за дальнею горной грядой.

Сунь У-кун подошел к воротам и стал звать:

— Эй, старший брат мой, Нюмо-ван! Отвори! Отвори!

Ворота со скрипом распахнулись, и навстречу ему вышла растрепанная девица с корзиной для цветов в руках. На плече она держала заступ. С виду она казалась простой, скромной работницей, без всяких затей и кокетства, лицо ее дышало добротою.

Сунь У-кун подошел к ней, сложил руки ладонями вместе и сказал:

— Девушка! Потревожу тебя просьбой доложить обо мне твоей хозяйке. Я монах, идущий за священными книгами. По дороге на Запад нам попалась Огнедышащая гора, через которую невозможно перейти. Явился я сюда лишь за тем, чтобы одолжить у царицы ее волшебный веер из бананового листа.

— А ты из какого монастыря, — спросила девица. — И как зовут тебя? Ведь я не знаю даже, как доложить.

— Я иду из восточных земель, — отвечал ей Великий Мудрец, — а имя мое Сунь У-кун.

Девица вошла в ворота и углубилась в пещеру. Там она встала на колени перед повелительницей Лоча и обратилась к ней:

— О повелительница! У ворот пещеры стоит какой-то странник из восточных земель, который назвал себя монахом Сунь У-куном. Он хочет повидать тебя и попросить твой волшебный веер из листа банана, чтобы перейти через Огнедышащую гору.

Услышав имя Сунь У-куна, Лоча вспыхнула, словно порох, брошенный в пламя, или масло, подлитое в огонь. Лицо ее покрылось красными пятнами, а сердце чуть не лопнуло от ярости.

— Мерзкая обезьяна! И какая наглая! Посмела явиться сюда! Эй! служанки! — приказала Лоча,— подайте мне мои доспехи и оружие!

Она быстро облачилась, взяла в обе руки обоюдоострый булатный меч и выбежала за ворота.

Сунь У-кун успел шмыгнуть в сторону и, притаившись, украдкой разглядывал, какова из себя Лоча и во что одета. Что же он увидел?

Цветным платком повязана головка, Халат, расшитый облачным узором, Прекрасным видом привлекает взоры, Чудесный стан охватывая ловко; А пояс у нее — из жил тигровых, Каменьями отделанный богато, Малютки ножки в туфлях трехвершковых Видны из-под парчового халата, Из-под лазоревой блестящей юбки; Носки у них, что клювик у голубки! И наколенники ее на славу: Блестят на солнце золотом червонным, Расходятся налево и направо, Как бы усы колючие дракона. В руках она булатный меч держала, И гневно звонким голосом кричала. Был злобный лик ее ничуть не лучше, Чем у колдуньи, на луне живущей.

Расхаживая за воротами, Лоча громко кричала:

— Где Сунь У-кун?

Сунь У-кун вышел к ней, поклонился в пояс и сказал:

— Золовушка! Я здесь! Почтительно кланяюсь тебе! Сплюнув от злости, Лоча заорала:

— Какая я тебе золовушка?! Нужны мне твои поклоны, негодяй этакий.

Сунь У-кун спокойно отвечал ей:

— Нюмо-ван когда-то побратался со мною и признал себя моим седьмым братом. Недавно я узнал, что ты изволила выйти за него замуж. Как же мне иначе величать тебя, как не золовушкой?

— Негодная ты обезьяна!—продолжала браниться Лоча. — Если ты побратался с мужем, то как же посмел погубить моего любимого сына?

Сунь У-кун притворно спросил:

— А кто твой сын?

— Моего сына зовут Красный младенец, он великий князь, Просвещенный младенец Ин, рожденный в пещере Огненных облаков, у горного потока Высохшей сосны, стекающего с горы Воплей. Это ведь ты погубил его. Мы с мужем никак не могли найти тебя и отомстить за сына, а теперь ты сам явился на свою погибель. Неужели ты думаешь, что я пощажу тебя?!

Расплывшись в самой любезной улыбке, Сунь У-кун отвечал ей:

— Милая золовушка! Ты не разобралась в этом деле и незаслуженно сетуешь на меня, старого Сунь У-куна! Твой сынок схватил было праведного монаха, моего наставника, и собирался не то сварить, не то изжарить его. Но, к счастью, бодисатва Гуань-инь спасла его от беды, а сына твоего забрала к себе. Он и сейчас находится у нее в услужении — зовется отроком Шаньцай, получил откровение в праведном учении Будды, никогда не познает мук рождения и смерти, не будет ни грязным, ни чистым, жизнь его будет вечной, как небо и земля, а долголетие уподобится солнцу и луне. И вот вместо того чтобы благодарить меня за то, что я облагодетельствовал твоего сына, ты еще бранишь меня! С какой же это стати, а?

— Ишь ты, какая хитроумная обезьяна! — уже более мягко произнесла Лоча.— Пусть даже сынок и сохранил жизнь, но как он сможет теперь повидаться со мною? Побывать в родительском доме?

— Да разве это трудно устроить, дорогая золовушка? — улыбаясь, сказал Сунь У-кун.— Если хочешь повидаться с ним, одолжи мне свой веер, я загашу огонь, проведу моего наставника через гору и сразу же отправлюсь к Южному морю, где живет твой сынок. Я попрошу его явиться к тебе и с ним передам твой веер. Разве это невозможно? И если ты заметишь, что у твоего сына хоть один волос на голове пострадал или найдешь на нем хотя бы маленькую царапину, ругай меня как хочешь. Если же он окажется лучше и красивее, чем прежде, то тебе придется благодарить меня.

— Ах ты, дьявол этакий! Поменьше болтай языком, — вскри чала Лоча. — Давай-ка сюда свою шею, я стукну по ней несколько раз! Стерпишь, так и быть, одолжу тебе веер, а нет, так готовься предстать перед владыкой преисподней князем Янь-ваном!

Сунь У-кун скрестил руки на груди, вытянул шею и, посмеиваясь, сказал:

— Ты лучше сама поменьше болтай, золовушка! Вот тебе моя бритая голова, руби ее сколько хочешь, пока духу хватит! А веер все же придется одолжить.

Тут Лоча схватила меч обеими руками и, вращая его колесом, стала колотить Сунь У-куна по шее. «Бим-бом, бим-бом», — разнеслось в воздухе. Лоча нанесла Сунь У-куну больше десятка ударов, но он стоял как ни в чем не бывало. Лоча испуга- лась и собралась было бежать, но Сунь У-кун остановил ее:

— Золовушка! Куда ты? Давай же мне твой веер поскорей!

— Я свой веер так легко никому не одалживаю,— отвечала Лоча капризным тоном.

— Ну, раз добром не желаешь одолжить, так отведай посох своего шурина! — обозлился Сунь У-кун.

Ну и молодец Царь обезьян! Схватив царицу одной рукой, он другой вытащил из уха иглу, взмахнул ею и сразу же превратил в посох толщиной с плошку. Но Лоча все же вырвалась и, замахнувшись мечом, бросилась на Сунь У-куна. А тот, вращая посохом, начал отбиваться и наносить удары. И вот перед горой Изумрудных облаков завязался бой. Противники забыли о чувствах любви и родства и лишь пылали злобой и мщением.

Ну и жаркий это был бой!

Красавица, одетая нарядно, С прическою затейливой, приглядной, Владевшая наукой превращенья, — По сути дела оборотень страшный, — Пылая злобой, движимая мщеньем, Готова в бой пуститься рукопашный. А Сунь У-кун, скрывая нрав свой дерзкий, Свой гнев, свою невольную тревогу, Готовый на лукавые уступки, Дабы открыть наставнику дорогу, Склонился перед оборотнем в юбке, Умильно руку прижимая к сердцу, И Лочу ласково просил сначала Им одолжить на время опахало. Однако та его словами не пленилась, И тотчас же за острый меч схватилась. Ум невелик у женщины, что смеет Затеять драку с молодым мужчиной — Мужчина женщину бесспорно одолеет, Сама природа их тому причиной. Жалея Лочу, Сунь У-кун старался Ее не допустить до униженья, До горечи нежданной пораженья, И потому ей родичем назвался. Но та его и слушать не хотела: Своим мечом размахивая смело, На недруга бросалась в исступленье. Вот раз, другой она его задела, Тогда и палица его вступила в дело. В искусстве боя состязаясь, оба Ни сил своих, ни жизни не щадили; Снедаемые ненасытной злобой, Друг другу меткие удары наносили. Пуская в ход и хитрости, и силу, То отступая в мнимом утомленье, То наступая с превеликим рвеньем, Один другого победить стремились, И оба не заметили мгновенья, Когда на небе солнце закатилось, И светлые лучи его сокрылись В пурпурной, догорающей заре. Проворно Лоча руку протянула, Волшебным веером своим лишь раз взмахнула, И загрустили духи на горе.

Лоча билась с Сунь У-куном до самого вечера. И наконец, почувствовав, что противник все так же тяжело бьет своим посохом, нанося удары не переставая, она убедилась в невозможности одолеть его. Улучив момент, Лоча извлекла волшебный веер, и как только взмахнула им, так сразу же налетел бешеный порыв ветра, подхватил Сунь У-куна и понес неизвестно куда.

Торжествуя победу, Лоча вернулась к себе.

