Роман «Сон в красном тереме». Том первый. Главы 1 — 10


Глава первая

Чжэнь Шиинь видит в чудесном сне одушевленную яшму; Цзя Юйцунь в суетном мире мечтает о прелестной деве

Перед тобой, читатель, первая глава, она открывает повествование. Мне, автору этой книги, признаться, самому пришлось пережить пору сновидений и грез, после чего я написал «Историю Камня», положив в основу судьбу необыкновенной яшмы, чтобы скрыть подлинные события и факты. А героя этой истории назвал Чжэнь Шиинь – Скрывающий подлинные события.

О каких же событиях пойдет речь в этой книге? О каких людях?

А вот о каких. Ныне, когда жизнь прошла в мирской суете и я ни в чем не сумел преуспеть, мне вдруг вспомнились благородные девушки времен моей юности. И я понял, насколько они возвышеннее меня и в поступках своих, и во взглядах. Право же, мои густые брови и пышные усы – гордость мужчины – не стоят их юбок и головных шпилек. Стыд и раскаяние охватили меня. Но поздно, теперь уже ничего не исправишь! В молодости, благодаря милостям и добродетелям предков, я вел жизнь праздную и беспечную, рядился в роскошные одежды, лакомился изысканными яствами, пренебрегал родительскими наставлениями, советами учителей и друзей, и вот, прожив большую часть жизни, так и остался невежественным и никчемным. Обо всем этом я и решил написать.

Знаю, грехов на мне много, но утаить их нельзя из одного лишь желания себя обелить – тогда останутся в безвестности достойные обитательницы женских покоев. Нет! Ничто не помешает мне осуществить заветную мечту – ни жалкая лачуга с подслеповатым окошком, крытая тростником, ни дымный очаг, ни убогая утварь. А свежий ветерок по утрам и яркий свет луны ночью, ивы у крыльца и цветы во дворе лишь усиливают желание поскорее взяться за кисть.

Ученостью я не отличаюсь, мало что смыслю в тонкостях литературного языка. Но ведь есть простые, понятные всем слова, привычные словосочетания, фразы! Почему бы не воспользоваться ими, чтобы правдиво рассказать о жизни в женских покоях, а заодно развеять тоску мне подобных, а то и помочь им прозреть? Вот почему второго героя я назвал Цзя Юйцунь – Любитель простых слов. В книге также встречаются слова «сон», «грезы», в них – основная идея повествования, они призваны навести читателя на глубокие размышления о смысле жизни.

Ты спросишь, уважаемый читатель, с чего начинается мой рассказ? Ответ может показаться тебе близким к вымыслу, но будь повнимательней, и ты найдешь в нем много для себя интересного.

Итак, случилось это в незапамятные времена, когда на склоне Нелепостей в горах Великих вымыслов богиня Нюйва[1] выплавила тридцать шесть тысяч пятьсот один камень, каждый двенадцать чжанов[2] в высоту, двадцать четыре чжана в длину и столько же в ширину, чтобы заделать ими трещину в небосводе. Но один камень оказался лишним и был брошен у подножия пика Цингэн. Кто бы подумал, что камень этот, пройдя переплавку, обретет чудесные свойства – сможет двигаться, становиться то больше, то меньше. И лишь одно заставляло камень вечно страдать и роптать на судьбу – он стал изгоем среди тех, что пошли на починку небосвода.

И вот однажды, в минуты глубокой скорби, он вдруг заметил вдали двух монахов – буддийского и даосского. Весь облик их был необычным, манеры – благородными.

Подойдя к подножию горы, они сели отдохнуть и завели разговор. Тут взгляд буддийского монаха привлекла кристально чистая яшма, размером и формой напоминавшая подвеску к вееру. Монах поднял камень, взвесил на ладони и с улыбкой сказал:

– С виду ты очень красив, но пользы от тебя никакой. Сделаю-ка я надпись, чтобы тот, кто заметит тебя, оценил по достоинству и унес в прекрасную страну, где тебе предстоит вести жизнь, полную удовольствий и наслаждений, в образованной и знатной семье, среди богатства и почестей.

Выслушав монаха, камень обрадовался и спросил:

– Хотел бы я знать, какую надпись вы собираетесь сделать. Где предстоит мне жить? Объясните, пожалуйста. – Со временем сам все поймешь, а пока ни о чем не спрашивай, – ответил монах, спрятал камень в рукав и вихрем умчался прочь вместе с даосом.

Неизвестно, сколько минуло с тех пор лет, сколько калп[3]. И вот как-то даос Кункун, стремившийся постичь дао[4] и обрести бессмертие, проходил мимо склона Нелепостей в горах Великих вымыслов и у подножья пика Цингэн увидел громадный камень с выбитыми на нем иероглифами.

Даос принялся читать надпись. Оказалось, это тот самый камень, который не пригодился при починке небосвода и был принесен в бренный мир наставником Безбрежным и праведником Необъятным. Далее говорилось о том, где суждено камню спуститься на землю, появиться на свет из материнского чрева, о маловажных семейных событиях, о стихах и загадках, полюбившихся камню, и только годы, когда всему этому надлежало случиться, стерлись бесследно.

В конце были начертаны пророческие строки:

Хотя особым даром не отмечен, я избран был закрыть небес просвет. Но бросили меня, предав презренью, и вот лежу, забытый, много лет. Храню один секрет – что есть рожденье. А после жизни что еще грядет?[5] Но кто создаст чудесное сказанье, начертанный на мне прочтя завет?

Прочитав надпись, даос Кункун понял, что у этого камня необыкновенная судьба, и обратился к нему с такими словами:

– Брат камень, ты полагаешь, что история твоя удивительна и достойна быть записанной. Хочешь, чтобы ее узнали и передавали из поколения в поколение. Но не все, на мой взгляд, в этой истории ладно: где даты, где упоминания о добродетельных и мудрых правителях, совершенствовавших нравы своих подданных? Вскользь сказано лишь о нескольких необычных девушках: влюбленных, умных, или глупых, или бездарных и недобрых, ни слова нет о достоинствах женщины Бань и девицы Цай. Даже если обо всем этом напишу, вряд ли получится интересная книга.

– Зачем прикидываться глупцом, наставник? – возразил камень. – Я знаю, в неофициальных историях принято говорить лишь о знаменитых красавицах времен Хань и Тан[6], а здесь, вопреки традиции, записано то, что предстоит пережить одному мне, и уже это само по себе свежо и оригинально. К тому же авторы всяких нелепых повествований обычно либо клевещут на государей и важных сановников, либо чернят чьих-то жен и дочерей, порицают нравы молодых, расписывая мерзость и разврат, грязь и зловоние. Есть еще книги о талантливых юношах и красавицах девушках.

Что ни строка — красавица Вэньцзюнь[7]. Что ни страница — Цао Чжи – поэт[8]. У тысячи романсов — лад один, Меж тысячами лиц различий нет!

Но и здесь не обходится без мерзостей и распутства. Взять, к примеру, два любовных стихотворения. В них, кроме влюбленных, непременно найдешь какого-нибудь подленького человечка, балаганного шута, который ссорит героев. А до чего отвратительны стиль и язык подобных произведений, они не только не отражают правды жизни, а случается, и противоречат ей!

И наконец, о моих героях. Не смею утверждать, что девушки, которых я видел собственными глазами, лучше героинь древности, но, прочитав их подробное жизнеописание, можно разогнать скуку и рассеять тоску. Ну, а что до несуразных стихов, так не в них суть, можно и посмеяться. Но все они о радости встреч и горечи разлук, о взлетах и падениях, о том, что было на самом деле – я не посмел прибегнуть здесь к вымыслу.

Пусть мои современники в часы пробуждения или минуты тоски, когда все постыло и хочется бежать от мира, прочтут мою повесть, чтобы стряхнуть с себя прошлое, сберечь здоровье и силы, и перестанут думать о пустом и гоняться за призрачным. Это единственное мое желание. Что вы думаете об этом, наставник?

Даос Кункун выслушал, подумал немного, еще раз прочел «Историю Камня» и, уверившись, что в ней говорится о простых человеческих чувствах, о подлинных событиях и нет ничего такого, что способствовало бы порче нравов или разврату, решил переписать ее от начала до конца и распространить в мире. Он теперь сам узнал, как из пустоты возникает красота, как красота порождает чувства, как чувства проявляются в красоте, а через красоту познается сущность пустоты. Он сменил имя на Цинсэн – «Познавший чувства», а «Историю Камня» назвал «Записками Цинсэна».

Позднее Кун Мэйци из Восточного Лу предложил другое название – «Драгоценное зерцало любви». А со временем рукопись попала на террасу Тоски по ушедшему счастью, где ее десять лет читал и переделывал Цао Сюэцинь. Он разделил ее на главы, составил оглавление и дал новое название – «Двенадцать головных шпилек из Цзиньлина».

Название в полной мере соответствует «Истории Камня». По этому поводу сложены такие стихи:

Заполнена бумага похвальбой, и нет достойной ни одной строки. И, вместе с тем, слезлива эта речь, претит избыток жалоб и тоски. Наверно, все, не вдумываясь в суть, заявят: «Этот автор недалек!» — Но кто оценит утонченный вкус, умея проникать и между строк?

Если вам понятно начало повествования, прочтите, что написано на камне. А написано там следующее.

Далеко на юго-востоке, в тех краях, где в стародавние времена осела земля, стоял город Гусучэн. У западных его ворот находился квартал Чанмэнь, место увеселений городской знати и богачей. Рядом с кварталом проходила улица Шилицзе, заканчивавшаяся переулком Жэньцинсян, где стоял древний храм. Место узкое, тесное, недаром его прозвали Тыквой горлянкой.

Неподалеку от храма жил отставной чиновник по фамилии Чжэнь, по имени Фэй. Второе его имя было Шиинь. Жена его, урожденная Фэн, слыла женщиной умной и добродетельной, имела понятие о долге и этикете. Семья считалась знатной, хотя богатством не отличалась. Чжэнь Шиинь был человеком тихим и смирным, ни к славе, ни к подвигам не стремился. Любовался цветами, сажал бамбук, пил вино и читал стихи, – словом, вел жизнь праведника. Одно было плохо: прожил полвека, а сыновей не имел – только дочь Инлянь, которой едва исполнилось три года.

Однажды в жаркий летний день Чжэнь Шиинь отдыхал у себя в кабинете и от нечего делать перелистывал книгу. Утомившись, он отложил ее, облокотился о столик и задремал. Приснилось ему какое-то незнакомое место и двое монахов – буддийский и даосский. Они приближались, беседуя между собой.

– Зачем ты носишь с собой этот камень? – спросил даос у своего спутника.

– Нынче должно решаться дело влюбленных безумцев – хотя они еще не появились на свет, и, пользуясь случаем, я хочу отправить этот камень в бренный мир, – отвечал буддийский монах.

– Вот оно что! Значит, и ему суждено стать влюбленным безумцем в мире людей?! Где же это произойдет? – снова спросил даос.

Буддийский монах пояснил:

– Дело это на первый взгляд может показаться забавным. Когда-то богиня Нюйва, заделывая трещину в небосводе, бросила этот камень на произвол судьбы, поскольку он ей не пригодился, и с тех пор он бродит по белу свету как неприкаянный. Так он попал во дворец Алой зари, где живет фея Цзинхуань. Знавшая о происхождении камня, фея оставила его у себя, пожаловав ему звание Хрустальноблещущий служитель дворца Алой зари.

Прогуливаясь однажды по западному берегу реки Душ, служитель заметил возле камня Трех жизней умирающую, но еще прелестную травку – «Пурпурную жемчужину» и каждый день стал окроплять ее сладкой росой. Так травка прожила еще долгие годы, затем превратилась в девушку и оказалась за пределами Неба скорбящих в разлуке. Там она вкусила от плода тайной страсти и утолила жажду орошающей печалью водой.

Лишь одна мысль ей не давала покоя: «Он орошал меня сладкой росой, чем же я ему отплачу за добро? Только слезами, когда спущусь вслед за ним в бренный мир».

В нынешнем деле замешано много прелюбодеев, которым суждено перевоплощение в мире людей, и среди них «Пурпурная жемчужина». Нынче же должна также решиться судьба этого камня. Вот я и принес его на суд феи Цзинхуань – пусть вместе с остальными запишет его в свои списки и вынесет приговор.

– История и в самом деле забавная, – согласился даос. – Впервые слышу, чтобы за добро платили слезами! Не спуститься ли и нам в бренный мир, помочь этим грешникам освободиться от земного существования? Разве не будет это добрым делом?

– Именно так я и собираюсь поступить, – ответил буддийский монах. – А пока пойдем во дворец феи Цзинхуань, узнаем, что ждет нашего дурня, и последуем за ним, как только его отправят в мир людей.

– Я готов, – отвечал даос.

Чжэнь Шиинь подошел к монахам и почтительно их приветствовал:

– Позвольте побеспокоить вас, святые отцы.

– Сделайте одолжение! – отозвался буддийский монах, отвечая на приветствие.

– Я только что слышал ваш разговор, вы толковали о причинах и следствиях, – продолжал Чжэнь Шиинь. – В мире смертных такое редко услышишь. Я человек невежественный и не все понял. Не соблаговолите ли просветить меня, я готов промыть уши и внимательно выслушать вас. Может быть, в будущем это избавит меня от тяжких грехов.

Монахи улыбнулись.