Между тем Сунь У-кун, барахтаясь, несся по ветру, не зная, за что зацепиться, и рискуя ежеминутно разбиться насмерть.

Всю ночь его кружило в воздухе, словно осенний лист или лепесток, попавший в водоворот, и лишь к утру он опустился на вершине какой-то горы, ухватившись обеими руками за выступ скалы. Он долго не мог отдышаться и все озирался по сторонам, разглядывая местность. Наконец он догадался, что попал на малую гору Сумеру , и из груди его вырвался протяжный стон.

— Ну и лихая баба! — промолвил он. — Как удалось ей загнать меня, старого Сунь У-куна, в этакую даль? Помнится, в каком-то году мне довелось побывать здесь и просить здешнего бодисатву Линцзи покорить оборотня по прозванию Желтый ветер. Таким образом был спасен мой наставник. До вершины горы, на которой обитает Желтый ветер, более трех тысяч ли прямо на юг. Сколько же десятков тысяч ли я пролетел, свернув с запада на юго-восток? Надо спуститься с горы, пойти к бодисатве Лин-цзи и узнать у него, как вернуться на прежнюю дорогу.

Пока он раздумывал, неожиданно ударил колокол. Сунь У-кун быстро сбежал вниз и направился прямо в монастырь.

Привратник сразу же признал Сунь У-куна по внешнему виду и поспешил доложить о нем.

— О бодисатва!— сказал он,— тот волосатый мудрец, который в позапрошлом году приходил к тебе и просил справиться с оборотнем Желтым ветром, снова явился.

Бодисатва понял, что это Сунь У-кун, поспешно сошел с воз вышения, на котором восседал, и вышел навстречу гостю. Введя Сунь У-куна в помещение, он церемонно поклонился ему.

— Поздравляю! — любезно проговорил он. — Вы, наверное, уже получили священные книги?

— Где там! — печально отвечал Сунь У-кун. — Еще очень рано говорить об этом!

— Раз ты еще не побывал в храме Раскатов грома, зачем же пожаловал ко мне, в этакую глушь?

— С того самого года, когда ты внял моей просьбе и расправился с оборотнем Желтым ветром, я непрерывно находился в пути и изведал столько горя и бед, что не знаю даже, как рассказать тебе обо всем. Мы достигли Огнедышащей горы, но перейти ее невозможно. Я спрашивал местных жителей, и они сказали мне, что у какого-то праведника по прозванию Железный веер есть веер из бананового листа. Стоит только взмахнуть им, и огонь погаснет. Я отправился на розыски и узнал, что этот праведник не кто иной, как супруга Князя с головой быка и мать Красного младенца. Лоча стала ругать меня за то, что по моей милости сын ее находится теперь в услужении у бодисатвы Гуаньинь и она лишена возможности видеться с ним, ненавидит меня как врага, хочет отомстить и, конечно, отказалась одолжить мне веер, вступив со мною в бой. Поняв, что ей со мной не справиться, и удары моего посоха очень тяжелы, она взмахнула своим веером, меня подхватил бешеный вихрь и, как видишь, принес сюда. Я только что спустился с вершины этой горы, за которую мне удалось зацепиться. Вот каким образом я очутился у тебя здесь в твоем монастыре. Прошу тебя, скажи, как мне вернуться на прежнюю дорогу. Сколько тысяч ли до Огнедышащей горы?

Бодисатва Линцзи засмеялся:

— Эту женщину зовут Лоча, — сказал он, — а еще называют ее царицей Железный веер, так как у нее есть веер из бананового листа. Это, собственно говоря, волшебный талисман, порожденный небом и землей после того, как был упорядочен первоначальный хаос. Небо и земля произвели его за горой Куэньлунь. Этот веер представляет собой лист, впитавший в себя силу Луны. Вот почему им можно погасить любой огонь. Если же махнуть этим веером на человека, то его унесет за восемьдесят четыре тысячи ли, и только тогда ветер утихнет. Но от этой горы до Огнедышащей всего лишь пятьдесят с лишним тысяч ли. Видно, тебе, Великий Мудрец, удалось опуститься здесь только потому, что ты смог несколько задержать полет облака. А простого смертного унесло бы еще дальше.

— Вот это здорово! — то и дело восклицал Сунь У-кун, слушая бодисатву, а потом спросил: — Как мне все же переправить моего наставника на ту сторону горы?

— Ты не беспокойся!— отвечал бодисатва.— Видно, это тоже испытание, выпавшее на долю Танского монаха, и зачтется тебе как заслуга.

— О какой заслуге ты говоришь?— удивился Сунь У-кун. Бодисатва Линцзи неспеша отвечал:

— Когда Будда Татагата поучал меня, в том же году он подарил мне пилюлю, спасающую от ураганного ветра, и жезл Летающего дракона. Этим жезлом я одолел злого духа ветра, а пилюля еще цела. Дарю ее тебе, Великий Мудрец. Пусть, теперь эта чертовка машет на тебя своим веером, ты даже не шелохнешься, зато тебе удастся раздобыть у нее веер и погасить огонь. Разве это не явится твоей заслугой?

Сунь У-кун склонил голову, совершил поклон, как положено монахам, и от всего сердца стал благодарить бодисатву. Тем временем бодисатва достал из рукава парчовый мешочек, вытащил из него волшебную пилюлю и дал Сунь У-куну. Тот спрятал пилюлю за воротник и крепко-накрепко зашил. Провожая Сунь У-куна за ворота, бодисатва сказал:

— Не смею тебя задерживать! Лети прямо на северо-запад, там и будет гора, где живет Лоча.

Сунь У-кун распрощался с бодисатвой Линцзи и вспрыгнул на облако, которое помчало его обратно к горе Изумрудных облаков. Он добрался туда очень быстро и, подойдя к воротам пещеры, стал стучаться в них своим железным посохом.

— Отворяйте! Отворяйте! —кричал он.— Это я — Сунь У-кун, пришел за волшебным веером.

Привратницы испугались и побежали к своей повелительнице.

— Госпожа ты наша! Монах, который приходил за веером, снова явился!

Лоча встревожилась и подумала про себя: «Ну и ловкая же эта обезьяна! Если б я махнула веером на обыкновенного человека, то его унесло бы за восемьдесят четыре тысячи ли! Как же он сумел так быстро вернуться? Не успела я махнуть, а он опять явился! Ну, ничего, на этот раз я ему покажу! Махну на него не раз, а два или три! Пусть его занесет так, чтобы он не нашел дороги обратно». Она оправила на себе одежды, взяла меч и вышла из ворот.

— Эй, Сунь У-кун! — крикнула она. — Ты что? Не боишься меня? Опять за своей смертью пришел?

— Не скупись, дорогая золовушка! — смеясь, отвечал Сунь У-кун.— Я не отстану от тебя, пока не одолжишь мне веер. А как только переправлю своего наставника, Танского монаха, через эту гору, так сейчас же верну тебе твою драгоценность. Я — достойный муж, правдивый и искренний, даже чересчур, — пошутил он, — а не какой-нибудь подлец, который не возвращает долгов.

Но Лоча снова принялась ругаться:

— До чего же ты мерзкая и надоедливая обезьяна!— кричала она.— Бесцеремонная и нахальная! Я еще не отомстила тебе за моего сыночка, которого ты отнял у меня. Неужели ты думаешь, что я одолжу тебе свой веер по доброй воле? Если ты сейчас же не уберешься отсюда, то отведаешь вкус моего меча!

Однако Великий Мудрец не проявил ни малейшего страха.

Он схватил свой посох и, размахивая им, пошел навстречу разъяренной Лоче. Они схватывались несколько раз, наконец Лоча не выдержала, почувствовала слабость в руках, и ей стало тяжело вращать мечом. А Сунь У-кун, напротив, чувствовал прилив сил и явно одолевал ее. Видя, что ей несдобровать, Лоча выхватила свой веер и махнула им прямо на Сунь У-куна. Но тот стоял как вкопанный и даже не шелохнулся. Спрятав посох, он весело рассмеялся и сказал:

— На сей раз ничего у тебя не получится. Как хочешь маши на меня своим веером, и если я сдвинусь с места, можешь не считать меня храбрым воином.

Лоча махнула веером еще два раза, но Сунь У-кун стоял не двигаясь. Тут она совсем растерялась, поспешно спрятала свой талисман, повернулась и убежала в пещеру, крепко заперев ворота. Тогда Сунь У-кун прибег к своему испытанному средству. Он распорол ворот, взял в рот пилюлю против ветра, встряхнулся, превратился в цикаду и пролез в пещеру через щель в воротах. Там он увидел Лочу, которая кричала своим служанкам: «Умираю от жажды! Подайте мне чаю скорей!» Прислужницы тотчас же подали ей целый чайник ароматного чаю и так поспешно налили ей чашку, что чай даже вспенился. Увидев пену над чашкой, Сунь У-кун обрадовался, расправил крылышки и прыгнул прямо в чашку под пену. Лоча так хотела пить, что, приняв чашку от служанок, разом осушила ее. Сунь У-кун таким образом оказался у нее в животе и, приняв свой первоначальный вид, стал кричать оттуда, что было мочи.

— Золовушка! Одолжи мне свой веер!

От испуга Лоча изменилась в лице.

— Служанки! — крикнула она, — заперты ли передние ворота?