– Мы не вправе до времени разглашать тайны Неба. Не забывай нас, и в положенный срок мы поможем тебе спастись от мук ада.

– Что и говорить, небесные тайны нельзя разглашать, – согласился Чжэнь Шиинь. – Но нельзя ли узнать, о каком дурне вы толковали? Кого или что имели в виду? Хотя бы взглянуть.

– Если ты подразумеваешь эту вещицу – гляди, – и буддийский монах протянул ему небольшой камень. Это была чистая прекрасная яшма, а на ней надпись – «Одушевленная яшма». Была еще одна надпись, на обратной стороне, но едва Чжэнь Шиинь собрался ее прочесть, как буддийский монах отнял камень, сказав:

– Мы у границы мира грез!

Он подхватил под руку своего спутника и увел под большую каменную арку с горизонтальной надписью наверху «Беспредельная страна грез» и вертикальными парными надписями[9] по обеим ее сторонам:

Когда за правду выдается ложь, — тогда за ложь и правда выдается, Когда ничто трактуется как нечто — тогда и нечто – то же, что ничто!

Чжэнь Шиинь хотел последовать за монахами, но не успел сделать и шага, как грянул гром – будто рухнули горы и разверзлась земля. Чжэнь Шиинь вскрикнул и открыл глаза. Солнце ярко пылало, легкий ветерок колыхал листья бананов. Сон Чжэнь Шиинь наполовину забыл.

Вошла нянька с Инлянь на руках. Только сейчас Чжэнь Шиинь заметил, что девочка растет и умнеет не по дням, а по часам, становясь прелестной, как яшма, которую без устали полируют. Он решил прогуляться с дочкой и взял ее на руки. Побродив по улицам и поглядев на уличную сутолоку, он уже возвращался домой, когда увидел шедших ему навстречу монахов – буддийского и даосского, которые вели между собой разговор. Буддийский – босой, голова покрыта коростой, даос – хромой, всклокоченные волосы торчат в разные стороны.

Буддийский монах поглядел на Чжэнь Шииня и запричитал:

– Благодетель, зачем ты носишь на руках это несчастное создание? Ведь оно навлечет беду на своих родителей!

Чжэнь Шиинь решил, что монах сумасшедший, и не обратил на него внимания. Но монах не унимался:

– Отдай ее мне! Отдай!

Чжэнь Шиинь покрепче прижал к себе дочь и хотел уйти. Тут вдруг монах расхохотался и, тыча в него пальцем, прочел стихи:

Любовью к девочке терзаться? Такая глупость мне смешна. Да может ли перечить снегу, раскрывшись, лилии цветок?[10] Знай: Праздник фонарей[11] пройдет, и воцарится тишина, И дым развеется в тот миг, когда погаснет огонек.

Слова эти смутили душу Чжэнь Шииня, но не успел он порасспросить монаха, как в разговор вмешался даос.

– Давай пока расстанемся, – сказал он буддийскому монаху. – Пусть каждый сам себе добывает на пропитание. А через три калпы я буду ждать тебя в горах Бэйманшань. Оттуда отправимся в Беспредельную страну грез и вычеркнем запись из списков бессмертной феи Цзинхуань[12].

– Прекрасно! Прекрасно! – воскликнул буддийский монах, и они разошлись в разные стороны.

«Неспроста эти монахи явились, – подумал Чжэнь Шиинь. – Надо было их обо всем расспросить, но теперь уже поздно».

Так, размышляя, Чжэнь Шиинь пришел домой, когда увидел соседа – ученого-конфуцианца, жившего в храме Тыквы горлянки. Звали его Цзя Хуа, но известен он был под именем Цзя Юйцунь. Родился он в округе Хучжоу, в образованной чиновной семье, которая к этому времени разорилась, и от нажитого предками состояния почти ничего не осталось. Со временем родственники Цзя Юйцуня либо отправились в мир иной, либо разбрелись по свету, и он оказался совершенно один.

Оставаться на родине не было никакого смысла, и Цзя Юйцунь отправился в столицу, надеясь выдержать экзамены и возродить славу семьи[13]. В эти места он попал два года назад и застрял здесь, найдя приют в храме. На жизнь он зарабатывал перепиской и составлением деловых бумаг, поэтому Чжэнь Шииню часто приходилось с ним сталкиваться.

Завидев Чжэнь Шииня, остановившегося у ворот, Цзя Юйцунь поздоровался с ним и спросил:

– Что это вы, почтенный, так внимательно смотрите на улицу? Что-нибудь интересное заметили?

– Нет, – с улыбкой отвечал Чжэнь Шиинь. – Дочка вот раскапризничалась, и я решил выйти ее поразвлечь. А вообще – скучно. Хорошо, что вы пришли, брат Цзя Юйцунь! Заходите, пожалуйста, вместе скоротаем этот бесконечный день! Он отдал девочку няньке и под руку с Цзя Юйцунем направился в кабинет.

Мальчик-слуга подал чай. Но едва завязалась беседа, как кто-то из домочадцев прибежал к Чжэнь Шииню с вестью:

– Пожаловал господин Ян, желает справиться о вашем здоровье.

– Простите, – вскакивая с места, проговорил Чжэнь Шиинь, – я вас на время покину.

– Как вам будет угодно, почтенный друг, – ответил Цзя Юйцунь, тоже подымаясь. – Ведь я у вас частый гость – что за беда, если придется немного подождать?!

Чжэнь Шиинь покинул кабинет и направился в гостиную. Оставшись в одиночестве, Цзя Юйцунь от нечего делать взял книгу стихов и стал ее перелистывать. Вдруг под окном кто-то кашлянул. Цзя Юйцунь выглянул наружу – это служанка рвала возле дома цветы. Не красавица, она обращала на себя внимание изящными манерами и благородными чертами лица, и Цзя Юйцунь невольно залюбовался девушкой.

Служанка между тем нарвала цветов и собралась уходить. Но, случайно подняв глаза, увидела в окне человека в старой одежде, с потертой повязкой на голове. С виду он был беден, но статная фигура, широкое лицо и резко очерченный рот, изогнутые брови, сверкающие, будто звезды, глаза, прямой нос и округлые щеки выдавали в нем человека незаурядного.

Девушка поспешила убежать, думая про себя: «Такой благородный с виду, а ходит в лохмотьях! Бедных родственников и друзей у нас в семье как будто нет. Должно быть, это тот самый Цзя Юйцунь, о котором часто говорит хозяин. Прав он, видно, когда уверяет, что такому человеку не пристало жить в нужде. Хозяин рад бы ему помочь деньгами, но все не представляется случая“.

Подумав так, служанка обернулась. А Цзя Юйцунь решил, что приглянулся девушке, и радости его не было предела. Девушка эта поистине необыкновенная и в нынешнем суетном и беспокойном мире могла бы стать верной подругой жизни.

Тут мальчик-слуга доложил, что гость остался обедать, и Цзя Юйцунь незаметно удалился через боковую калитку. Так что, когда Чжэнь Шиинь, проводив гостя, вернулся, его уже не было. Но посылать за ним хозяин не стал.

Наступил праздник Середины осени[14]. После семейного праздничного обеда Чжэнь Шиинь распорядился приготовить угощение у себя в кабинете и вечером отправился в храм за Цзя Юйцунем.

Между тем в душе Цзя Юйцуня глубоко запечатлелся образ служанки, которую он увидел в доме Чжэнь Шииня в тот день. Он то и дело вспоминал о девушке, мысленно называя ее верной подругой жизни. И вот сейчас, в праздник Середины осени, обратив взор к луне, он прочитал стихотворение:

Не думал я и не гадал, что вдруг Все то, о чем в Трех временах мечтали[15], Отобразится наяву в одной Минуте непредвиденной печали.

Случайно промелькнула предо мной… Наморщив лоб и не сказав ни слова, Задумчиво и робко уходя, Оглядывалась – раз, и два, и снова…

Я ей вослед смотрел, и тень ее, Казалось, в легком ветре колыхалась, И я подумал: «Вот бы под луной Она со мной сдружилась и осталась!»

Луна блеснула, словно поняла, Что я вдали объят мечтою нежной, И хочет, видно, убедить ее Откликнуться на робкие надежды…

Читая стихи, Цзя Юйцунь вспомнил о прежней безбедной жизни, о возвышенных целях, к которым стремился, и, со вздохом обратив лицо к небу, громко прочел еще такое двустишие:

Ждет нефрит – пока еще в шкатулке, — чтобы цену красную назвали; А в ларце плененная заколка ждет момента, чтобы взвиться ввысь![16]

Как раз в этот момент к Цзя Юйцуню незаметно подошел Чжэнь Шиинь и, услышав стихи, с улыбкой произнес: – А у вас и в самом деле возвышенные устремления, брат Юйцунь!

– Что вы! – поспешно возразил Цзя Юйцунь. – Ведь это стихи древних. За что же меня хвалить? – И, сказав так, спросил у Чжэнь Шииня: – Что привело вас сюда, почтенный друг?

– Сегодня ночью – праздник Середины осени, или, как говорят в народе, «праздник Круглой луны», – ответил Чжэнь Шиинь. – Вы тут в своей келье, наверное, скучаете, уважаемый брат, поэтому позвольте пригласить вас в мое убогое жилище на угощение. Надеюсь, вы не откажетесь?

– Да разве посмею я отказаться от подобной чести?! – с улыбкой произнес Цзя Юйцунь.

В доме у Чжэнь Шииня они сначала выпили чаю, после чего подали вина и всевозможные яства. Нечего и говорить, что вина были отменные, а яства – самые изысканные.Друзья не спеша пили, все чаще наполняя кубки и ведя оживленную беседу.

В соседних домах тоже веселились, отовсюду неслись звуки свирелей, флейт и дудок, в каждом дворе играли и пели. На небосклон выплыла и застыла, окруженная сиянием, луна. При ее ярком свете беседа друзей потекла еще непринужденнее.

Вскоре Цзя Юйцунь захмелел и, охваченный безудержным весельем, прочел, обращаясь к луне, такие стихи:

В пятнадцатую ночь по новолунье опять луна – прекрасна и кругла[17] — Перила словно яшмою покрыла, когда, сияя в небесах, плыла.

Там, высоко, – всего одно светило, всего один лишь искрометный диск, — Но десять тысяч – все глядим мы в небо, своих голов не опуская вниз!

– Великолепно! – вскричал Чжэнь Шиинь, выслушав друга. – Я всегда говорил, что вы, брат мой, не из тех, кому долго не удастся возвыситься. И эти стихи – добрый знак. Уверен, скоро вы вознесетесь в заоблачные выси. И заранее поздравляю!

Цзя Юйцунь осушил кубок, наполненный Чжэнь Шиинем, и со вздохом произнес:

– Не подумайте, что я болтаю спьяна! Но по своим знаниям я вполне достоин быть среди экзаменующихся в столице! Только перепиской бумаг не скопить денег на поездку и дорожные расходы.

– Почему, брат мой, вы раньше об этом не сказали? – перебил его Чжэнь Шиинь. – Я давно хочу вам помочь, но все не представлялось случая завести об этом речь. Талантами, признаться, я не обладаю, но мне известно, что такое справедливость и благодеяние. В будущем году в столице состоятся экзамены. Вам надо срочно туда отправиться и непременно добиться успеха, иначе все ваши труды пропадут даром. Дорожные расходы я беру на себя – может быть, хоть этим отблагодарю судьбу за дружбу с вами, которой недостоин.

Он тотчас же приказал мальчику-слуге упаковать две смены зимней одежды, приготовить пятьдесят лянов серебра и сказал:

– Девятнадцатого числа счастливый день, наймите лодку и отправляйтесь на запад. И если вы возвыситесь и будущей зимой мы встретимся, какой это будет для меня радостью!

Приняв подарки, Цзя Юйцунь очень сдержанно поблагодарил, а сам продолжал пить вино, беседовать и шутить.

Друзья расстались лишь с наступлением третьей стражи[18].

Проводив Цзя Юйцуня, Чжэнь Шиинь сразу же лег спать и проснулся поздно, когда солнце уже было высоко.

Он решил тотчас же написать в столицу рекомендательное письмо знакомому чиновнику, чтобы Цзя Юйцунь мог у него остановиться. Однако посланный за Цзя Юйцунем слуга, вернувшись, доложил:

– Монах сказал, что господин Цзя Юйцунь на рассвете отбыл в столицу и велел вам передать: «Ученый человек не верит в счастливые или несчастливые дни. Для него главное – дело. Жаль, что не успел проститься с вами».

Пришлось Чжэнь Шииню удовольствоваться этим ответом.

Незаметно наступил Праздник фонарей. Чжэнь Шиинь велел служанке Хоци повести малышку Инлянь на улицу полюбоваться новогодними фонариками. В полночь служанка отошла по нужде, оставив Инлянь возле какого-то дома, а когда вернулась, девочки не было. Хоци искала ее до утра, но так и не нашла. Возвращаться домой она побоялась и сбежала в деревню.

Между тем, видя, что служанка с дочерью долго не возвращается, Чжэнь Шиинь послал людей на поиски. Вскоре они пришли и сообщили, что тех и след простыл.

Легко понять горе родителей, у которых пропало единственное дитя! Дни и ночи они плакали, совсем себя извели. Через месяц заболел Чжэнь Шиинь. Недомогала и госпожа Чжэнь – не проходило дня, чтобы она не приглашала лекаря или же не занималась гаданием.