— Заперты! — дружно ответили ей все прислужницы. — Как же так? — удивилась она. — Если ворота заперты, то как может Сунь У-кун орать у меня в доме?

— Да он кричит где-то здесь, совсем близко, — робко сказала одна из прислужниц.

— Сунь У-кун! Где ты? — спросила Лоча.— Перестань шутить!

— Старый Сунь У-кун никогда в жизни не шутил, — обиделся тот. — Я все делаю по-настоящему, с помощью волшебных способов. Сейчас я нахожусь у тебя в животе, золовушка, и забавляюсь здесь. Вижу твои легкие и печенку. Знаю, что тебя мучают голод и жажда. Дозволь же мне угостить тебя полной чашей, чтобы ты утолила жажду.

С этими словами он надавил ногою. Лоча сразу же почувствовала нестерпимую боль в нижней части живота и со стоном упала наземь.

— Золовушка! Не отказывайся!— говорил тем временем Сунь У-кун. — Сейчас я угощу тебя вкусным блюдом, чтобы ты утолила голод.

Тут он поддал головой вверх. У Лочи так схватило сердце, что она стала кататься по земле. У нее даже лицо пожелтело и посинели губы.

— Шурин мой, родненький! — взмолилась волшебница. — Дорогой мой Сунь У-кун, пощади меня!

Сунь У-кун перестал действовать.

— Ну как? Теперь ты, наконец, признаешь меня своей родней? — ехидно спросил он.— Так и быть, ради моего дорогого брата Нюмо-вана пощажу тебя на сей раз. Давай скорей свой веер.

— Родной мой, веер здесь!— простонала Лоча. — Ты только вылезай скорее и бери его!

— Нет, сперва покажи мне его: когда увижу, тогда и вылезу! — упрямился Сунь У-кун.

Лоча велела служанкам принести веер из бананового листа. Сунь У-кун вскарабкался до горла и сквозь рот увидел веер.

— Ну, золовушка!— молвил он.— Раз уж я пощадил тебя, то не стану проламывать тебе нижнее ребро и вылезать через отверстие в боку. Дай-ка вылезу через рот. А ты пошире раскрой его три раза.

Лоча раскрыла рот, а Сун У-кун, превратившись в цикаду, выскочил и уселся на веере. Лоча даже не заметила, как он вылетел, и продолжала разевать рот, приговаривая:

— Дорогой! Вылезай скорее!

Сунь У-кун принял свой первоначальный вид, взял веер и крикнул:

— Да вот я здесь! Не видишь, что ли? Спасибо тебе за веер! Большое спасибо.

Быстрыми шагами он направился к выходу. Служанки поспешио открыли ворота и выпустили его. Великий Мудрец вспрыгнул на облако и, повернув его, полетел на восток. Он мигом долетел до красной усадьбы, прижал край облака и спрыгнул прямо у красной кирпичной стены. Чжу Ба-цзе первым увидел его и очень обрадовался.

— Наставник! — закричал он. — Старший брат Сунь У-кун прибыл! Явился, наконец!

Танский монах с хозяином усадьбы и с Ша-сэном тотчас вышли из ворот встретить Сунь У-куна. Все вместе они вошли в помещение. Держа перед собой веер из бананового листа, Сунь У-кун обратился к старцу:

— Скажи, пожалуйста, уважаемый хозяин, тот самый это веер или нет?

— Да, да! Он самый! — отвечал старец.

Танский монах несказанно обрадовался.

— Просвещенный ученик мой! — произнес он. — Это одна из величайших твоих заслуг, которой нет равной! Надо думать, не легко тебе достался этот волшебный талисман!

— Не будем говорить об этом! — скромно отвечал Сунь У-кун. — А знаешь, кем оказался праведник по прозванию Железный веер? Оказывается, это супруга самого Князя с головой быка, Нюмо-вана, мать Красного младенца. Зовут ее Лоча, а еще называют царица Железный веер. Я попросил ее одолжить мне веер, но она вспомнила старую вражду и грозила местью. Она пыталась отрубить мне голову мечом, но ничего не вышло. Когда же я пугнул ее посохом, она махнула веером, меня подхватил бешеный вихрь, и я очутился у малой горы Сумеру. К счастью, там я встретился с бодисатвой Линцзи, который подарил мне пилюлю, защищающую от любого ветра, и указал обратный путь. Я снова отправился на гору Изумрудных облаков. Но Лоча, как и в первый раз, махнула на меня веером, однако на этот раз я даже не шелохнулся. Она скрылась в пещере, а я, старый Сунь У-кун, превратился в цикаду и тоже проник в пещеру. Чертовка в этот момент потребовала чаю. Тогда я забрался в чашку, и она проглотила меня. Оказавшись у нее в животе, я причинил ей нестерпимую боль, и она стала звать меня всякими ласковыми именами, запросила пощады и пообещала веер. Я пощадил ее, взял веер и дал слово вернуть его обратно, как только мы переправимся через Огнедышащую гору.

Танский монах выслушал все, что рассказал ему Сунь У-кун и не переставая выражал свою признательность. Затем наставник и его ученики поблагодарили старца за гостеприимство и распрощались.

Они прошли примерно сорок ли и остановились. Дальше идти было невозможно. Ша-сэн первым стал кричать: «Ой, не могу, пятки жжет!».

Вслед за ним заорал Чжу Ба-цзе: «Ой, братцы, не могу! Копыта горят!».

Да и конь стал бежать быстрее: раскаленная земля жгла ему копыта.

— Наставник, — сказал тут Сунь У-кун, — слезь, пожалуйста, с коня. А вы, братцы, тоже остановитесь и никуда не уходите! Я пойду затушу огонь, вызову ветер и дождь. Пусть земля немного охладится, тогда мы сможем отправиться дальше и перейдем через гору.

Подняв веер, Сунь У-кун пошел вперед, туда, где полыхал огонь, и изо всей силы махнул веером. Громадный столб огня сразу же вырвался из жерла горы. Сунь У-кун махнул еще раз — огонь увеличился во сто крат. Он еще раз махнул и, о, ужас, пламя высотой более тысячи чжан вскинулось к небу. Сунь У-кун почувствовал, что его обожгло. Он стремительно повернул назад, но как ни бежал, шерсть на обеих ягодицах у него сгорела дочиста.

Подбегая к Танскому монаху, он издали закричал ему:

— Живей поворачивайте назад! Живей назад! Огонь прибли- жается, огонь!

Наставник взобрался на коня и в сопровождении Чжу Ба-цзе и Ша-сэна повернул обратно на восток. Отъехав около двадцати ли, они остановились передохнуть.

— Что же случилось? — спросил Танский монах.

— Ничего не вышло! — воскликнул Сунь У-кун, отбросив веер. — Эта тварь обманула меня! Все пропало!

Танский монах при этих словах нахмурился, сердце его сжалось от боли и из глаз хлынули непрошеные слезы.

— Как же нам быть? Что делать? — всхлипывал он.

— Что же произошло, братец?— спросил любопытный Чжу Ба-цзе. — Отчего это ты вдруг так поспешно вернулся и велел нам возвращаться?

— Вот как все получилось, — начал рассказывать Сунь У-кун. — Когда я первый раз махнул веером, огонь запылал сильнее. Когда махнул во второй раз, огонь стал еще более свирепым, а когда махнул в третий раз, в небо на тысячу чжан взметнулось огромное пламя. Если бы я бежал не так быстро, огонь спалил бы всю мою шерсть!

— Что же ты раньше хвалился, что тебя и гром не убьет, и огонь не спалит? — насмешливо спросил Чжу Ба-цзе.

— Эх ты, Дурень! — отвечал Сунь У-кун. — Ничего ты не смыслишь! Стоит мне применить волшебную силу и меня действительно ничто не возьмет. Но на сей раз я был занят тем, что старался затушить огонь и не успел прочесть никакого заклинания. К тому же я не применил волшебства, которое охраняет от огня, вот почему у меня и обгорела шерсть на ягодицах.

— Видно, нам не пробиться на Запад через такой огонь,— вмешался в разговор Ша-сэн.— Что же теперь делать?

— Надо найти место, где нет огня, и там пройти! — посоветовал Чжу Ба-цзе. — Больше ничего не придумаешь.

— А где мы найдем такое место? — спросил Танский монах.

— Как где? На востоке, на юге, на севере — нигде нет огня.

— Ну, а где есть священные книги?

— На Западе, — отвечал Чжу Ба-цзе.

— Тогда я пойду только на Запад, — произнес Танский монах решительным тоном.

— Там, где священные книги, бушует огонь, — заметил Ша-сэн, — а где нет огня, нет и священных книг. Вот уж поистине попали в тупик.

И вот в то время как наставник и ученики переговаривались между собой, неожиданно прозвучал громкий голос:

— Великий Мудрец! Не отчаивайся! Приглашаю вас всех подкрепиться немного, а там посмотрим, что делать.

Все четверо разом обернулись и увидели пожилого человека, одетого в легкий плащ, развевающийся по ветру, и шапку, похожую на полумесяц. В руках он держал посох с набалдашником в виде головы дракона, на ногах были сапоги с железными голенищами. За незнакомцем стоял прислужник с клювом орла и мордой, напоминающей рыбью голову. К голове прислужника был прикреплен медный таз, наполненный блинами, хлебцами и просяной кашей. Стоя у западной стороны дороги, человек этот склонился в глубоком поклоне и сказал:

— Я — дух земли на Огнедышащей горе. Мне стало известно, что ты, Великий Мудрец, охраняешь праведного монаха в его путешествии. Сейчас вы все равно не можете продолжать свой путь, поэтому приглашаю вас подкрепиться.

— Еда — пустяки, а вот как загасить огонь на горе, чтобы мой наставник смог пройти дальше, — вот что главное.

— Чтобы загасить огонь, — отвечал дух земли, — надо обратиться к царице Лоче и выпросить у нее волшебный веер.

Сунь У-кун отошел в сторону, нашел брошенный веер и, показывая его духу земли, сказал:

— Да ведь вот он, этот веер. Почему же от действия его огонь еще сильнее разгорается?

Дух земли внимательно осмотрел веер и засмеялся:

— Это не настоящий! — сказал он сквозь смех. — Она тебя обманула!

— Как же получить настоящий? — спросил Сунь У-кун.

Дух земли вновь низко поклонился и с легкой усмешкой произнес:

— Если хочешь достать настоящий веер, надо обратиться к самому Князю с головой быка, Нюмо-вану.

Почему надо было обратиться к самому князю, вы узнаете, читатель, из следующей главы.

pagebreak}

ГЛАВА ШЕСТИДЕСЯТАЯ,

в которой речь пойдет о том, как Князь с головой быка прекратил битву и отправился пировать, и как Сунь У-кун пытался во второй раз добыть волшебный веер

Итак, дух земли сказал:

— Князь Великой силы — это и есть Князь с головой быка Нюмо-ван.

— Так, может быть, гора эта называется Огнедышащей только так, для отвода глаз, а в действительности напускает огонь сам Князь с головой быка? — спросил Сунь У-кун.

— Нет, нет! — отвечал дух земли. — Если ты, Великий Мудрец, простишь мне мою вину, я тебе все расскажу.

— Какую вину? — удивился Сунь У-кун. — Говори прямо, без обиняков. Я тебе ничего не сделаю.

— Дело в том, что этот огонь напустил ты сам, Великий Мудрец!

— Как сам? — гневно крикнул Сунь У-кун. — Как смеешь ты говорить обо мне подобные вещи? Ты что, ослеп? Не видишь, где я нахожусь? Разве стану я огонь напускать?

— Видно, ты совсем не помнишь меня, — отвечал дух земли. — Должен тебе сказать, что раньше здесь никакой горы не было. Лет пятьсот тому назад, когда ты, Великий Мудрец, учинил буйство в небесных чертогах, тебя поймал всеми прославляемый мудрец и направил к Лао-цзюню, который заключил тебя в свою волшебную печь с восемью триграммами. Там он тебя калил и перекаливал, а когда открыли крышку, ты так стремительно выскочил оттуда, что зацепил несколько раскаленных кирпичей, которые упали сюда и превратились в огнедышащую гору. Я в то время был истопником, прислуживавшим у философа Лао-цзюня во дворце Тушита. Мне влетело от хозяина за то, что я не доглядел за тиглем, и он сослал меня сюда, где я и сделался духом земли.

Услышав эти слова, Чжу Ба-цзе вскипел от гнева:

— Так вот почему ты ходишь в таком одеянии! — злобно проговорил он. — Оказывается, ты был даосом!

Сунь У-кун тоже отнесся к духу земли не совсем доверчиво.

— А скажи, пожалуйста, — подозрительно спросил он,— почему надо непременно обращаться к Князю с головой быка? В чем дело?

Дух земли отвечал:

— Князь с головой быка — супруг Лочи. Но теперь он бросил ее и проводит время в пещере Скребущей облака на горе Скопления громов. Там жила когда-то десятитысячелетняя царица Лисиц. После ее смерти осталась дочь, царевна Яшмовое личико, обладательница несметных богатств, но распоряжаться ими некому. Года два тому назад, узнав, что Князь с головой быка обладает огромной волшебной силой, она изъявила желание поделиться с ним богатствами и приняла его в дом в качестве мужа. Князь бросил свою Лочу и давно не появляется у нее. Если ты, Великий Мудрец, обратишься к нему и попросишь его вернуться сюда, Лоча одолжит тебе настоящий веер. Тогда ты сможешь погасить это грозное пламя, провести своего наставника через гору и отправиться дальше; а кроме того, ты навеки избавишь весь этот край от бедствия, причиняемого огнем, и обеспечишь жизнь всем существам; меня ты избавишь от наказания, чтобы я мог вернуться на небо и слушать проповеди моего повелителя Лао-цзюня.

— А где находится гора Скопления громов? Далек ли путь до нее? — спросил Сунь У-кун.

— Нужно идти прямо на юг, — отвечал дух земли,— отсюда более трех тысяч ли.

При этих словах Сунь У-кун тотчас же велел Ша-сэну и Чжу Ба-цзе взять под защиту Танского монаха, а духу земли приказал оставаться и прислуживать. Сам же он со свистом исчез.

Не прошло и получаса, да что получаса, гораздо меньше, как перед ним показалась высокая крутая гора. Сунь У-кун подлетел к самой вершине, прижал к ней облако и, остановив его движение, стал осматриваться. Гора была поистине замечательная:

Она была не то, чтоб высока, Но все ж вершиной в небо упиралась, И облаков над ней клубился дым; Она была не так уж велика, Однако Желтого источника касалась Гранитным основанием своим. На склоне северном ее снега и льды За девяносто летних дней едва ль растают, Зато на южном и зимой не увядают Листва деревьев, травы и цветы. Подобны яшме светлые ручьи, Что с шумом непрестанным, неуемным, Стремят свои игривые струи В глубокие, как море, водоемы, Где обитают дивные драконы. На шелковом песке, у плещущей воды, Видны глубокие звериные следы: Сюда прохладною вечернею порой В спокойный, тихий час после заката, Покинув логово, идут на водопой Большие тигры в шубе полосатой. Красив благоухающий покров, Которым устланы крутые склоны, Причудлив вид огромных валунов И сосен, словно бурей искривленных… Ну что ж, воистину Сказать мы можем, И слово искреннее Не будет ложным — Гора отвесная С вершиной снежною, Цветы прелестные, Растенья нежные, Плоды душистые, Потоки чистые Своих чудесных красок не теряют Ни в зимний холод, ни в палящий зной, — Над ними годы тихо протекают, Но вид гора не изменяет свой: Она, подобная бессмертному дракону, Стоит в веках под вечным небосклоном.

Сунь У-кун долго не мог оторвать глаз от чудесной картины, открывшейся перед ним, затем медленно спустился с вершины и, углубившись в горные отроги, нашел узенькую тропинку. Только было он подумал, что не у кого спросить дорогу, как неожиданно увидел женщину, которая сорвала цветок душистой орхидеи под сенью сосны и, держа его в руках, грациозно шла ему навстречу. Сунь У-кун быстро шмыгнул за какой-то причудливый камень и, не сводя глаз, наблюдал за ней.

Если хотите знать, как выглядела красотка, послушайте:

Единым взглядом дивных глаз своих, Таких зеленовато-голубых, Таких глубоких, как вода речная, Она способна царства покорить, Привычный ход событий изменить, Нарушить ход вещей, сама того не зная. В своей неописуемой красе Она походит на прелестную Ван-сэ, Красавиц царства Чу осанкой превосходит, Она нежна, как яблоневый цвет, Подобно яшме, излучает свет, Румяна, как луна, которая восходит. Не больше розового лепестка Ее легко ступающие ножки, Обутые в парчовые сапожки В вершок длиной от пятки до носка. Причудлива ее высокая прическа, Блистают на руках ее запястья, Затейливо ее лазоревое платье И шелковая юбка цвета воска. Когда б взглянул на эту женщину Чжуан-ван, То позабыл бы тотчас же девицу, К которой шел когда-то в Гаотан, Чтоб красотой ее великой насладиться. У этой, право же, уста алее, Белее зубки, волосы длиннее И гибче и стройнее тонкий стан. Она прославленной Вэнь-цзюнь милее, И несравненной Сюэ-тао нежнее, Светлей и чище вод реки Цзиньцзян.

Когда женщина, медленно шагая, поравнялась с причудливым камнем, Великий Мудрец вышел ей навстречу и, совершив поклон, спросил ее, произнося слова нараспев:

— О бодисатва в образе девы! Куда путь держишь?

Женщина шла, рассеянно глядя вперед, но, услышав вопрос, быстро подняла голову. Перед нею стояло безобразное существо. Сердце женщины сжалось от ужаса. Она хотела было бежать, но не могла даже двинуться с места. Дрожа как в лихорадке, она с трудом проговорила:

— Откуда ты явился? И как смеешь обращаться ко мне с вопросами?

Великий Мудрец стал размышлять: «Что, если расскажу ей о том, что иду за священными книгами и сейчас мне необходимо достать волшебный веер? Нет, нельзя! Она может оказаться возлюбленной Князя с головой быка. Лучше прикинуться родственником и сказать ей, что я явился сюда с приближенными к князю. Так и сделаю!»