Случилось так, что в пятнадцатый день третьего месяца монах в храме Тыквы горлянки по неосторожности опрокинул во время жертвоприношения светильник, и тотчас же загорелась бумага в окне[19]. Может быть, так было угодно судьбе, но во всех соседних домах были деревянные стены и бамбуковые изгороди, поэтому пламя мгновенно охватило улицу. Пожар бушевал всю ночь, а подоспевшие солдаты сделать ничего не могли, и погибло множество людей.

Дом Чжэнь Шииня рядом с храмом вмиг превратился в груду пепла и черепицы. К счастью, сам он и жена уцелели. Спотыкаясь, бродил Чжэнь Шиинь вокруг пожарища и горестно вздыхал. Посоветовавшись, они с женой и перебрались в деревню. Но, как назло, последние годы в тех краях были неурожайными, да еще появились разбойники, с которыми даже правительственные войска не могли справиться. Пришлось Чжэнь Шииню себе в убыток распродать имущество и вместе с женой и двумя служанками переехать в другую деревню, к тестю.

Тесть Чжэнь Шииня, Фэн Су, был уроженцем округа Дажучжоу и, хотя занимался только земледелием, нажил немалое богатство. Он не очень обрадовался зятю, попавшему в затруднительное положение. Хорошо еще, что Чжэнь Шиинь выручил немного денег от продажи имущества. Деньги он отдал тестю и попросил купить для него дом и немного земли, чтобы как-то прожить.

Однако Фэн Су обманул зятя – купил плохой участок земли и полуразвалившийся домишко, утаив часть денег.

Чжэнь Шиинь, человек образованный, не привыкший к хозяйству, через год-другой совсем обеднел. Фэн Су обходился с ним вежливо, но за глаза любил позлословить, что, мол, зять его ленив, не умеет жить, что ему только бы вкусно поесть да сладко попить.

Эти разговоры доходили до Чжэнь Шииня и очень его огорчали. В памяти еще были живы картины минувших лет. Судите сами, каково человеку в преклонном возрасте выдерживать один за другим удары судьбы?

И Чжэнь Шиинь теперь все чаще думал о смерти. Однажды, опираясь на костыль, он вышел на улицу немного рассеяться и вдруг увидел, что навстречу ему идет безумный даосский монах в лохмотьях и грубых матерчатых туфлях и что-то бормочет себе под нос:

Про монашью святость в мире этом знаем толки все наперечет, — Все равно к большим чинам и славе грешного землянина влечет! Но ведь их, вельмож и полководцев, раньше было много, – а теперь? Славные могилы одичали, и в бурьяне захирел почет!

Про монашью святость в мире этом знаем толки все наперечет, — Все равно того, кто чтит богатство, к золоту и серебру влечет, Алчный человек весь век свой долгий сетует, что мало накопил, А потом его сомкнутся очи, звон монет от смерти не спасет!

Про монашью святость в мире этом знаем толки все наперечет, — Все равно о женщине прекрасной не забудешь, если к ней влечет. А она, по целым дням воркуя и благодаря за доброту, Улизнет немедленно к другому, если муж в недобрый час умрет…

Про монашью святость в мире этом знаем толки все наперечет, — Предков и родителей издревле к детям, внукам, правнукам влечет, И всегда их было очень много, сердобольных дедов юных чад, Но бывало ль, чтоб сыны и внуки праведностью славили свой род?

Приблизившись к монаху, Чжэнь Шиинь спросил:

– Что это вы бормочете, я только и слышу «влечет» да «наперечет»?

– Этого вполне достаточно, значит, вы все поняли! – засмеялся даос. – Что значит «святость» – знают все «наперечет». Надеюсь, вам это известно. Но «влечет» к «святости» не всех «наперечет». Не каждый в состоянии ее постичь. Одних «влечет», других не «влечет». Потому я и назвал свою песенку «О том, что „влечет“, но не всех „наперечет“.

Чжэнь Шиинь был человек сообразительный и в ответ на слова монаха сказал с улыбкой:

– Дозвольте, я дам толкование вашей песенке!

– Что же, пожалуйста! – согласился монах. И Чжэнь Шиинь прочел следующие строки:

Сейчас – безлюдные покои, в покоях пусто, дом заброшен, А было время, – для табличек оказывалось ложе тесным[20].

Сейчас – безжизненные травы и ветви тополей засохших, А было время, – в этом месте парили в танцах, пели песни…

Сейчас – под потолком, меж балок паук плетет уныло нити, Хоть и остался шелк зеленый на окнах с давних пор доныне[21], — Увы, о пудре ароматной напрасно и не говорите, — Что делать, ежели покроет виски холодный белый иней?

Что из того, что тлеют кости в могиле желтой тех, кто отжил? Сегодня снова красный полог к возлюбленным падет на ложе!

Пусть золота есть сундуки, Пусть серебра есть сундуки, — «Не зазнавайся! Будешь нищим!» — Твердят худые языки…

Предвидит ли в час похоронный тот, кто скорбит о краткой жизни, Что жить и самому осталось совсем немного после тризны?

…Что правила? Ведь исключений подчас бывает больше их: Случиться может – и бесправный, как деспот, станет зол и лих.

Тот, кто изысканные яства за трапезой вкушает всласть, В зловонные притоны может по воле случая попасть; Кто свысока глядит на шляпы не столь влиятельных людей, В колодках может жизнь закончить, как злой преступник-лиходей.

Иной исход: совсем недавно не знал одежды без заплат, А ныне говорит, что беден вельможи важного халат! О, суета сует! Ты песню Свою пропел – и пыл погас, И выбрать на арене место На этот раз мой пробил час! И родина, вчера чужая, теперь моею назвалась! …Сумбурный мир! Беспутный хаос! Он весь пороками объят! Не для себя, а для кого-то мы свадебный кроим наряд![22]

Даос радостно захлопал в ладоши и воскликнул:

– Все верно, все верно!

– Что ж, пошли! – произнес Чжэнь Шиинь.

Он взял у даоса суму, перекинул через плечо и, не заходя домой, последовал за ним. Едва они скрылись из виду, как на улице поднялся переполох, люди из уст в уста передавали о случившемся.

Госпожа Чжэнь, совершенно убитая вестью об исчезновении мужа, посоветовалась с отцом и отправила людей на поиски, только напрасно – посланные возвратились ни с чем. Делать нечего – пришлось госпоже Чжэнь жить за счет родителей.

К счастью, с ней были две преданные служанки. Они помогали хозяйке вышивать, та продавала вышивки, а вырученные деньги отдавала отцу, чтобы хоть частично возместить расходы на свое содержание. Фэн Су роптал, но выхода не было, и пришлось смириться. Однажды служанка госпожи Чжэнь покупала нитки у ворот дома, как вдруг услышала на улице крики:

– Дорогу! Дорогу!

– Едет новый начальник уезда! – говорили прохожие.

Девушка выглянула за ворота и увидела, как мимо быстро прошли солдаты и служители ямыня[23], а за ними в большом паланкине пронесли чиновника в черной шапке и красном шелковом халате. У служанки ноги подкосились от страха, а в голове пронеслась мысль: «Где-то я видела этого чиновника! Уж очень у него знакомое лицо».

Девушка вернулась в дом и вскоре забыла о случившемся. А вечером, когда все уже собрались спать, в ворота громко постучали и тут же послышались голоса:

– Начальник уезда требует хозяина дома на допрос!

Фэн Су оцепенел от страха и лишь таращил глаза.

Если хотите узнать, что произошло дальше, прочтите следующую главу.

pagebreak}

Глава вторая

Госпожа Цзя уходит из жизни в городе Янчжоу; Лэн Цзысин ведет повествование о дворце Жунго

Услышав крики, Фэн Су выбежал за ворота и с подобострастной улыбкой спросил у стражников, в чем дело.

– Нам нужен господин Чжэнь! – закричали те.

– Моя фамилия Фэн, а не Чжэнь, – робко улыбаясь, произнес Фэн Су. – Был у меня, правда, зять по фамилии Чжэнь, но вот уже два года, как он куда-то исчез. Может быть, он вам и нужен?

– Ничего мы не знаем! – отвечали стражники. – Нам все равно – что «Чжэнь», что «Цзя»[24]. Нет зятя – тебя потащим к начальнику.

Они схватили Фэн Су и, подталкивая, увели.

В доме поднялся переполох, никто не знал, что случилось. Не успел Фэн Су вернуться, это было во время второй стражи, как домашние засыпали его вопросами.

– Оказывается, – принялся рассказывать Фэн Су, – начальник уезда Цзя Юйцунь – старый друг моего зятя. Он заметил у ворот нашу Цзяосин, когда она покупала нитки, решил, что и зять мой здесь живет, и прислал за ним. А как он огорчился, как тяжело вздыхал, когда я поведал ему о случившемся. Потом спросил о внучке. Я ответил: «Внучка пропала в Праздник фонарей». «Ничего, – стал утешать меня начальник, – наберитесь терпения, я велю отправить людей на поиски, и вашу внучку непременно найдут». На прощанье господин начальник подарил мне два ляна серебром.

После этого разговора госпожа Чжэнь провела ночь без сна.

На следующее утро пришли от Цзя Юйцуня люди и принесли госпоже Чжэнь два ляна серебра и четыре куска узорчатого атласа, а Фэн Су – письмо с просьбой уговорить госпожу Чжэнь отдать начальнику уезда в наложницы служанку Цзяосин.

Фэн Су расплылся в улыбке. Ему так хотелось угодить начальнику, что он на все лады принялся уговаривать дочь и в тот же вечер в небольшом паланкине отправил Цзяосин в ямынь. На радостях Цзя Юйцунь прислал в подарок Фэн Су еще сто лянов серебра и щедро одарил госпожу Чжэнь – пусть не знает нужды и ждет, когда отыщется ее дочь.

Еще давно, в саду Чжэнь Шииня, Цзяосин украдкой бросила взгляд на Цзя Юйцуня, и это принесло девушке счастье. Не прошло и года, как судьба послала Цзяосин сына, – редкое стечение обстоятельств! А еще через полгода умерла жена Цзя Юйцуня, и Цзяосин стала полновластной хозяйкой в доме. Вот уж поистине: «Один случайный взгляд ее возвысил».

А теперь послушайте, как все было. На деньги, которые ему дал Чжэнь Шиинь, Цзя Юйцунь отправился в столицу; там он блестяще выдержал экзамены на ученую степень цзиньши[25], попал в число кандидатов на вакантные должности за пределами столицы и был назначен начальником уезда, где жил Фэн Су.

Человек недюжинных способностей, он в то же время отличался корыстолюбием, завистью и жестокостью. Вел себя заносчиво, поэтому сослуживцы его недолюбливали. Прошло немногим больше года, и на высочайшее имя был подан доклад, в котором говорилось, что Цзя Юйцунь, хоть и «не лишен талантов, но коварен и хитер». Он якшался с деревенскими богачами, потакал взяточникам и казнокрадам. Кончилось тем, что императорским указом, к великой радости чиновников всего уезда, Цзя Юйцунь был отстранен от должности. Он испытывал стыд и горечь, но виду не подавал и, как ни в чем не бывало, шутил и смеялся.

Сдав все казенные бумаги, Цзя Юйцунь снабдил накопленными за год деньгами своих домочадцев и отослал их на родину, а сам, как говорится, оставшись с ветром в мешке да с луной в рукаве, отправился странствовать по достопримечательным местам Поднебесной.

Оказавшись как-то в Вэйяне, Цзя Юйцунь прослышал, что в нынешнем году там назначен сборщиком соляного налога некий Линь Жухай, уроженец города Гусу.

Линь Жухай значился третьим в списках победителей на предыдущих экзаменах и теперь получил звание великого мужа Орхидеевых террас[26]. С указом императора о назначении его на должность сборщика соляного налога он прибыл недавно к месту службы.

Предок Линь Жухая в пятом колене носил титул лехоу[27] с правом наследования тремя поколениями. Однако нынешний император, отличавшийся добродетелями, милостиво пожаловал это право и четвертому поколению – то есть отцу Линь Жухая, а сам Линь Жухай и его потомки могли получить титул, лишь сдав государственные экзамены.

Линь Жухай был выходцем из образованной служилой семьи, обладавшей правом наследовать должности. Но, к несчастью, род Линь насчитывал всего несколько семей, приходившихся Линь Жухаю далекими родственниками, не имевшими с ним прямого кровного родства.

Линь Жухаю уже исполнилось пятьдесят. В прошлом году он потерял единственного сына – тот умер трех лет от роду. Была у Линь Жухая жена, были наложницы, но судьба не посылала ему сыновей. Жена, урожденная Цзя, родила ему дочь, ее назвали Дайюй и берегли как зеницу ока. Девочке едва минуло пять лет.

Она была умной, способной, и родители, не имея прямого наследника, воспитывали ее как мальчика, обучали грамоте, пытаясь хоть этим немного скрасить свое одиночество.

Цзя Юйцунь между тем, поселившись в гостинице, простудился и заболел. А когда немного оправился, решил куда-нибудь на время пристроиться, чтобы избавиться от лишних расходов. Ему посчастливилось встретить двух своих старых друзей. Те водили знакомство со сборщиком соляного налога, знали, что он ищет учителя для своей дочки, и, конечно же, порекомендовали Цзя Юйцуня.