Тем временем женщина, видя, что незнакомец молчит, нахмурилась и начала сердито кричать:

— Ты кто такой? И как смеешь находиться здесь и заговаривать со мною?

Сунь У-кун изогнулся в низком поклоне и с улыбкой сказал:

— Я пришел сюда с горы Изумрудных облаков, в эти края попал впервые и не знаю дороги. Позволь мне спросить тебя, о бодисатва, не та ли это самая гора, которую называют горой Скопления громов?

— Она самая и есть! — отвечала женщина.

— Где-то тут есть пещера Скребущая облака. Не скажешь ли мне, как туда пройти?

— А зачем тебе понадобилась эта пещера? — спросила красавица.

— Видишь ли, — отвечал Сунь У-кун, — меня послала царица по прозванию Железный веер из Банановой пещеры на горе Изумрудные облака, она хочет видеть у себя Князя с головой быка.

Услышав о том, что царица Железный веер приглашает Князя к себе, красавица так разгневалась, что даже мочки ушей у нее покраснели.

Брызгая слюной, она стала браниться:

— Этакая подлая рабыня! Дура! Еще нет и двух лет, как Князь поселился у меня, а сколько за это время ей было послано драгоценных подарков: жемчугов, изумрудов, золота, серебра, шелков и атласов?! Ежегодно ей доставляется топливо, каждый месяц привозят крупу, у нее есть все, а она, этакая бесстыжая, вздумала еще звать его к себе… Для чего?

Сунь У-кун сразу же смекнул, что это и есть сама царевна по прозванию Яшмовое личико. Тут он нарочно выхватил свой посох с золотыми обручами и заорал во все горло:

— Ах ты, мерзавка! Подлая тварь этакая! Соблазнила своими богатствами Князя с головой быка и еще ругаешь других! Как же тебе не стыдно!

Увидев, как рассвирепел Сунь У-кун, женщина перепугалась и, не помня себя, в ужасе пустилась бежать, едва касаясь земли крохотными ножками. Сунь У-кун погнался за ней с гиканьем и улюлюканьем. Пещера Скребущая облака оказалась неподалеку от сосновой рощи. Женщина вбежала в нее, и ворота сразу же с грохотом захлопнулись.

Тогда Сунь У-кун убрал свой посох, остановился у ворот и стал разглядывать местность. Какая великолепная картина открылась его взору!

Вокруг раскинулись лесные чащи, Пронзенные зубцами острых скал, Подобных страже, на посту стоящей. Похожие на неподвижных змей, По камню стелются упругие лианы, Среди бамбуков ищет путь ручей, И пряный запах нежных орхидей Струится в теплом воздухе дурманом. Бьют родники из яшмовых расселин, Журчанье их прозрачных, светлых струй Напоминает песенку свирели Уж астры расцвели, и лепестки Укрыли землю радужным узором, Вдали видны пещеристые горы, Шумят в сырой прохладе тростники, И в песнь единую слились все птичьи хоры. Луна и солнце смотрят с высоты, Попеременно озаряя небо И облака чудесной красоты. Покоем дивным дышит темный лес, И скалы, и зеленые долины, И снежных гор туманные вершины, И все, что расстилается окрест. Воистину, прелестен этот вид, И взоры он и сердце веселит.

Но оставим пока Сунь У-куна любоваться прелестными видами и вернемся к нашей красотке.

Она вбежала прямо в «книжную» комнату. По лицу ее струился пот, смешанный с пудрой. Сердечко трепыхало от страха. Князь с головой быка обычно проводил время в этой комнате, где забавлялся писанием знаков киноварью.

Красотка упала ему на грудь, хватая его за уши и щеки, а затем разразилась громкими воплями и рыданиями.

Князь с головой быка расплылся в широкой улыбке и стал утешать ее:

— Красотка моя, — нежно говорил он, — не огорчайся! Скажи мне, что случилось.

Женщина забилась в ярости и начала неистово ругаться:

— Подлец ты этакий, негодный дьявол! Загубил мою жизнь!

— За что ты так бранишь меня? — спросил Князь.

— Я — круглая сирота, нет у меня ни отца, ни матери, которые могли бы защитить меня. Я понадеялась на тебя, думала, будешь мне опорой на всю жизнь. Повсюду о тебе идет молва, как о добром молодце, а оказывается, ты подлый трус, который сидит под юбкой у своей жены!

Услышав эти слова, Князь с головой быка схватил красотку в свои объятия:

— Красавица моя! — нежно произнес он. — Если я в чем-нибудь провинился перед тобой, скажи мне. Я готов просить прощения.

Женщина немного успокоилась и стала рассказывать:

— Только что, когда я гуляла за пещерой на лугу и рвала цветы, вдруг откуда-то появился волосатый монах, точь-в-точь бог Грома. Он подошел ко мне и вежливо поклонился. В первую минуту я не могла прийти в себя от страха, но затем опомнилась и спросила, кто он. Он сказал, что его прислала царица Железный веер за тобой. Ну, я, конечно, рассердилась, наговорила ему грубостей, а он набросился на меня со своим посохом и преследовал до самой пещеры. Если бы я не успела скрыться,

он убил бы меня. Взяла я сюда тебя на свою погибель! Князь с головой быка выслушал ее и стал просить прощения. Ему долго пришлось ублажать ее, пока она, наконец, успокоилась. Зато теперь обозлился Князь.

— Красавица моя! — сказал он. — Не стану скрывать от тебя, Банановая пещера хоть и глухое место, зато тихое и уютное. Супруга моя с самых малых лет воспитывалась в благочестии, постигла премудрость жизненного пути и стала небожительницей. Она держит дом в строгости и почтительном повиновении. В услужении у нас не то что мужчин, но даже мальчиков нет. Откуда же взялся этот мужик, похожий на бога Грома? Скорей всего это какой-то злой оборотень, который под вымышленным именем решил навестить меня. Дай-ка я выйду и сам погляжу на него!

Ай да Князь! Он вошел в большой зал, достал там свои боевые доспехи, облачился в них, затем взял палку в железной оправе, вышел за ворота и стал громко кричать:

— Кто здесь нарушает спокойствие?

Сунь У-кун был поблизости и заметил, что Князь с головой быка уже совсем не такой, каким был пятьсот лет назад.

Вот что рассказывают о нем стихи:

Железный шлем его сиял, начищенный песком, Узор кольчуги золотой соперничал с огнем, Красивы были сапоги высокие на нем, С подошвой белой, словно снег, и с загнутым носком. Был рот его, как чаша, кругл и красен, словно кровь, Сверкала радугой крутой изогнутая бровь, Подобны медным зеркалам свирепые глаза — Казалось, отражалась в них далекая гроза. Был перетянут стройный стан плетеным кушаком, На пряжке бронзовой его был лев изображен, И, что б сей муж ни говорил, казались рыком льва И самый звук его речей и все его слова Мощь несравненная его не ведала границ, И даже духи вольных гор пред ним склонялись ниц. Недаром душам, чьи тела уж превратились в прах, Величье грозное его всегда внушало страх! Недаром славу он себе недобрую стяжал, И князем дьяволов его весь Запад величал.

Великий Мудрец Сунь У-кун оправил на себе одежды и, откликнувшись, выступил вперед. Он совершил самый глубокий поклон и сказал:

— О старший брат мой! Узнаешь ли ты меня, своего младшего брата?

Ответив поклоном на поклон, Князь с головой быка неуверенно спросил:

— Не ты ли Сунь У-кун, тот самый, которого величают равный небу Великий Мудрец?

— Да, это я и есть! Давно я с тобой не виделся и не являлся к тебе на поклон. А тут повстречал женщину и не успел спросить о тебе, а ты уже тут как тут. Красотка она у тебя. Поздравляю!

Но Князь сразу же сердито оборвал его:

— Попридержи свой язык! До меня дошли слухи, что после буйства, учиненного тобою в небесных чертогах, великий Будда заточил тебя под гору Усиншань и что лишь недавно ты избавлен от небесной кары и должен за это сопровождать Танского монаха, который идет на Запад поклониться Будде и получить у него священные книги. Как же ты осмелился погубить моего сына в пещере Огненных облаков, возле горного потока Высохшей сосны на горе Воплей? Я зол и собираюсь мстить тебе, а ты еще посмел ко мне явиться!

Великий Мудрец снова совершил поклон и сказал:

— О старший брат мой! Не гневайся на своего младшего брата понапрасну. Твой сын схватил Танского монаха и собирался съесть его. А я никак не мог подступиться к нему, чтобы защитить своего учителя. К счастью, бодисатва Гуаньинь изъявила желание спасти моего наставника. Она обратила твоего сына в истинную веру, и он по сей день находится при бодисатве, называется отроком Шаньцай, стал больше тебя ростом, наслаждается жизнью в райских чертогах и обрел долголетие на веки вечные. За что же ты зол на меня?

— Ишь ты, как остер на язык! — продолжал браниться Князь с головой быка. — Ладно, не будем пока говорить о сыне, тебя не переговоришь. Скажи мне лучше, зачем ты только что обидел мою любимицу и преследовал ее до ворот?

Сунь У-кун рассмеялся.

— Я пришел к тебе на поклон. Спросил у этой женщины, где можно тебя найти. Откуда мне было знать, что она приходится мне второй золовушкой! Она ни за что ни про что обругала меня, а я не сдержался и напугал ее, свою золовушку. Прошу тебя, дорогой мой брат, великодушно простить меня!