Долго заниматься с девочкой не приходилось – она была еще слишком мала и слаба. Вместе с ней учились две девочки-служанки. В общем, Цзя Юйцуню это не стоило больших трудов, и вскоре он совсем поправился.

Так пролетел еще год. Но тут случилось несчастье – мать девочки, госпожа Цзя, заболела и умерла.

Заботы о матери во время ее болезни, траур, который Дайюй строго соблюдала, слезы и переживания подорвали и без того слабое здоровье девочки, и она никак не могла возобновить занятия.

Цзя Юйцунь скучал от безделья и в погожие солнечные дни после обеда прогуливался. Однажды, желая полюбоваться живописным деревенским пейзажем, он вышел за город и, бродя без цели, очутился в незнакомом месте. Вокруг высились крутые, покрытые лесом горы, в ущелье бурлила река, ее берега сплошь поросли бамбуком, а чуть поодаль, утопая в зелени, виднелся древний буддийский храм. Ворота покосились, со стен обвалилась штукатурка, и только надпись над входом сохранилась: «Кумирня постижения мудрости». По обе стороны ворот тоже были надписи, но полустертые:

Раз от благ земных и после смерти отрешиться люди не хотят, — То, когда пути глаза не видят, взгляд разумно обратить назад.

Цзя Юйцунь прочел и подумал: «Такие простые слова, а такой глубокий смысл! Нигде не встречал я подобного изречения, ни на знаменитых горах, ни в монастырях, которые обошел. Видимо, здесь живет человек, постигший истину. Уж не зайти ли?»

В храме Цзя Юйцунь увидел монаха, тот варил рис. Не заметив, что монах совсем дряхлый, Цзя Юйцунь стал задавать ему вопрос за вопросом, но монах оказался глухим, беззубым, да к тому же и невежественным и в ответ бормотал что-то невразумительное.

Цзя Юйцунь потерял терпение, покинул храм и зашел в сельский трактир, чтобы взбодрить себя чаркой-другой вина, а затем полюбоваться здешним живописным пейзажем.

Едва Цзя Юйцунь переступил порог трактира, как из-за столика поднялся один из посетителей и с распростертыми объятиями, громко смеясь, бросился к нему:

– Вот так встреча! Глазам своим не верю!

Цзя Юйцунь пригляделся и узнал Лэн Цзысина, хозяина антикварной лавки, с которым знался когда-то в столице.

Цзя Юйцунь восхищался энергией и способностями Лэн Цзысина, а тот часто прибегал к услугам Цзя Юйцуня, так они и сдружились.

– Давно ли пожаловали сюда, почтенный брат? – заулыбавшись, спросил Цзя Юйцунь. – Такая приятная неожиданность! Сама судьба нас свела!

– В конце прошлого года я ездил домой, – отвечал Лэн Цзысин, – а сейчас, возвращаясь в столицу, решил завернуть по пути к старому другу, и он оставил меня погостить на два дня. Кстати, у меня нет неотложных дел, и я мог бы здесь задержаться до середины месяца. А сюда я забрел совершенно случайно, от нечего делать, мой друг чем-то занят сегодня. И вот встретил вас!

Он пригласил Цзя Юйцуня сесть рядом, заказал вина и закусок, и они принялись рассказывать друг другу о том, что пришлось пережить за время разлуки.

– Нет ли у вас каких-нибудь новостей из столицы? – спросил Цзя Юйцунь.

– Пожалуй, нет, – отвечал Лэн Цзысин, – если не считать весьма странный случай, который произошел в семье вашего уважаемого родственника.

– Моего родственника? – улыбнулся Цзя Юйцунь. – Но у меня в столице нет родственников.

– Зато есть однофамильцы. А однофамильцы все принадлежат к одному роду! Разве не так?

– Какой же род вы имеете в виду?

– Род Цзя из дворца Жунго, – ответил Лэн Цзысин. – Уж не считаете ли вы для себя зазорным иметь такую родню?

– Ах, вот вы о ком! – вскричал Цзя Юйцунь. – В таком случае род наш весьма многочислен. Отпрыски рода Цзя появились еще при Цзя Фу, во времена Восточной Хань[28], и расселились по всем провинциям. Как же теперь установить, кто кому и каким родственником приходится? Ведь род Жунго и в самом деле принадлежит к той же ветви, что и наш. Но он так возвысился, что нам даже неудобно напоминать об этом родстве. Мы постоянно чувствуем отчуждение.

– Зря вы так говорите, почтенный учитель! – вздохнул Лэн Цзысин. – Род Жунго, как и род Нинго, постепенно оскудевает.

– Почему же оскудевают? – удивился Цзя Юйцунь. – Ведь еще недавно они были многочисленны и сильны!

– История эта, право же, длинная, – отвечал Лэн Цзысин.

– В прошлом году, – продолжал Цзя Юйцунь, – по пути к историческим памятникам эпохи Шести династий[29] я проезжал через Цзиньлин и побывал в Шитоучэне, где расположены эти дворцы. Они стоят рядом и занимают чуть ли не половину улицы: дворец Нинго – восточную сторону, дворец Жунго – западную. У главных ворот действительно было безлюдно. Но за каменной оградой по-прежнему высились парадные залы, роскошные гостиные, палаты и башни, а в саду все так же пышно зеленели деревья, громоздились искусственные горки. Ничто не напоминало о разорении и упадке.

– Удивляюсь, как это вы, опытный чиновник, ничего не заметили! – воскликнул с усмешкой Лэн Цзысин. – Еще древние говорили: «Сороконожка и мертвая стоит на ногах». Прежней роскоши в этих дворцах уже нет, но обитатели их живут не так, как простые чиновники. Людей у них прибавляется, дел невпроворот, господа и слуги по-прежнему в почете, а хозяйство в запустении, расточительство достигло предела, экономить никто не желает. Слава пока не померкла, но в кармане давно уже пусто. Но и это бы еще ладно! Гораздо страшнее, что потомки в этой семье от поколения к поколению становятся все хуже и хуже – вырождаются!

– Неужели в этих высокопоставленных семьях пренебрегают воспитанием детей? – усомнился Цзя Юйцунь. – Не знаю, как остальные ветви рода Цзя, но семьи Нинго и Жунго, казалось мне, в этом смысле всегда служили примером. Как же могло такое случиться?

– Но именно об этих двух семьях и идет речь, – вздохнул Лэн Цзысин. – Сейчас я вам все расскажу. Нинго-гун[30] и Жунго-гун – единоутробные братья. Нинго-гун, старший, имел двух сыновей. После его смерти должность перешла по наследству к старшему – Цзя Дайхуа, а у того тоже было двое сыновей. Старший, Цзя Фу, умер не то восьми, не то десяти лет. Поэтому титул и должность отца унаследовал младший, Цзя Цзин.

Так вот, этот Цзя Цзин стал почитателем даосов, плавит киноварь, прокаливает ртуть, пытается найти эликсир бессмертия, и ничто больше его не интересует в мире. Счастье еще, что в бытность его молодым у него родился сын – Цзя Чжэнь, и Цзя Цзин, которым владела единственная мечта – стать бессмертным, передал ему свою должность, а сам свел знакомство с даосами и все время проводит с ними за пределами города. У Цзя Чжэня тоже есть сын – Цзя Жун, в нынешнем году ему минуло шестнадцать лет. Цзя Цзин делами не интересуется, а Цзя Чжэню заниматься ими недосуг – на уме у него одни развлечения. Он перевернул вверх дном весь дворец Нинго, и никто не смеет его одернуть.

А теперь послушайте о дворце Жунго: именно здесь и случилась странная история, о которой я только что упомянул. После смерти Жунго-гуна должность его по наследству перешла к старшему сыну Цзя Дайшаню, который в свое время женился на девушке из знатного цзиньлинского рода Шихоу. Она родила ему двух сыновей, старшего – Цзя Шэ и младшего – Цзя Чжэна. Цзя Дайшаня давно нет в живых, и жена его вдовствует.

Должность унаследовал старший сын Цзя Шэ, человек весьма заурядный, к тому же равнодушный к хозяйственным делам. Лишь один из сыновей Цзя Дайшаня – Цзя Чжэн – с детства отличался честностью и прямотой, любил науки, и отец, не чаявший в нем души, мечтал, чтобы он сдал государственные экзамены и получил должность. Перед смертью Цзя Дайшань написал прошение императору, и государь, всегда милостиво относившийся к своему преданному слуге, повелел ему передать титул и должность старшему сыну, а младшего немедленно представить ему. Так Цзя Чжэн получил должность лана[31].

Его жена – урожденная Ван – родила ему сына Цзя Чжу, который четырнадцати лет поступил в школу и вскоре женился. У него родился мальчик, а сам он заболел и умер, не дожив и до двадцати лет. Спустя некоторое время госпожа Ван родила дочь, – ребенок появился на свет в первый день Нового года, весьма примечательно. А еще лет через десять у нее родился сын. И представьте, появился на свет с яшмой во рту. Яшма эта излучала радужное сияние, а на поверхности виднелись следы иероглифов. Ну, скажите, разве это не удивительно?

– Просто непостижимо, – улыбнулся Цзя Юйцунь. – У этого мальчика, я полагаю, необыкновенная судьба.

– Так все говорят, – отвечал Лэн Цзысин, – и потому бабушка холит его и лелеет. Когда мальчику исполнился год, господин Цзя Чжэн решил узнать, каковы наклонности у ребенка, и разложил перед ним множество всяких предметов. Против ожиданий мальчик схватил белила, румяна, шпильки и кольца и принялся ими играть. Господин Чжэн был разочарован: значит, сын будет увлекаться вином и женщинами. С тех пор отец его невзлюбил. Только бабушка без ума от внука.

Сейчас мальчику десять лет, он избалован, однако умен и развит не по годам – едва ли найдется один такой на сотню его сверстников. И рассуждения у него необычные. «Женщины, – говорит он, – созданы из воды, мужчины – из грязи. При виде женщин я испытываю блаженство и радость, а при виде мужчин – тошноту, такое они распространяют зловоние». Право, забавно! Наверняка вырастет отчаянным повесой!

– Вряд ли, – возразил Цзя Юйцунь, и лицо его приняло суровое выражение. – Жаль, что вы не знаете историю появления на свет этого мальчика! Видимо, господин Цзя Чжэн в одном из своих прежних воплощений был незаслуженно причислен к распутникам. Но понять это может лишь тот, кто прочел много книг и не щадил сил своих, стремясь постичь сущность вещей, познать истину и смысл жизни.

Цзя Юйцунь говорил так серьезно, что Лэн Цзысин весь обратился в слух и попросил разъяснить ему сказанное.

– Рожденные Небом и Землей люди, – начал Цзя Юйцунь, – мало чем отличаются друг от друга, за исключением, разумеется, тех, кто прославился великой гуманностью или страшными злодеяниями. Люди гуманные рождаются по воле доброй судьбы, чтобы установить в мире порядок. Злодеи – по велению рока, чтобы принести миру бедствия. Яо[32], Шунь, Юй, Чэн Тан, Вэнь-ван, У-ван, Чжоу-гун, Шао-гун, Кун-цзы, Мэн-цзы[33], Дун Чжуншу, Хань Юй, Чжоу Дуньи, Чэн Хао, Чжу Си, Чжан Цзай – родились по воле доброй судьбы; Чи-ю, Гунгун, Цзе-ван, Чжоу-ван, Цинь Шихуан, Ван Ман, Цао Цао, Хуань Вэнь, Ань Лушань, Цинь Гуй – по велению рока.

Люди гуманные устанавливали в Поднебесной порядок, злодеи сеяли смуту. Людям гуманным свойственны чистота и разум – проявление доброго начала Вселенной. Злодеям – жестокость и коварство – проявление злого начала Вселенной. Ныне, во времена великого счастья и благоденствия, покоя и мира, дух Чистоты и Разума витает повсюду – и в императорском дворце, и в отдаленных уголках страны. Он превращается то в сладкую росу, то в ласковый ветерок, распространяясь по всему миру.

Яркое солнце загнало дух Зла и Коварства в глубокие рвы и расселины скал. А ветер и облака не дают ему вырваться на свободу, даже струйке его, тонкой, как шелковинка. Чистота и Разум стоят на пути у Зла и Коварства, Зло и Коварство стремятся всячески навредить Чистоте и Разуму. Чистота и Разум, Коварство и Зло – между ними извечная борьба, в которой они не могут уничтожить друг друга, как Ветер и Вода, Гром и Молния.

Если струйка зла, вырвавшись на свободу, поселится в каком-нибудь человеке во время его рождения, не станет он ни добродетельным, ни злодеем. Но ум и способности возьмут верх над лживостью и коварством. Рожденный в знатной и богатой семье, он скорее всего вырастет распутником; в семье образованной, но обедневшей – пойдет в отшельники и со временем прославится. Даже в самой несчастной, нищей семье он добьется известности, став актером или гетерой, но никогда не опустится до того, чтобы наняться рассыльным или слугой и угождать какому-нибудь пошлому тупице.

С древних времен сохранилось много тому примеров: Сюй Ю[34], Тао Цянь, Юань Цзи, Цзи Кан, Лю Лин, Ван Даньчжи и Се Ань, Гу Хутоу, чэньский Хоучжу, танский Мин-хуан, сунский Хуэй-цзун, Лю Тинчжи, Вэнь Фэйцин, Ми Наньгун, Ши Маньцин, Лю Цицин, Цинь Шаою, а также Ни Юньлинь, Тан Боху, Чжу Чжишань, Ли Гуанянь, Хуан Фаньчо, Цзин Синьмо, Чжо Вэньцзюнь, Хун Фу, Сюэ Тао, Цуй Ин, Чао Юнь. Все они уроженцы разных мест, но закон жизни для всех один.