Князь с головой быка успокоился и произнес:

— Ну, так и быть, в память о нашей прежней дружбе прощаю тебя. Можешь идти!

— Я бесконечно благодарен тебе за великодушие, которым ты удостоил меня, — промолвил в ответ Великий Мудрец, — но позволь мне побеспокоить тебя и просить твоей помощи, без которой я никак не могу обойтись!

Князь снова стал ругаться:

— Что за наглая обезьяна! Никаких приличий не понимает. Вместо того чтобы уйти по-хорошему, когда тебя простили, ты смеешь еще приставать ко мне с какими-то просьбами!

— Великий мой старший брат! — проговорил Сунь У-кун. — Я. право, не хочу тебя обманывать и скажу всю правду. Сейчас путь нам преградила Огнедышащая гора, и мы не можем двигаться дальше. расспросил местных жителей и узнал, что у твоей супруги Лочи есть веер из бананового листа. Я хотел одолжить его и вчера посетил твой прежний дом и поклонился первой золовушке, но она заупрямилась и не согласилась одолжить мне веер. Вот почему я и явился к тебе. Прояви свое великодушие, безграничное, как небо, и огромное, как земля, отправляйся вместе со мной к своей первой супруге и вели ей одолжить мне волшебный веер. Я загашу огонь, переведу Танского монаха через гору, а после этого возвращу ваше сокровище.

От этих слов сердце Князя вспыхнуло огнем неукротимой ярости. Он заскрежетал и залязгал зубами и стал еще сильнее браниться.

— Значит, по-твоему, не наглость явиться к моей жене, чтобы выманить веер? Она тебе не дала веера, а поэтому ты явился ко мне да еще гоняешься за моей любимицей! Вот уж поистине не для тебя, видно, сказано: «Не обижай жену друга, не губи его любовницу!» Мало того, что ты обидел мою жену, ты вознамерился еще погубить и любовницу. Разве это не наглость? Ну-ка, подойди поближе, я познакомлю тебя с моей железной палкой!

— Вот что, брат! — сказал тут Великий Мудрец, — если хочешь драться, изволь, я ничуть не боюсь тебя. Но знай, что я от всего сердца прошу одолжить твой талисман. Это моя самая искренняя просьба!

— Ладно! — проговорил Князь с головой быка. — Если ты в трех схватках одолеешь меня, я велю жене одолжить тебе веер; если же не одолеешь, убью тебя и хоть этим умерю свой гнев.

— Согласен! — спокойно отвечал Сунь У-кун. — Прости, что за все время ни разу не удосужился навестить тебя. Увидим, как ты теперь владеешь оружием. Давай посостязаемся!

Князь с головой быка не стал больше пререкаться. Он взмахнул своей железной палицей и нацелился на Сунь У-куна. Но тот успел отбить удар, и между ними разгорелся жаркий бой.

Ужасной злобой лица исказились: Враги забыли о былой приязни, За верное оружие схватились И в ход его пустили без боязни. «Ты сына мне сгубил!» — кричит один, Другой ему на это отвечает: «Тот, кто путь истинный постиг, не погибает, Тебе же гневаться не подобает, Коль жизнь достойную себя обрел твой сын!» «Что привело тебя ко мне домой? Зачем к моим приблизился воротам?» — Кричит один; ему в ответ другой: «Прийти меня заставила забота Не о тебе, не о себе самом, А только о наставнике моем. Хотел я у тебя твой веер попросить, Чтоб Танского монаха защитить». Но витязь с бычьей мордой не желал Расстаться с драгоценным опахалом И, распалившись злобой небывалой, На Сунь У-куна с палицей напал. Он этой палицей владел, пожалуй, лучше, Чем взбешенный дракон хвостом своим могучим. Однако Сунь У-кун удары отражал С такой необычайною сноровкой, Он посохом орудовал так ловко, Что даже духов горных распугал. Сначала на земле враги дрались, Потом на помощь облака призвали, Как скакунов, их мигом оседлали И, словно птицы, в небеса взвились. Там каждый проявлял свое уменье И в обороне и в нежданном нападенье. Однако битвы той исход еще неведом: Кому же суждена желанная победа?

Более ста раз схватывались противники, но так и нельзя было сказать, на чьей стороне перевес. И вот в самый трудный и решающий момент боя кто-то с вершины горы громко крикнул:

— Князь! Мой повелитель давно уже ждет тебя на пир!

Князь с головой быка, отразив удар Сунь У-куна, закричал:

— Погоди, обезьяна! Я должен сходить к своему приятелю на пиршество. А когда вернусь, продолжим бой.

С этими словами он прижал облако, на нем проник к себе в пещеру и там обратился к своей красотке с такими словами:

— Красавица моя! Напугавший тебя грубиян, похожий на бога Грома, оказался не кем иным, как мартышкой Сунь У-куном. Я так отдубасил его своей палицей, что теперь он никогда больше не посмеет появиться здесь. Можешь спокойно играть и забавляться, а я сейчас отправлюсь к приятелю, который звал меня отведать его вино.

С этими словами Князь снял шлем и боевые доспехи, облачился в просторный кафтан темного цвета, вышел из ворот, оседлал исполинскую черепаху с золотистыми глазами, велел привратникам хорошенько стеречь ворота и, направившись прямо на северо-восток, исчез в облаках.

Великий Мудрец с вершины горы видел, как Князь с головой быка куда-то отправился, и подумал: «С кем же это он, старый бык, завел дружбу и где собирается пировать? Дай-ка я последую за ним и узнаю!».

О, прекрасный Царь обезьян! Он встряхнулся всем телом, превратился в легкий ветерок и вмиг догнал Князя с головой быка. Вскоре они достигли какой-то горы, и Князь вдруг пропал. Великий Мудрец принял свой первоначальный вид и отправился на поиски. На горе оказалось глубокое прозрачное озеро, на берегу которого высился каменный монумент с высеченными на нем шестью большими иероглифами: «Озеро Лазоревые волны на горе Каменный хаос». Великий Мудрец подумал про себя: «Ручаюсь, что бык скрылся в этом озере. На дне, видимо, живет какой-то оборотень: крокодил, дракон, рыба, черепаха или тритон. Дай-ка и я опущусь на дно, посмотрю, что там происходит».

Сунь У-кун щелкнул пальцами, прочел заклинание, встряхнулся и сразу же превратился в краба средней величины, не очень большого, но и не маленького, весом примерно в тридцать шесть цзиней. Бултыхнувшись в воду он сразу же опустился на дно и увидел там триумфальные ворота, тонкой резной работы, перед которыми находилась на привязи черепаха с золотистыми глазами. Сунь У-кун вполз в ворота. За ними воды не оказалось. Продолжая ползти дальше, Сунь У-кун внимательно осматривался. Поодаль из какого-то строения доносились звуки музыки.

Вот что он увидел:

Светом прозрачным подводных лучей озаренный, Дивный чертог неземной возвышал свои стены, Алые своды, коралловые колонны Переливались огнями камней драгоценных. Кровля покрыта была черепицей златою, Как чешуя, серебрились высокие башни, Вход же, ведущий во внутренние покои, Яшмою белой и жемчугом крупным украшен, Оберегался тяжелым и прочным заслоном Из закругленных, как волны, щитов черепашьих. В зале высоком, просторном и великолепном, Залюбовался бы каждый сверкающим троном, Напоминающим лотос и видом и цветом, Желто-медовым с утра, а к закату червонным. Запах пьянящий и пряный цветы источали, Также и водоросли, и благовонные травы. Схожее с лунным сиянье на все проливали Чудо-светильники, что в углубленьях стояли, Словно жемчужины в каменной гладкой оправе. Если обители светлой, чертогам небесным Этот подводный дворец уподобить не можем, — Ибо сравненье такое весьма неуместно, — Все же он каждому будет казаться похожим На восхищающий взоры, цветущий, прелестный Остров Пэнлай, красотою своею известный. Праздник в разгаре. Пируют почтенные гости, Восемь прекраснейших яств с наслажденьем вкушают, Кубок за кубком хмельного вина осушают, Сидя бок о бок сплоченными тесно рядами. Резвые рыбки разносят напитки и блюда, Ловко и плавно скользя меж большими столами, Пенье и музыка равно слышны отовсюду, Все музыканты сидят на высоком помосте, Девушки-окуни славно на гуслях играют, Окуни-юноши нежно на флейтах им вторят, С ними в уменье киты голосистые спорят, Дивные звуки до самых небес долетают. Празднику этому всякий бы мог подивиться, Глядя, как в сопровождении рыб большеротых Шествуют чинно и важно драконы-девицы С яркими, пестрыми перьями феникса-птицы, В темно-зеленых прическах, что башни высоких, Как черепахи большие, старательно, строго, С видом торжественным в длинные дуют свирели, Как, преисполнившись буйно-хмельного веселья, Лихо отплясывают молодцы-осьминоги.

На почетном месте восседал Князь с головой быка. Около него вертелось несколько оборотней, принявших облик драконов. Перед ним сидел пожилой дракон — тоже, видно, оборотень. По обеим сторонам дракона сидели его сыновья, внуки, жены и дочери. Когда хозяева и гости оживленно предлагали друг другу чарки и палочки для игры на выпивку, вдруг показался Сунь У-кун, принявший вид краба, и пополз к ним. Хозяин заметил его и крикнул:

— Хватайте этого невежу краба! Какой дикарь!

Сыновья и внуки дракона кинулись на краба и схватили его, а он вдруг заговорил человечьим голосом и стал молить:

— Пощадите! Пощадите!

— Откуда ты взялся, — заинтересовался старый дракон, — и как осмелился войти в мои хоромы, да еще расхаживать перед уважаемыми гостями? Живей выкладывай все как есть, тогда, может быть, я помилую тебя.

Наш Великий Мудрец и тут нашелся и стал выдумывать всякие небылицы. Вот послушайте:

Я в этом озере рожден, Я им и вскормлен и вспоен… Немало в озере воды, Довольно в озере еды; Стоит на берегу гора, А под горой — моя нора. По воспитанью я не князь, В моей норе — сплошная грязь: Со всеми я вступаю в спор, И всем иду наперекор. Быть может, я не так уж глуп, А если неотесан, груб, То это не моя вина Я — житель тинистого дна! Коль чем тебя я оскорбил, Прошу, чтоб ты меня простил! Ведь сам я очень огорчен, Что правилам не обучен!

Всем, кто был здесь, понравились слова краба, и они стали кланяться старому дракону и просить его:

— Он ведь в самом деле первый раз в жизни попал в твой дворец, откуда же ему знать дворцовые приличия? Просим тебя, уважаемый хозяин наш, помилуй и отпусти его!

Старый дракон поблагодарил гостей за совет, а они закричали: «Отпусти краба! Но не забудь поухаживать за ним там, за воротами!».

Великий Мудрец в знак благодарности издал нечленораздельный звук и поспешил поскорее убраться. Спасая жизнь, он полз, не останавливаясь, до самых триумфальных ворот и в то же время раздумывал:

«Теперь Князя с головой быка не скоро дождешься! Он не уйдет, пока не захмелеет. А когда вернется, то все равно не согласится одолжить мне свой веер. Пожалуй, лучше увести его черепаху с золотистыми глазами, принять его облик, надуть Лочу и выманить у нее настоящий веер. Тогда можно будет перевести наставника через Огнедышащую гору. Да, так будет лучше!..».

Очутившись за воротами, он сразу же принял свой первоначальный вид, отвязал черепаху с золотистыми глазами, уселся в резное, изукрашенное седло и отправился в обратный путь.

Выбравшись из озера, Сунь У-кун преобразился в Князя с головой быка и, погоняя бедное животное, на облаке очень быстро добрался до Банановой пещеры на горе Изумрудных облаков.

— Эй, отворяйте ворота! — закричал он.

На шум выбежали две привратницы, приоткрыли ворота и увидели своего повелителя — Князя с головой быка. Девушки стремглав побежали с радостной вестью к своей госпоже.

— Госпожа! Наш повелитель вернулся!

Лоча, не веря своим ушам, поспешно поправила прическу и, быстро переступая своими крохотными ножками, побежала за ворота встретить мужа.

Тем временем наш Мудрец Сунь У-кун слез с резного седла и повел за собой черепаху с золотистыми глазами. Набравшись храбрости, он решил обмануть красавицу. Лоча влюбленными глазами смотрела на Сунь У-куна, не подозревая обмана. Она взяла его за руки и повела к себе, приказав служанкам подать чай и угощение. Все в доме знали, что явился хозяин, и каждый старался, как мог, выказать ему свое внимание и уважение. Сразу же начались разговоры, обычные при первом свидании.

— Давно мы с тобой расстались, дорогая супруженька! — сказал Князь с головой быка — Сунь У-кун.

— Да будет тебе большое счастье, великий повелитель, на добром слове! — отвечала Лоча, а затем спросила: — Каким же ветром тебя занесло сюда, в дом твоей рабыни, которую ты бросил, променяв на новую любовь?

Сунь У-кун рассмеялся:

— Что ты? Разве я мог навсегда покинуть тебя? Дело в том, что в доме у царевны Яшмовое личико часто бывают гости и хлопот не оберешься, вот и пришлось задержаться. Зато мне удалось приобрести целое состояние!

Помолчав немного, он добавил:

— Недавно я узнал, что негодяй Сунь У-кун, который охраняет Танского монаха в пути, появился в окрестностях нашей Огнедышащей горы. Боюсь, что он явится к тебе одолжить волшебный веер. Ты знаешь, как я досадую на себя за то, что до сих пор еще не отомстил ему за нашего сына, которого он сгубил. Если только он появится, немедленно пошли за мной, я его схвачу и растерзаю на мелкие кусочки, чтобы мы с тобой хоть душу отвели.

Услышав эти слова, Лоча со слезами на глазах стала жаловаться:

— О великий Князь! Ты же знаешь поговорку: «Мужчина без жены, все равно что богатство без присмотра, а женщина без мужа, что слуга без хозяина». Эта противная обезьяна чуть было не погубила меня!

Сунь У-кун при этих словах сделал вид, что сильно разгневан. Изрыгая потоки брани, он спросил:

— Когда проходила тут эта мерзкая обезьяна?

— Да она еще где-то здесь, — ответила Лоча, — вчера только была у меня и просила одолжить веер. Я облачилась в боевые доспехи, взяла меч, выбежала за ворота и начала рубить ее по голове, но она все терпела и нагло называла меня «золовушкой», уверяя, что ты когда-то с ней побратался!

— Да, это было пятьсот лет тому назад! — пробурчал Великий Мудрец.

— Так вот, — продолжала Лоча, — я его ругаю, а он все терпит и делает вид, будто не смеет слова сказать; я бью его по голове, а он прикидывается, будто не смеет руки на меня поднять. Потом я на него махнула веером, и его унесло вихрем. Однако он достал где-то волшебное средство от ветра и сегодня рано утром снова появился и стал шуметь за воротами. Я во второй раз махнула на него веером, а он, представь себе, даже не шелохнулся. Когда же я пошла на него с мечом в руках, чтобы срубить ему голову, он вступил в бой. Я испугалась его тяжелого посоха и скрылась в пещере, плотно затворив ворота. Не знаю каким образом он пробрался ко мне в живот и я едва не рассталась с жизнью! Пришлось молить его о пощаде и признать родственником. Потом я дала ему веер, и он ушел…

Сунь У-кун принялся колотить себя кулаками в грудь и убиваться:

— Ах, какая жалость, какая жалость! — вопил он. — Как же это ты, супруженька, так опростоволосилась?! Отдать этакую драгоценность противной обезьяне. Ведь я умереть могу от злости!

— Не сердись, великий Князь мой!— смеясь, проговорила Лоча.— Я дала ему не настоящий веер, обманула его, только бы он убрался отсюда.

— А где же настоящий веер?— спросил Сунь У-кун.

— Успокойся! Успокойся! Я его спрятала, — ласково отвечала Лоча.

Затем она приказала служанкам по случаю приезда дорогого хозяина подать лучшие вина и изысканные яства. Поднося обеими руками полную чашу вина, Лоча обратилась к мнимому супругу с такими словами:

— О великий Князь мой! Хотя тебе весело с новой супругой, молю тебя, не забывай обо мне! Выпей чарочку этого домашнего вина.

Сунь У-куну пришлось принять чарку. Он поднял кубок и с улыбкой ответил:

— Супруженька! Сперва ты выпей! Ради того, чтобы приумножить наше богатство, пришлось мне быть в долгой разлуке с тобой, но ты все это время исправно вела хозяйство, так что мне следует угощать и благодарить тебя.

Лоча выпила, снова налила чарку и передала мнимому мужу со словами:

— Еще во времена глубокой древности сложилась поговорка: «Жена — мужу ровня!» Для меня ты, супруг мой, что отец родной: поишь, кормишь меня, за что же тебе меня благодарить?

Продолжая говорить другу другу любезности, они уселись рядом и пили вино по очереди. Сун У-кун боялся нарушить монашеский пост и ел одни только фрукты. После нескольких чарок вина Лоча опьянела, и в ней пробудилась страсть. Она стала прижиматься к Сунь У-куну, взяла его за руки, шептала нежные слова. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, и перешептывались, пили вино из одной чарки, откусывали от одного куска.

Великий Мудрец прикидывался нежным и страстным. Ничего иного ему не оставалось. Поистине верно сказано в стихах:

Что может быть чудесней, чем вино? Его метлой печаль мы выметаем, На удочку его нам стих поймать дано, Мы с ним ни горя, ни забот не знаем… А сколько радостей в себе таит оно! Его вкусив, смыкает разум вежды, И сбрасывает тесные одежды Святое целомудрие само. Взгляни на женщину, когда, испив вина, Забыв все правила, что с детства были любы, В улыбке обольстительной она Приоткрывает розовые губы, Пленительно колеблет гибкий стан, Что ветка ивы под напором ветра, И слов бессвязных негу и дурман В хмельной истоме расточает щедро… Взгляни: то встанет, то опять присядет, То волосы растреплет, то пригладит, И томными очами поведет, Закроет веер и опять раздвинет, И снимет кофту, и опять накинет, Но в рукава никак не попадет. Вот шелковые косы расплелись, Румянцем жарким щеки налились И расстегнулись пуговки на платье… Глядишь — и в ход пошли рукопожатья, Прикосновенья, нежные объятья, И все бесчинства с якоря снялись!