– Вы хотите сказать, что удача делает князем, а неудача – разбойником? – спросил Лэн Цзысин.

– Совершенно верно, – отвечал Цзя Юйцунь. – Вы ведь не знаете, что после того, как меня уволили от должности, целых два года я странствовал по разным провинциям и каких только детей не видел! Но в общем все они делятся на две категории, о которых я вам говорил. К одной из них и относится мальчик, рожденный с яшмой во рту. Кстати, знаком ли вам господин Чжэнь из Цзиньлиня, начальник провинциальной палаты Благотворительности?

– Еще бы! – воскликнул Лэн Цзысин. – Ведь семья Чжэнь состоит в близком родстве с семьей Цзя и тесно с нею связана. Мне и то не раз приходилось иметь с ними дело.

Цзя Юйцунь улыбнулся и продолжал:

– Так вот, в прошлом году в Цзиньлине меня рекомендовали учителем в семью Чжэнь. Богатство и знатность не мешают ей придерживаться весьма строгих нравов, и более подходящего места я не смог бы найти. Хотя заниматься с мальчиком, еще не знающим грамоты, гораздо труднее, нежели со взрослым, выдержавшим экзамены.

Меня всегда забавляло, когда он говорил: «Если бы вместе со мной занимались девочки, я лучше запоминал бы иероглифы и понимал ваши объяснения, а то ведь останусь на всю жизнь глупым и неученым». Сопровождавших его слуг он поучал: «Слово „девочка“ – самое чистое и святое. Перед девочками я благоговею больше, чем перед сказочными животными и редкостными птицами, чудесными цветами и необыкновенными травами. И вам, сквернословам, запрещаю произносить это слово без надобности. Запомните! А появится надобность, прежде чем произнести, прополощите рот чистой водой или ароматным чаем! Дерзнувшему нарушить мой приказ я выбью зубы и выколю глаза!»

Он был жесток и бесчеловечен до предела, но стоило ему, вернувшись с занятий, увидеть девочек, как он преображался, становился ласковым и покорным, остроумным, изящным. Отец его наказывал, бил палкой – ничего не помогало.

Когда становилось особенно больно, мальчик громко кричал: «сестрицы», «сестрички». Девочки над ним насмехались: «Ну что ты зовешь нас? Думаешь, мы вступимся за тебя? Постыдился бы». – «А мне от этого легче становится, – отвечал мальчик. – Слово „сестрички“ – мое тайное средство от боли». Ну не забавно ли? Бабушка после каждого наказания ругала сына, да и мне доставалось. В общем, пришлось отказаться от места.

Такие дети не дорожат наследием предков, не слушаются ни учителей, ни друзей. А сестры у этого мальчика замечательные, редко встретишь таких!

– В семье Цзя тоже три девушки, – заметил Лэн Цзысин. – Юаньчунь, старшую дочь господина Цзя Чжэна, за мудрость и благочестие, добродетели и таланты взяли в императорский дворец. Еще есть Инчунь – дочь господина Цзя Шэ и его наложницы, Таньчунь – дочь господина Цзя Чжэна и его наложницы, а четвертая девушка, Сичунь, родная сестра господина Цзя Чжэна из дворца Нинго. Старая госпожа Цзя души в них не чает, внучки живут и учатся у нее в доме, все их хвалят.

– Весьма любопытно, что в семье Чжэнь, в отличие от других семей, принято называть девочек так же, как и мальчиков, пышными именами, – продолжал Цзя Юйцунь. – Например, «Чунь» – Весна, «Хун» – Красная, «Сян» – Благоуханная, «Юй» – Яшма. Не понимаю только, как это могло войти в обычай в семье Цзя!

– Вы не совсем правы, – возразил Лэн Цзысин. – Старшая барышня в семье Цзя родилась в первый день Нового года, то есть в начале весны, потому ее и назвали Юаньчунь – Начало весны. А потом уже слово «чунь» вошло в имена остальных дочерей. В предыдущем поколении часть имени могла быть и у мальчиков и у девочек одинаковой. А жену вашего хозяина господина Линя – родную сестру гунов Цзя Шэ и Цзя Чжэна – дома называют Цзя Минь. Можете это проверить, возвратясь домой.

– Совершенно верно! – рассмеялся Цзя Юйцунь, хлопнув ладонью по столу. – У меня есть ученица, зовут ее Дайюй. Я не раз с удивлением замечал, что иероглиф «минь» она произносит как «ми», а при написании сокращает в нем одну-две черты. Теперь все понятно. Вполне естественно, что речь и манеры моей ученицы совсем не такие, как у других девочек! Значит, как я и полагал, мать ее из знатного рода. Это видно по дочери. Раз она принадлежит к роду Жунго, то тут все ясно. К сожалению, мать девочки в прошлом месяце скончалась.

– Ведь это самая младшая из трех сестер старшего поколения! – сокрушенно вздохнул Лэн Цзысин. – Так рано умерла. Интересно, кому достанутся в жены сестры младшего поколения?

– Да, интересно, – согласился Цзя Юйцунь. – А есть у них в семье еще мальчики, кроме сына господина Цзя Чжэна, родившегося с яшмой во рту, и малолетнего внука? Есть ли сын у Цзя Шэ?

– После Баоюя наложница господина Цзя Чжэна родила ему еще одного сына, – сказал Лэн Цзысин, – но о нем мне ничего не известно. Итак, у господина Цзя Чжэна сейчас два сына и один внук, а что будет дальше, кто знает? У Цзя Шэ тоже есть сын по имени Цзя Лянь. Ему двадцать лет. Четвертый год он женат на Ван Сифэн – племяннице жены господина Цзя Чжэна. Этот Цзя Лянь купил себе должность, но служебными делами не интересуется, живет в доме господина Цзя Чжэна и помогает ему по хозяйству. Все в доме от мала до велика восхищаются его женой, и Цзя Ляню пришлось уступить ей первенство. Жена его красива, бойка на язык, ловка и находчива, не всякий мужчина с ней сравнится.

– Это еще раз подтверждает мою правоту, – улыбнулся Цзя Юйцунь, выслушав Лэн Цзысина. – Уверен, что люди, о которых у нас с вами шла речь, явились в мир либо по воле доброй Судьбы, либо по велению злого Рока.

– Пусть добрые будут добрыми, а злые – злыми, – произнес Лэн Цзысин, – не нам об этом судить. Давайте лучше выпьем вина!

– Я уже выпил несколько чарок, пока мы беседовали, – ответил Цзя Юйцунь.

– Ничего удивительного, – засмеялся Лэн Цзысин. – Когда болтаешь о чужих делах, вино пьется особенно легко. Но почему бы не выпить еще?

– Поздно уже, как бы не заперли городские ворота, – проговорил Цзя Юйцунь, взглянув в окно. – Мы можем продолжить разговор по дороге в город.

Они встали, расплатились. Но едва собрались уходить, как позади раздался возглас:

– Брат Юйцунь! Поздравляю. Я пришел сообщить тебе радостную весть.

Цзя Юйцунь обернулся…

Если хотите узнать, кого он увидел, прочтите следующую главу.

pagebreak}

Глава третья

Линь Жухай с помощью шурина пристраивает учителя; Матушка Цзя из жалости дает приют осиротевшей внучке

Обернувшись, Цзя Юйцунь увидел, что перед ним не кто иной, как Чжан Жугуй – его бывший сослуживец, в одно время с ним отставленный от должности. Уроженец этой местности, Чжан Жугуй жил сейчас дома. Недавно он узнал, что в столице удовлетворено ходатайство о восстановлении в должности всех уволенных чиновников, и, случайно встретившись с Цзя Юйцунем, поспешил высказать ему свою радость.

Они поздоровались, и Чжан Жугуй рассказал все, что ему было известно. Обрадованный Цзя Юйцунь немного поболтал с ним и распрощался – ему не терпелось вернуться домой.

Лэн Цзысин слышал их разговор и посоветовал Цзя Юйцуню испросить у Линь Жухая разрешение отправиться в столицу, а также заручиться его рекомендательными письмами к Цзя Чжэну.

Цзя Юйцунь прибежал домой, заглянул в правительственный вестник. Так и есть – Чжан Жугуй сказал правду.

На следующий день он отправился к Линь Жухаю и изложил суть дела.

– Счастливое совпадение, – сказал Линь Жухай. – Теща, когда узнала, что дочь моя осталась без матери, прислала за ней лодку. Теща живет в столице, и, как только девочка окончательно поправится, я хочу отправить ее туда. До сих пор мне не представлялось случая отблагодарить вас за ваши наставления. Так разве могу я не выполнить вашей просьбы?! Говоря по правде, я знал, что так случится. И у меня давно лежит для вас рекомендательное письмо к моему шурину. Буду рад, если он сумеет оказать вам услугу. О дорожных расходах не беспокойтесь – я все написал шурину.

Цзя Юйцунь низко поклонился, не переставая благодарить.

– Нельзя ли узнать, сколь высокое положение занимают ваши досточтимые родственники? – поинтересовался он. – Может быть, я, грубый и невежественный, не посмею предстать перед ними…

– Мои родственники принадлежат к тому же роду, что и вы, – улыбнулся Линь Жухай, – они приходятся внуками Жунго-гуну. Цзя Шэ, старший брат моей жены, в чине генерала первого класса, а второй брат – Цзя Чжэн – занимает должность внештатного лана в ведомстве. Он скромен и добр, не в пример иным богатым бездельникам, и по характеру очень напоминает деда. Только поэтому я и дерзнул обеспокоить его своей просьбой. Поступи я иначе, до конца жизни терзался бы угрызениями совести.

Тут Цзя Юйцунь подумал, что Лэн Цзысин дал ему хороший совет, и снова поблагодарил Линь Жухая.

– Дочь моя, полагаю, отправится в путь во второй день следующего месяца, – сказал Линь Жухай. – Не хотите ли поехать с ней вместе? Пожалуй, так будет удобней для вас.

Цзя Юйцунь был счастлив и кивал головой. Сборы в дорогу Линь Жухай взял полностью на себя, так что Цзя Юйцуню оставалось лишь принимать его благодеяния.

Девочке очень не хотелось покидать родной дом, но бабушка настаивала на ее приезде, да и отец уговаривал:

– Мне перевалило за пятьдесят, жениться я не намерен. Ты совсем еще мала, часто болеешь, матери у тебя нет, воспитывать некому, нет сестер, которые могли бы за тобой присмотреть. А там бабушка, двоюродные сестры, да и у меня хлопот поубавится. Почему же тебе не поехать?

Выслушав отца, Линь Дайюй вся в слезах поклонилась ему на прощание и вместе со своей кормилицей и несколькими пожилыми служанками, присланными за нею из дворца Жунго, села в лодку. Цзя Юйцунь плыл следом в другой лодке с двумя мальчиками-слугами.

Прибыв в столицу, Цзя Юйцунь первым долгом привел в порядок парадную одежду и, взяв визитную карточку, где значилось «родной племянник», в сопровождении слуги отправился во дворец Жунго.

Цзя Чжэн к этому времени уже успел прочесть письмо зятя и приказал немедленно просить Цзя Юйцуня.

Благородный облик и изысканная речь Цзя Юйцуня произвели на Цзя Чжэна благоприятное впечатление. Цзя Чжэн, во многом унаследовавший характер деда, с особым уважением относился к людям ученым, был вежлив и обходителен со всеми, даже с низшими по званию, каждому старался помочь; Цзя Юйцуня он принял с особой любезностью, ведь его рекомендовал зять, и готов был оказать ему любую услугу.

На первой же аудиенции у государя он добился восстановления Цзя Юйцуня в должности, и тот, не прошло и двух месяцев, получил назначение в область Интяньфу. Цзя Юйцунь попрощался с Цзя Чжэном, выбрал счастливый для отъезда день и отбыл к месту службы. Но об этом мы рассказывать не будем.

Когда Линь Дайюй сошла на берег, там ее ждал паланкин с носильщиками и коляска для багажа, присланные из дворца Жунго.

От матери девочка часто слышала, что семья ее бабушки не похожа на другие семьи. И в самом деле, служанки, которые ее сопровождали, ели и одевались не как простые люди. И Дайюй казалось, что в доме у бабушки ей придется следить за каждым своим движением, за каждым словом, чтобы не вызвать насмешек.

Когда носильщики внесли паланкин в город, Дайюй осторожно выглянула из-за шелковой занавески: на улице была сутолока, по обе стороны громоздились дома, – все было не так, как у них в городе. Прошло довольно много времени, как вдруг на северной стороне улицы девочка заметила двух каменных львов, присевших на задние лапы, и огромные ворота с тремя входами, украшенные головами диких зверей. У ворот в ряд сидели человек десять в роскошных головных уборах и дорогих одеждах. Над главными воротами на горизонтальной доске красовалась сделанная крупными иероглифами надпись: «Созданный по высочайшему повелению дворец Нинго».

«Вот и дом моего дедушки», – подумала Дайюй.

Чуть западнее стояли точно такие же ворота, с тремя входами, но это уже был дворец Жунго. Паланкин внесли не через главный, а через западный боковой вход.

На расстоянии примерно одного полета стрелы от входа, сразу за поворотом, паланкины остановились, из них вышли служанки. Четверо слуг лет семнадцати – восемнадцати, в халатах и шапках, сменили носильщиков и понесли паланкин Линь Дайюй дальше. Служанки последовали за ними пешком.

У вторых ворот паланкин опустили на землю, молодые служанки с достоинством удалились, а подоспевшие им на смену раздвинули занавески и помогли Дайюй выйти.

Поддерживаемая с двух сторон служанками, Дайюй вошла во вторые ворота. По обе стороны от них были расположены полукругом крытые галереи, а напротив высился проходной зал, где перед входом стоял мраморный экран[35] на ножках из сандалового дерева. Далее одна за другой следовали три небольших приемных и, наконец, главное строение, а перед ним просторный дворец. Впереди стоял господский дом из пяти покоев с резными балками и расписными колоннами, а по бокам – флигеля с террасами – там были развешаны клетки с попугаями и другими редкими птицами.

На крыльце сидели молодые служанки в красных кофтах и зеленых юбках. Едва заметив вошедших, они бросились навстречу.

– Наконец-то вы приехали, а старая госпожа только что о вас вспоминала!

Три из них поспешили ко входу и отодвинули закрывавший его занавес, в тот же момент кто-то доложил:

– Барышня Линь Дайюй!

Едва Линь Дайюй вошла в дом, как навстречу ей, поддерживаемая под руки служанками, пошла старуха с белыми, словно серебро, волосами. Дайюй сразу догадалась, что это бабушка, и хотела поклониться, но старуха удержала ее, заключила в объятия и со слезами на глазах воскликнула:

– Мое дорогое дитя!

Все, кто был здесь, тоже прослезились. Заплакала и Дайюй. Но тут все принялись ее утешать. Как только Дайюй успокоилась и поклонилась бабушке, та стала знакомить ее с родными.

– Это твоя старшая тетя, – говорила она. – Это – вторая тетя. А вот жена твоего покойного старшего двоюродного брата – госпожа Цзя Чжу.

Дайюй кланялась каждой родственнице, а бабушка тем временем распорядилась:

– Позовите барышень! По случаю приезда дорогой гостьи из дальних краев пусть не идут на занятия.

Две служанки с поклоном вышли, и вскоре явились три барышни в сопровождении трех мамок и нескольких молодых служанок: одна из барышень была пухленькая, но складная, среднего роста, с чуть приплюснутым носом и смуглыми, как плод личжи, щеками, в общем, очень миловидная. Держалась она скромно и просто. Вторая, высокая, стройная, с покатыми плечами, овальным, как утиное яйцо, лицом, большими глазами и густыми бровями; отличалась изысканными манерами и вела себя непринужденно, но без тени развязности. Третья была совсем еще маленькая. Шпильки, кольца, юбки и кофты у всех трех были одинаковые. Дайюй встала, чтобы приветствовать их, и они познакомились.

За чаем, который подали служанки, разговор шел о матери Дайюй, о ее болезни, лекарствах, о похоронах. Бабушка опечалилась и сказала Дайюй:

– Я так любила твою мать, больше всех дочерей, а вот видишь, пережила ее и даже не смогла увидеться с ней перед смертью. Это такое горе для меня!

Она взяла Дайюй за руку и разрыдалась. Насилу ее успокоили.

Изысканные манеры маленькой Дайюй не могли скрыть ее болезненного вида и вялости движений. Посыпались вопросы:

– Какие ты принимаешь лекарства? Неужели ничего не помогает?

– Я никогда не отличалась крепким здоровьем, – отвечала Дайюй. – С тех пор, как помню себя, всегда принимала лекарства. Самых знаменитых врачей ко мне приглашали. И все напрасно. Когда мне было три года, забрел к нам однажды буддийский монах, с коростой на голове, и посоветовал родителям отдать меня в монастырь. Но они и слышать об этом не хотели. Тогда монах сказал, что есть еще способ вылечить меня: запретить мне плакать и видеться с родственниками, кроме отца и матери. Монах этот был сумасшедший, и никто не внял его речам. А сейчас я все время принимаю пилюли из женьшеня.

– Вот и хорошо, – произнесла матушка Цзя, – я велю приготовить побольше этого лекарства.

В этот момент послышался смех и кто-то сказал:

– Выходит, я опоздала! Не успела даже встретить гостью из дальних краев!

«Здесь все так сдержанны, – подумала Дайюй, – кто же дерзнул вести себя столь бесцеремонно?»

И тут из внутренних покоев в сопровождении нескольких служанок, молодых и старых, появилась очень красивая женщина. Наряжена она была как сказочная фея, расшитые узорами одежды сверкали. Волосы, стянутые узлом, были перевиты нитями жемчуга и заколоты пятью жемчужными шпильками в виде фениксов, обративших взоры к сияющему солнцу, на шее – ожерелье с подвесками, изображающими свернувшихся в клубок золотых драконов. Атласная кофта, вытканная яркими цветами и золотыми бабочками. Поверх кофты – накидка из темно-серого, отливающего серебром, набивного шелка и креповая юбка с цветами по зеленому полю. Глаза чуть раскосые, брови – ивовые листочки. Во всем облике женщины чувствовалась легкость и стремительность, густо напудренное лицо было добрым, на плотно сжатых алых губах играла едва заметная улыбка.

Дайюй поспешно поднялась ей навстречу.

– Ты ее, конечно, не знаешь? – спросила госпожа Цзя. – Это наша «колючка», или «перец», как говорят в Цзиньлине. Зови ее Фэн-колючка или Фэнцзе.

Дайюй растерялась, она не знала, как обратиться к красавице, и сестры пришли ей на помощь.

– Это жена твоего второго двоюродного брата Цзя Ляня.

Дайюй никогда не видела этой женщины, но от матери часто слышала, что Цзя Лянь, сын старшего дяди Цзя Шэ, женился на племяннице второй тетки, урожденной Ван, что племянницу эту с самого детства воспитывали как мальчика и дали ей школьное имя – Ван Сифэн.

Дайюй с улыбкой приветствовала молодую женщину и назвала ее «тетушкой».

Фэнцзе взяла Дайюй за руку, внимательно оглядела, усадила рядом с матушкой Цзя и сказала:

– Бывают же, право, в Поднебесной такие красавицы! Впервые вижу! В ней больше сходства с отцовской линией, чем с материнской! Неудивительно, что вы так скучали по ней! Бедная моя сестричка! Так рано осиротела! Она поднесла к глазам платок и вытерла слезы.

– Только я успокоилась, а ты опять меня расстраиваешь, – упрекнула ее матушка Цзя. – Да и сестрицу тоже. Она и так устала с дороги! Здоровье у нее слабое. Поговорила бы о чем-нибудь другом!

Печаль Фэнцзе мгновенно сменилась весельем, и она рассмеялась:

– Вы правы, бабушка! Но я, как только увидела сестрицу, обо всем позабыла, и радостно мне стало, и грустно. Бить меня надо, глупую!

Она опять взяла Дайюй за руку и как ни в чем не бывало спросила:

– Сколько тебе лет, сестричка? Ты уже учишься? Какие лекарства пьешь? Очень прошу тебя, не скучай по дому! Проголодаешься или захочешь поиграть, скажи мне! И на служанок тоже мне жалуйся, если какая-нибудь не угодит!

Дайюй слушала и кивала головой. Затем Фэнцзе обратилась к служанкам:

– Вещи барышни Линь Дайюй внесли в дом? Сколько приехало с ней служанок? Немедленно приготовьте для них две комнаты, пусть отдыхают.

Пока шел этот разговор, служанки подали чай и фрукты, и Фэнцзе пригласила всех к столу.

– Жалованье слугам за этот месяц выдали? – спросила вторая тетка.

– Выдали, – ответила Фэнцзе. – Я со служанками только что поднималась наверх искать атлас, о котором говорила вчера госпожа, но так и не нашла. Видимо, госпожа запамятовала.

– Экая важность! – заметила госпожа Ван. – Возьми любых два куска на платье сестрице. Я вечером пришлю за ними служанку.

– Присылайте. Я все приготовила, еще до приезда сестрицы, – ответила Фэнцзе.

Госпожа Ван улыбнулась и молча кивнула.

Когда служанки убрали со стола, старая госпожа Цзя велела двум мамкам проводить Дайюй к обоим дядям – братьям ее матери.

– Позвольте мне проводить племянницу, – промолвила госпожа Син, жена Цзя Шэ, вставая с циновки, – так, пожалуй, удобнее.

– Проводи, – улыбнулась матушка Цзя. – Чего зря сидеть!

Госпожа Син взяла Дайюй за руку и попрощалась с госпожой Ван. Слуги их проводили до вторых ворот. Была подана крытая синим лаком коляска с зеленым верхом, и когда госпожа Син и Дайюй сели в нее, служанки опустили занавески. Затем слуги отнесли коляску на более просторное место и впрягли в нее смирного мула.

Выехав через западные боковые ворота, коляска направилась к главному восточному входу дворца Жунго, въехала в крытые черным лаком большие ворота и оказалась у вторых внутренних ворот. Госпожа Син вышла из коляски, за ней последовала Дайюй, и они вместе направились во двор. Дайюй подумала, что где-то здесь находится сад дворца Жунго.

Пройдя через трехъярусные ворота, они увидели главный дом с маленькими изящными флигелями и террасами, совершенно не похожими на величественные строения той части дворца Жунго, где жила матушка Цзя. Во дворе было много деревьев, то здесь, то там высились горки разноцветных камней. Едва они переступили порог зала, как навстречу им вышла целая толпа наложниц и служанок, нарядно одетых, с дорогими украшениями.

Госпожа Син предложила Дайюй сесть, а сама послала служанку за Цзя Шэ.

Служанка вскоре вернулась и доложила:

– Господин велел передать, что не выйдет, ему нездоровится. К тому же он боится, как бы эта встреча не расстроила и его, и барышню. Он просит барышню не грустить – у бабушки и у тети ей будет не хуже, чем дома. А с сестрами – веселее, хотя они глупы и невежественны. Если барышне что-нибудь не понравится, пусть не стесняется, скажет.

Дайюй встала, несколько раз почтительно кивнула, посидела немного и стала прощаться. Госпожа Син уговаривала ее остаться поесть, но Дайюй с улыбкой ответила:

– Вы так любезны, тетя, что отказываться, право, неловко. Но я должна еще пойти поклониться второму дяде, и если задержусь, меня сочтут неучтивой. Я навещу вас как-нибудь, а сейчас, надеюсь, вы меня простите.

– Будь по-твоему, – согласилась госпожа Син и приказала двум мамкам отвезти Дайюй обратно. Она проводила девочку до ворот, дала еще несколько распоряжений слугам и, лишь когда коляска отъехала, вернулась в дом.

Дайюй возвратилась в ту часть дворца, где жила бабушка, вышла из коляски и увидела мощеную аллею, она начиналась прямо от ворот. Мамки и няньки тотчас окружили ее, повели в восточном направлении через проходной зал, растянувшийся с востока на запад, и у ритуальных ворот перед входом во двор остановились. Здесь тоже были величественные строения, флигели и сводчатые двери, только не похожие на те, которые Дайюй уже видела. Лишь сейчас она догадалась, что это женские покои.

Когда Дайюй подходила к залу, внимание ее привлекла доска с девятью золотыми драконами по черному полю, где было написано: «Зал счастья и благоденствия». А ниже мелкими иероглифами: «Такого-то года, месяца и числа сей автограф пожалован императором Цзя Юаню, удостоенному титула Жунго-гуна». Под этой надписью стояла императорская печать.

На красном столике из сандалового дерева с орнаментом в виде свернувшихся кольцом драконов стоял позеленевший от времени древний бронзовый треножник высотой в три чи, а позади на стене висела выполненная тушью картина, изображавшая ожидание аудиенции в императорском дворце. По одну сторону картины стояла резная золотая чаша, по другую – хрустальный кубок, а на полу выстроились в ряд шестнадцать стульев из кедрового дерева. На двух досках черного дерева были вырезаны золотые иероглифы – парная надпись восхваляла потомков дома Жунго:

Во внутренних покоях жемчуга свет отражают солнца и луны. У входа в зал пестра нарядов ткань, являя отблеск дымчатой зари.

Ниже шли мелкие иероглифы: «Эта надпись сделана собственноручно потомственным наставником My Ши, пожалованным за особые заслуги титулом Дунъаньского вана».

Обычно госпожа Ван жила не в главном доме, а в небольшом восточном флигеле с тремя покоями, и мамки провели Дайюй прямо туда.

У окна, на широком кане, покрытом заморским бордовым ковром, – продолговатая красная подушка с вышитым золотом драконом и большой тюфяк тоже с изображением дракона, только на желтом фоне. По обе стороны кана – маленькие лакированные столики, в виде цветка сливы; на столике слева – треножник времен Вэнь-вана, а рядом с ним – коробочка с благовониями и ложечка; на столике справа – великолепная, переливающаяся всеми цветами радуги жучжоуская ваза[36] с редчайшими живыми цветами. У западной стены – четыре кресла в чехлах из красного с серебристым отливом цветастого шелка, и перед каждым – скамеечка для ног. Справа и слева от кресел тоже два высоких столика с чайными чашками и вазами для цветов. Было там еще много всякой мебели, но подробно описывать ее мы не будем.