Заметив, что Лоча изрядно опьянела, Великий Мудрец Сунь У-кун решил приступить к действиям и стал ее подзадоривать.

— Супруженька, — произнес он. — Куда же ты спрятала настоящий веер? Надо быть настороже. Ведь Сунь У-кун может появиться в любой момент и обмануть тебя, изменив собственный облик.

Лоча хихикнула, вынула изо рта листик, величиной с листик абрикоса, и, передавая его Сунь У-куну, сказала:

— Разве это не он, наш драгоценный талисман?

Сунь У-кун недоверчиво взял листик в руки и подумал: «Как же такой крохотной штучкой можно затушить пламя Огнедышащей горы?.. Боюсь, как бы снова не вышло обмана».

Заметив, что он, разглядывая талисман, погрузился в глубокое раздумье, Лоча не вытерпела, придвинулась к нему еще ближе и, касаясь своим напудренным личиком его волосатой физиономии, пролепетала:

— Родненький мой! Спрячь талисман у себя, запей вином и развеселись! О чем еще думать?

Сунь У-кун, положив ногу на ногу, спросил:

— Как же можно такой штучкой затушить пламя, бушующее на пространстве в восемьсот ли?

Вино настолько разобрало Лоча, что она, ничего не подозревая, рассказала, как пользоваться талисманом:

— О великий Князь мой! — молвила она. — Я провела в разлуке с тобой два года. Все это время ты, наверное, дни и ночи предавался любовным утехам, и твоя ненаглядная красотка Яшмовое личико отшибла у тебя память. Как мог ты забыть тайну своего собственного талисмана? Надо большим пальцем левой руки скрутить седьмую красную шелковинку на ручке веера и при этом произнести заклинание. Листки сразу увеличатся до целого чжана и двух ли! У него неисчерпаемые возможности превращения, и даже пламя на пространстве нескольких тысяч ли можно погасить одним его взмахом!

Великий Мудрец крепко запомнил все, что сказала Лоча, положил листок в рот, потер лицо руками и тотчас принял свой первоначальный вид.

— Ну-ка, Лоча, погляди на меня! — заорал он свирепым голосом. — Посмотри, каков из себя твой родной муженек! Ай-ай-ай! И не стыдно тебе было завлекать меня в свои сети!

Увидев перед собой настоящего Сунь У-куна, женщина в ужасе перевернула стоявший перед нею стол с яствами, упала на пол и, сгорая от жгучего стыда, стала громко причитать:

— Убил! Без ножа зарезал!

Но Сунь У-кун, не обращая никакого внимания на Лочу, повернулся и быстрыми шагами вышел из Банановой пещеры. Недаром говорится: «Кто не жаждет женских ласк, тот довольный и веселый возвращается от красотки».

Потянувшись всем телом, Сунь У-кун вскочил на облако, перемахнул через высокую гору и достал изо рта волшебный талисман, чтобы испытать его. Большим пальцем левой руки он начал скручивать седьмую шелковинку на ручке веера и произнес заклинание.

Листок действительно увеличился до одного чжана и двух чи.

Сунь У-кун стал внимательно разглядывать его и убедился, что этот веер совсем не похож на тот, оказавшийся поддельным. От этого веера исходило какое-то сияние. Он был прошит тридцатью шестью красными шелковинками.

Но Сун У-кун узнал только одно заклинание: как увеличить размеры волшебного веера, а как уменьшить его до начального размера — этого заклинания он не знал и как ни крутил веер, тот оставался такого же огромного размера. Делать было нечего, он взвалил его на спину и пустился в обратный путь. Но об этом мы рассказывать не будем.

Вернемся к Князю с головой быка. Когда пир на дне озера закончился и гости стали расходиться, Князь тоже вышел за ворота, но там нигде не мог найти свою черепаху с золотистыми глазами. Почтенный хозяин — старый дракон — собрал всех своих домочадцев и стал расспрашивать.

— Кто из вас тайком отвязал и выпустил черепаху с золотистыми глазами?

Домочадцы опустились на колени перед своим повелителем.

— Никто из нас не осмелился бы ни отвязать, ни украсть это священное животное, — говорили они, не переставая кланяться. — Здесь никого из нас не было: мы на пиру разносили гостям вино и блюда с яствами, пели им песни, играли на музыкальных инструментах!

Старый дракон поверил.

— Наши домашние музыканты, безусловно, этого себе не позволят. Может, сюда приходил кто-нибудь чужой?

Тут вмешались в разговор сыновья и внуки дракона:

— Когда мы рассаживались, — сказали они, — в зале появился краб. Вот он и утащил черепаху.

Князь с головой быка сразу же сообразил, кто это мог быть, и сказал:

— Не стоит больше говорить об этом. Когда ты, мой добрый друг, послал за мной, чтобы пригласить на этот великолепный пир, ко мне явился Сунь У-кун, которому велено охранять Танского монаха в его паломничестве за священными книгами. А как тебе известно, чтобы пройти Огнедышащую гору, необходим волшебный веер, вот Сунь У-кун и обратился ко мне с просьбой одолжить его, но я не дал, и он затеял со мною драку. Мы долго бились, но не смогли одолеть друг друга. Тогда я первый покинул поле боя и отправился к тебе на пир. А эта хитроумная обезьяна, которая умеет проделывать всевозможные штуки, наверняка превратилась в краба и заявилась разузнать, что здесь происходит. Затем она украла черепаху и отправилась к моей жене, чтобы обмануть ее и раздобыть банановый веер!

Все, кто присутствовал здесь, пришли в неописуемый ужас.

— Уж не тот ли это Сунь У-кун, который когда-то учинил великое буйство в небесных чертогах? — дрожа от страха, спрашивали они.

— Конечно, это и есть тот самый Сунь У-кун! — отвечал им Князь с головой быка. — Дорогие мои хозяева, — продолжал он, — если вам доведется быть на большой дороге, ведущей на Запад, и вы в чем-нибудь виноваты, советую вам ни в коем случае не встречаться с ним.

— Если все, что ты говоришь, правда, то как теперь быть с твоей пропавшей черепахой? — сказал старый дракон.

Князь с головой быка рассмеялся:

— Ничего! Не беспокойтесь, — успокаивал он. — Сидите и ждите, а к живо догоню его и вернусь обратно.

И тут Князь с головой быка проложил себе путь в воде, вынырнул со дна озера на поверхность, взлетел на желтое облако и помчался прямо к горе Изумрудных облаков. Подлетая к Банановой пещере, он еще издали услыхал, как неистовствовала Лоча, стуча ногами, колотя себя в грудь кулаками и крича на все лады.

С силой распахнув ворота, Князь с головой быка увидел привязанную к ним черепаху с золотистыми глазами. Тогда он громким голосом спросил:

— Жена! Куда девался Сунь У-кун?

Все домочадцы, увидев своего хозяина, опустились перед ним на колени и приветствовали его:

— С прибытием тебя, наш повелитель!

А Лоча вцепилась в Князя и, тычась головой в его грудь, ругалась на чем свет стоит:

— Ну и ротозей! Чтоб тебя громом поразило! Как же ты позволил этой несносной обезьяне украсть черепаху с золотистыми глазами? Ведь Сунь У-кун, приняв твой облик, явился сюда и обманул меня!

Князь с головой быка от ярости заскрежетал зубами:

— А не знаешь ли ты, куда он делся? — зарычал он, колотя себя в грудь кулаками. Лоча сквозь поток брани и проклятий ответила:

— Эта негодная обезьяна выманила у меня наш драгоценный талисман, приняла свой настоящий облик и сбежала! Я чуть не лопнула от злости!

— Побереги себя, женушка! — ласково произнес Князь. — Не надо так волноваться. Я сейчас догоню обезьяну, отниму у нее наш талисман, а с нее спущу шкуру, раздроблю ей кости, вырву у нее сердце и печень и отдам тебе. Может быть, хоть так ты утолишь свой гнев!

— Подайте мне мое оружие, живо! — обратился он к служанкам.

— Повелитель! — отвечали служанки. — Твоего оружия здесь нет!

— Тогда несите мне оружие вашей госпожи!

Служанки мигом поднесли ему булатный меч, и Князь с головой быка, сняв с себя облачение, в котором присутствовал на пиру, закрепил на себе исподние одежды и с мечом в руках выбежал из Банановой пещеры. В таком виде он помчался прямо к Огнедышащей горе. Вот уж поистине:

У женщины иной ума не больше, Чем красоты у курицы промокшей, — Такую женщину нетрудно обмануть! И дьяволу пришлось сразиться с Пратимокшей, Чтоб отомстить за дуру как-нибудь.

Благополучно ли кончились все те события, о которых вы сейчас прочитали, можно узнать из следующей главы.


Если Вам понравилась статья, не забудьте поделиться в соцсетях

Вас также может заинтересовать:

  • Цветет и пахнет «Московская зеленая неделя»
  • Весенняя симфония
  • Роман «Путешествие на Запад». Глава 56
  • Проект молодых музыкантов «Поколение звезд»
  • В ортопедическом институте им.Турнера прошел художественный мастер-класс для маленьких пациентов


  • Top