Мамка предложила Дайюй сесть на кан – там на краю лежали два небольших парчовых матрасика. Но Дайюй, зная свое положение в доме, не поднялась на кан, а опустилась на стул в восточной стороне комнаты. Служанки поспешили налить ей чаю. Дайюй пила чай и разглядывала служанок: одеждой, украшениями, а также манерами они отличались от служанок из других семей.

Не успела Дайюй выпить чай, как служанка в красной шелковой кофте с оборками и синей отороченной тесьмой безрукавке подошла к ней и, улыбнувшись, сказала:

– Госпожа просит барышню пожаловать к ней.

Старая мамка повела Дайюй в домик из трех покоев в юго-восточной стороне двора. Прямо против входа стоял на кане низенький столик, где лежали книги, и была расставлена чайная посуда; у восточной стены лежала черная атласная подушка – такие для удобства обычно подкладывают под спину. Сама госпожа Ван, откинувшись на вторую подушку, такую же, сидела у западной стены и, как только появилась Дайюй, жестом пригласила ее сесть с восточной стороны. Но Дайюй решила, что это место Цзя Чжэна, и села на один из трех стульев, покрытых цветными чехлами. Госпоже Ван пришлось несколько раз повторить приглашение, пока наконец Дайюй села на кан.

– С дядей повидаешься в другой раз, – сказала госпожа Ван, – он сегодня постится. Дядя велел передать, что твои двоюродные сестры – очень хорошие. Будешь вместе с ними заниматься вышиванием. Надеюсь, вы поладите. Одно меня беспокоит: есть здесь у нас источник всех бед, как говорится, «злой дух суетного мира». Он нынче уехал в храм и вернется лишь к вечеру, ты его непременно увидишь. Не обращай на него внимания. Так поступают и твои сестры.

Дайюй давно слышала от матери, что у нее есть племянник, родившийся с яшмой во рту, упрямый и непослушный; учиться не хочет, а вот с девочками готов играть без конца. Но бабушка души в нем не чает, и никто не решается одернуть его. О нем и говорит госпожа Ван, догадалась Дайюй.

– Вы имеете в виду мальчика, который родился с яшмой во рту? – с улыбкой спросила она. – Мама мне часто о нем рассказывала. Его, кажется, зовут Баоюй, и он на год старше меня, шаловлив, сестер очень любит. Но ведь он живет вместе с братьями, в другом доме, а я буду с сестрами.

– Ничего ты не знаешь, – засмеялась госпожа Ван. – В том-то и дело, что это мальчик особенный. Бабушка его балует, и он до сих пор живет вместе с сестрами. Стоит одной из них сказать ему лишнее слово, так он от восторга может натворить невесть что, и тогда хлопот не оберешься. Потому я тебе и советую не обращать на него внимания. Бывает, что он рассуждает вполне разумно, но если уж на него найдет, несет всякий вздор. Так что не очень-то его слушай.

Дайюй ничего не говорила, только кивала головой.

Неожиданно вошла служанка и обратилась к госпоже Ван:

– Старая госпожа приглашает ужинать.

Госпожа Ван заторопилась, подхватила Дайюй под руку, и они вместе вышли из дому через черный ход. Прошли по галерее в западном направлении и через боковую дверь вышли на мощеную дорожку, тянувшуюся с юга на север – от небольшого зала с пристройками к белому каменному экрану, заслонявшему собой дверь в маленький домик.

– Здесь живет твоя старшая сестра Фэнцзе, – объяснила госпожа Ван. – Если тебе что-нибудь понадобится, обращайся только к ней.

У ворот дворика стояли несколько мальчиков-слуг в возрасте, когда начинают отпускать волосы[37] и собирают их в пучок на макушке.

Госпожа Ван и Дайюй миновали проходной зал, прошли во внутренний дворик, где были покои матушки Цзя, и через заднюю дверь вошли в дом. Едва появилась госпожа Ван, как служанки сразу же принялись расставлять столы и стулья.

Вдова Цзя Чжу, госпожа Ли Вань, подала кубки. Фэнцзе разложила палочки для еды, и тогда госпожа Ван внесла суп. Матушка Цзя сидела на тахте, справа и слева от нее стояло по два стула. Фэнцзе подвела Дайюй к первому стулу слева, но Дайюй смутилась и ни за что не хотела садиться.

– Не стесняйся, – подбодрила ее улыбкой матушка Цзя, – твоя тетя и жены старших братьев едят в другом доме, а ты у нас гостья и по праву должна занять это место.

Лишь тогда Дайюй села. С дозволения старой госпожи села и госпожа Ван, а за нею Инчунь и обе ее сестры – каждая на свой стул. Инчунь на первый справа, Таньчунь – на второй слева, Сичунь – на второй справа. Возле них встали служанки с мухогонками, полоскательницами и полотенцами. У стола распоряжались Ли Вань и Фэнцзе.

В прихожей тоже стояли служанки – молодые и постарше, но даже легкий кашель не нарушал тишины.

После ужина служанки подали чай. Дома мать не разрешала Дайюй пить чай сразу после еды, чтобы не расстроить желудок. Здесь все было иначе, но приходилось подчиняться. Едва Дайюй взяла чашку с чаем, как служанка поднесла ей полоскательницу, оказывается, чаем надо было прополоскать рот. Потом все вымыли руки, и снова был подан чай, но уже не для полосканья.

– Вы все идите, – проговорила матушка Цзя, обращаясь ко взрослым, – а мы побеседуем.

Госпожа Ван поднялась, произнесла приличия ради несколько фраз и вышла вместе с Ли Вань и Фэнцзе.

Матушка Цзя спросила Дайюй, какие книги она читала.

– Недавно прочла «Четверокнижие»[38], – ответила Дайюй. Дайюй в свою очередь спросила, какие книги прочли ее двоюродные сестры.

– Где уж им! – махнула рукой матушка Цзя. – Они и выучили-то всего несколько иероглифов!

В это время снаружи послышались шаги, вошла служанка и доложила, что вернулся Баоюй.

«Этот Баоюй наверняка слабый и невзрачный на вид…» – подумала Дайюй.

Но, обернувшись к двери, увидела стройного юношу; узел его волос был схвачен колпачком из червонного золота, инкрустированным драгоценными камнями; лоб чуть ли не до самых бровей скрывала повязка с изображением двух драконов, играющих жемчужиной. Одет он был в темно-красный парчовый халат с узкими рукавами и вышитым золотой и серебряной нитью узором из бабочек, порхающих среди цветов, перехваченный в талии вытканным цветами поясом с длинной бахромой в виде колосьев; поверх халата – темно-синяя кофта из японского атласа, с темно-синими, чуть поблескивающими цветами, собранными в восемь кругов, а внизу украшенная рядом кистей; на ногах черные атласные сапожки на белой подошве.

Лицо юноши было прекрасно, как светлая луна в середине осени, и свежестью не уступало распустившемуся весенним утром цветку; волосы на висках гладкие, ровные, будто подстриженные, брови – густые, черные, словно подведенные тушью, нос прямой, глаза чистые и прозрачные, как воды Хуанхэ осенью. Казалось, даже в минуты гнева он улыбается, во взгляде сквозила нежность. Шею украшало сверкающее ожерелье с подвесками из золотых драконов и великолепная яшма на сплетенной из разноцветных ниток тесьме.

Дайюй вздрогнула: «Мне так знакомо лицо этого юноши! Где я могла его видеть?»

Баоюй справился о здоровье[39] матушки Цзя, а та сказала:

– Навести мать и возвращайся!

Вскоре он возвратился, но выглядел уже по-другому. Волосы были заплетены в тонкие косички с узенькими красными ленточками на концах и собраны на макушке в одну толстую, блестевшую, как лак, косу, украшенную четырьмя круглыми жемчужинами и драгоценными камнями, оправленными в золото. Шелковая куртка с цветами по серебристо-красному полю, штаны из зеленого сатина с узором, черные чулки с парчовой каймой и красные туфли на толстой подошве; на шее та же драгоценная яшма и ожерелье, а еще ладанка с именем и амулеты. Лицо Баоюя было до того белым, что казалось напудренным, губы – словно накрашены помадой, взор нежный, ласковый, на устах улыбка. Все изящество, которым может наградить природа, воплотилось в изгибе его бровей; все чувства, свойственные живому существу, светились в уголках глаз. В общем, он был необыкновенно хорош собой, но кто знает, что скрывалось за этой безупречной внешностью.

Потомки сложили о нем два стихотворения на мотив «Луна над Сицзяном», очень точно определив его нрав:

Печаль беспричинна. Досада внезапная – тоже. Порою похоже, что глуп он, весьма неотесан. Он скромен и собран и кажется даже пригожим. И все же для высшего света манерами прост он…

Прослыл бесталанным, на службе считался профаном, Упрямым и глупым, к премудростям книг неучтивым, В поступках – нелепым, характером – вздорным и странным, — Молва такова, — но внимать ли молве злоречивой?

И далее:

В богатстве и знатности к делу не знал вдохновенья, В нужде и мытарствах нестойким прослыл и капризным. Как жаль, что впустую, зазря растранжирил он время . И не оправдал ожиданий семьи и отчизны!

Среди бесполезных он главный во всей Поднебесной, Из чад нерадивых сейчас, как и прежде, он – первый! Богатые юноши! Отроки в платье прелестном! Примером для вас да не будет сей образ прескверный![40]

Между тем матушка Цзя встретила Баоюя с улыбкой и спросила:

– Зачем ты переодевался? Прежде надо было поздороваться с гостьей! Познакомься! Это твоя двоюродная сестрица!

Баоюй обернулся и в хрупкой, прелестной девочке сразу признал дочь тетки Линь. Он подошел, поклонился и, вернувшись на свое место, стал внимательно разглядывать Дайюй. Она показалась ему необыкновенной, совсем не похожей на других девочек. Поистине:

Тревога ли сокрыта в подернутых дымкой бровях? О нет, не тревога. Скорее – сама безмятежность. Не проблеск ли радости в чувственных этих очах? Не радость, увы. А скорее – печальная нежность.

…И словно рождается в ямочках щек та грусть, что ее существом овладела, И кажется: прелесть исходит, как свет, из этого хрупкого, нежного тела…

Падают, падают слезы — слеза за слезой. Как миловидна! Вздыхает о чем-то пугливо! Словно склонился красивый цветок над водой, Словно при ветре колышется гибкая ива. Сердцем открытым Би Ганя[41] достойна она, Даже Си Ши[42] не была так нежна и красива!

– Я уже когда-то видел сестрицу, – произнес Баоюй.

– Не выдумывай! – одернула его матушка Цзя. – Где ты мог ее видеть?

– Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, мы знакомы давно и будто встретились после долгой разлуки.

– Ладно, ладно! – махнула рукой матушка Цзя. – Это значит, вы с ней скоро подружитесь.

Баоюй пересел поближе к Дайюй, еще раз окинул ее пристальным взглядом и спросил:

– Ты училась, сестрица?

– Очень мало, – отвечала Дайюй. – Всего год, успела выучить лишь несколько иероглифов.

– Как твое имя?

Дайюй ответила.

– А второе?

– Второго нет.

Баоюй смеясь сказал:

– Сейчас я придумаю. Давай назовем тебя Чернобровка. Очень красивое имя!

– Но оно никак не связано с первым, – вмешалась в разговор Таньчунь, которая тоже была здесь.

– В книге «Описание людей древности и современности», которую я недавно прочел, говорится, что в западных странах есть камень «дай», заменяющий краску для бровей, – сказал Баоюй. – А у сестрицы брови тоненькие, словно подведенные. Чем же ей не подходит это имя?

– Опять придумываешь? – засмеялась Таньчунь.

– Так ведь все придумано, кроме «Четверокнижия», – заметил Баоюй и обратился к Дайюй: – У тебя есть яшма?

Никто ничего не понял. Но Дайюй сразу сообразила: «Он спросил, потому что яшма есть у него», и ответила:

– Нет, у меня нет яшмы. Да и у кого она есть?

Едва она произнесла эти слова, как Баоюй, словно безумный, сорвал с шеи яшму, швырнул на пол и стал кричать:

– Подумаешь, редкость! Только и слышно: яшма, яшма. А обо мне не вспоминают! Очень нужна мне эта дрянь!

– У сестрицы тоже была яшма, – прикрикнула на него матушка Цзя, – но ее мать, когда умерла, унесла яшму с собой, как бы в память о дочери. Сестрица положила в гроб все любимые вещи матери, и теперь твоя умершая тетя, глядя на яшму, будет вспоминать дочь. Дайюй не хотела хвалиться, потому и сказала, что у нее нет яшмы. Надень яшму и не безобразничай, а то, как бы мать не узнала!

Матушка Цзя взяла яшму из рук служанки и надела Баоюю на шею. Юноша сразу притих.

Пришла кормилица и спросила, где будет жить барышня.

– Переселите Баоюя в мой флигель, в теплую комнату, – ответила матушка Цзя, – зиму барышня проживет под голубым пологом, а весной мы подыщем ей другое место.

– Дорогая бабушка! – сказал Баоюй. – Зачем же вас беспокоить? Я могу спать на кровати за пологом. Мне там будет удобно.

– Ладно, – подумав немного, согласилась матушка Цзя и распорядилась, чтобы за Дайюй и Баоюем постоянно присматривали мамки и служанки, а остальная прислуга дежурила бы по ночам в прихожей. Фэнцзе приказала натянуть там светло-коричневый полог, перенести атласный матрац, парчовое одеяло, словом, все, что необходимо.

С Дайюй приехали всего две служанки: кормилица мамка Ван и десятилетняя Сюэянь. Сюэянь была слишком мала, мамка Ван чересчур стара, поэтому матушка Цзя отдала внучке еще свою служанку Ингэ. Кроме того, в услужении у Дайюй, как и у Инчунь, не считая кормилицы, четырех мамок и двух служанок, ведавших ее гардеробом, украшениями, а также умываньем, были еще четыре или пять девочек, они мели пол и выполняли самые разнообразные поручения.

Мамка Ван и Ингэ прислуживали Дайюй под голубым пологом[43], а нянька Ли, кормилица Баоюя, и старшая служанка Сижэнь прислуживали Баоюю.

Сижэнь, собственно, была в услужении у матушки Цзя, и настоящее ее имя было Хуа Жуйчжу. Но матушка Цзя обожала Баоюя и отдала добрую и преданную Жуйчжу внуку, опасаясь, что другие служанки не смогут ему угодить. «Хуа» – значит «цветок». В одном из стихотворений встречается строка: «Ароматом цветок привлекает людей…» Баоюй прочел это стихотворение и с позволения матушки Цзя стал звать служанку Сижэнь – Привлекающая людей.

Сижэнь была предана Баоюю так же, как и матушке Цзя, когда ей прислуживала. Все ее мысли были заняты этим избалованным мальчиком. Она постоянно усовещивала его и искренне огорчалась, если Баоюй не слушался. И вот вечером, когда Баоюй и мамка Ли уснули, а Дайюй и Ингэ все еще бодрствовали, Сижэнь сняла с себя украшения и бесшумно вошла в комнату Дайюй.

– Барышня, почему вы до сих пор не легли?

– Садись, пожалуйста, сестрица! – любезно предложила Дайюй.

– Барышня очень огорчена, – сказала Ингэ. – Плачет и говорит: «Не успела приехать и уже расстроила брата. А если бы он разбил свою яшму? Разве не я была бы виновата?!» Насилу я ее успокоила.

– Не убивайтесь, барышня, – проговорила Сижэнь. – Вы не то еще увидите! Но стоит ли из-за пустяков огорчаться? Не принимайте все близко к сердцу!

– Я запомню то, что вы мне сказали, сестры, – отозвалась Дайюй.

Они поговорили еще немного и разошлись.

На следующее утро Дайюй, навестив матушку Цзя, пришла к госпоже Ван. Госпожа Ван и Фэнцзе только что прочли письмо из Цзиньлина и о чем-то шептались с женщинами, приехавшими от старшего брата госпожи Ван.

Дайюй ничего не поняла, но Таньчунь и ее сестры знали, что речь идет о Сюэ Пане, старшем сыне тетушки Сюэ, жившем в Цзиньлине. Недавно он совершил убийство и думал, что это сойдет ему с рук – ведь он был из богатой и знатной семьи. Однако дело разбиралось в суде области Интяньфу, его дяде, Ван Цзытэну, сообщили об этом в письме. Вот он и решил предупредить госпожу Ван, а также написал, что ее сестра с детьми едет в столицу.

Чем окончилось это дело, вы узнаете из следующей главы.

pagebreak}

Глава четвертая

Юноша с несчастной судьбой встречает девушку с несчастной судьбой; Послушник из храма Хулумяо помогает решить трудное дело

Итак, Дайюй и ее сестры пришли к госпоже Ван как раз, когда она беседовала с женщинами, присланными женой ее старшего брата. Речь шла о том, что на ее племянника Сюэ Паня подали в суд, обвиняя его в убийстве. И поскольку госпожа Ван была занята, сестры отправились к Ли Вань, вдове покойного Цзя Чжу. Он умер совсем еще молодым, оставив после себя сына Цзя Ланя, которому исполнилось нынче пять лет, и он уже начал ходить в школу.

Ли Вань была дочерью Ли Шоучжуна, известного чиновника из Цзиньлина. Когда-то он занимал должность Ведающего возлиянием вина[44] в государственном училище Гоцзыцзянь. Одно время в их роду было принято давать образование и мужчинам, и женщинам. Но Ли Шоучжун принадлежал к тому поколению, когда женщин перестали учить по принципу: «Чем меньше девушка образованна, тем больше в ней добродетелей». Поэтому Ли Вань прочла лишь «Четверокнижие для девушек» и «Жизнеописание знаменитых женщин», кое-как выучила иероглифы и знала несколько имен мудрых и добродетельных женщин прежних династий. Главным ее занятием были шитье и рукоделие. Поэтому имя ей дали Вань – Белый шелк, а прозвище Гунцай – Искусная швея.

Рано овдовев, Ли Вань, хотя жила в довольстве и роскоши, так исхудала, что была похожа на засохшее дерево, и ничто на свете ее не интересовало. Всю себя она посвятила воспитанию сына и служению родителям покойного мужа, а на досуге вместе со служанками занималась вышиванием или читала вслух.

Дайюй была в доме гостьей, но сестры относились к ней как к родной. Единственное, что беспокоило девочку, – это ее престарелый отец.

Но оставим пока Дайюй и вернемся к Цзя Юйцуню. Вы уже знаете, что он получил назначение в Интяньфу и отправился к месту службы. Едва он вступил в должность, как в суд пришла жалоба: две семьи затеяли тяжбу из-за служанки и дело дошло до убийства. Цзя Юйцунь распорядился немедленно доставить к нему на допрос истца.

– Убит мой хозяин, – сказал истец. – Он купил девочку, как потом выяснилось, у торговца живым товаром. Деньги мы заплатили, но хозяин решил дождаться счастливого дня, чтобы ввести девочку в дом. А торговец тем временем успел ее перепродать в семью Сюэ, которая славится своей жестокостью и к тому же весьма влиятельна. Когда мы пришли заявить свои права на девочку, толпа здоровенных слуг набросилась на моего хозяина и так его избила, что он вскоре умер. Убийцы скрылись бесследно, и хозяин их тоже. Осталось всего несколько человек, никак не причастных к делу. Я подавал жалобу за жалобой, но прошел год, а делом этим никто не занялся. Прошу вас, почтеннейший, сделайте милость, арестуйте злодеев, и я до конца дней своих буду помнить ваше благодеяние!

– Как же так? – вскричал Цзя Юйцунь. – Убили человека и сбежали! Неужели ни один не задержан?

Он не мешкая распорядился выдать судебным исполнителям верительную бирку на арест всех родичей убийцы, взять их под стражу и учинить допрос под пыткой. Но тут вдруг Цзя Юйцунь заметил, что привратник, бывший тут же, делает ему знаки глазами.

Цзя Юйцунь покинул зал, прошел в потайную комнату и отпустил слуг, оставив только привратника. Тот справился о здоровье Цзя Юйцуня и промолвил с улыбкой:

– Прошло почти девять лет с той поры, как вы стали подниматься по служебной лестнице, господин! Вряд ли вы меня помните.

– Лицо твое мне как будто знакомо, – сказал Цзя Юйцунь. – Где мы с тобой виделись?

– Неужели, господин, вы забыли родные места? Храм Хулумяо, где жили девять лет назад?

Только сейчас у Цзя Юйцуня всплыли в памяти события тех дней и маленький послушник из храма Хулумяо. После пожара, оставшись без крова, он стал думать, как бы без особого труда заработать себе на пропитание, и когда стало невмоготу терпеть холод и стужу во дворе, под открытым небом, отпустил себе волосы и поступил привратником в ямынь. Цзя Юйцунь ни за что не узнал бы в привратнике того самого послушника.

– Вот оно что! – воскликнул Цзя Юйцунь, беря привратника за руку.

– Оказывается, мы старые друзья!

Цзя Юйцуню долго пришлось уговаривать привратника сесть. – Не стесняйся! Ведь ты был моим другом в дни бедствий и нужды. Мы здесь одни, помещение не служебное. Садись же!

Когда наконец привратник сел на краешек стула, Цзя Юйцунь спросил: – Ты хотел что-то сказать? Я заметил, как ты делал мне знаки глазами.

– Неужели у вас нет «Охранной памятки чиновника» для этой провинции? – в свою очередь спросил привратник.

– Охранной памятки? – удивился Цзя Юйцунь. – А что это такое?– Это список имен и фамилий наиболее влиятельных и богатых семей, – объяснил привратник. – Его должен иметь каждый чиновник в провинции. С этими богачами лучше не связываться. Мало того, что отстранят от должности, лишат звания, так ведь и за жизнь нельзя поручиться. Недаром этот список называют «Охранной памяткой». А о семье Сюэ и говорить не приходится. Дело, о котором шла речь, – простое. Но прежние начальники дрожали за свое место и готовы были поступиться и долгом и честью.

Привратник достал из сумки переписанную им «Охранную памятку чиновника» и протянул Цзя Юйцуню. Тот пробежал ее глазами: это были всего лишь пословицы и поговорки, сложенные в народе о самых могущественных и именитых семьях:

Дом Цзя богатством знаменит, которому нет счета, Нефрит под стать его дворцам, а золото – воротам[45].

…Да будь хотя б дворец Эфан[45] с размахом многоверстным, — Цзиньлинских Ши обширный клан вместить не удалось бы!

…Когда в Восточном море нет Царю Драконов ложа[47], Цзиньлинское семейство Ван найти его поможет…

Имущество семьи Сюэ с обильным снегом схоже:[48] Там жемчуг – то же, что песок, И ценят золота кусок Железа не дороже!

Не успел Цзя Юйцунь дочитать, как послышался голос:

– Почтенный господин Ван прибыл с поклоном.

Цзя Юйцунь торопливо привел в порядок одежду и головной убор и вышел навстречу гостю. Вернулся он довольно скоро и продолжил разговор с привратником.

– Все четыре семьи, которые значатся в памятке, связаны родственными узами, – рассказывал привратник, – и позор и слезы – все у них общее. Обвиняемый в убийстве Сюэ как раз выходец из семьи, о которой сказано: «Имущество семьи Сюэ с обильным снегом схоже». Он пользуется не только поддержкой трех остальных семей, у него полно родственников и друзей в столице, да и в других местах. Кого же вы, почтенный господин начальник, намерены арестовать?

– Выходит, решить это дело невозможно? – выслушав привратника, спросил Цзя Юйцунь. – Надеюсь, тебе известно, в каком направлении скрылись убийцы?

– Не стану обманывать вас, господин, – признался привратник, – мне известно, куда скрылись убийцы, мало того, я знаю торговца живым товаром, да и с убитым был хорошо знаком. Если позволите, я все подробно расскажу. Убитого звали Фэн Юань, он был единственным сыном мелкого деревенского чиновника. Родители его рано умерли, оставив ему небольшое наследство. Юноше было лет восемнадцать – девятнадцать, он занимался мужеложеством и не терпел женщин. А тут вдруг ему приглянулась девочка.

Встреча с ней, видимо, была послана ему за грехи в прежней жизни. Он сразу же купил ее, решив сделать своей наложницей. Причем, поклялся никогда больше не предаваться пороку и не брать в дом никаких других женщин. Намерения у него были весьма серьезные, потому он и ждал счастливого дня. Кто мог подумать, что торговец перепродаст девочку в семью Сюэ?

Получив деньги, он уже собрался было бежать, но оба покупателя поймали его и избили до полусмерти. Ни один из них не желал брать деньги обратно, каждый требовал девочку. Тогда Сюэ кликнул слуг, и те так избили господина Фэн Юаня, что живого места на нем не осталось. Через три дня он умер у себя дома.

А Сюэ Пань выбрал счастливый день и вместе с семьей уехал в столицу, куда давно собирался. Уехал, а не сбежал, и девочку с собой прихватил. Убить человека – пустяк для него. Слуги и братья всегда все уладят. Впрочем, хватит об этом. А знаете ли вы, господин, кто та девочка, которую продали?

– Откуда мне знать? – удивился Цзя Юйцунь.

Привратник усмехнулся: – Она дочь господина Чжэнь Шииня, того, что жил возле храма Хулумяо, и ее детское имя – Инлянь. Когда-то ее отец вас облагодетельствовал.

– Так вот это кто! – вскричал пораженный Цзя Юйцунь. – Я слышал, ее похитили в пятилетнем возрасте. Почему же всего год назад продали?

– Торговцы живым товаром обычно крадут малолетних, держат их лет до двенадцати – тринадцати, а затем увозят в другие места и там продают. Маленькая Инлянь часто приходила в наш храм поиграть, поэтому мы все хорошо ее знали. Теперь она выросла, похорошела, но не очень изменилась, я сразу ее узнал. К тому же между бровями у нее родинка величиной с рисинку.

Торговец снимал комнату в моем доме, и как только он отлучался, я заводил разговор с Инлянь. Она была до того запугана, что лишнее слово боялась сказать и все твердила, будто торговец – ее отец, ему надо уплатить долг и он вынужден ее продать. Как ни улещал я ее, чтобы узнать правду, она со слезами говорила: «Я не помню, что со мной было в детстве!» В общем, сомнений тут быть не может.

И вот в один прекрасный день ее увидел Фэн Юань и сразу купил. На вырученные деньги торговец напился, а Инлянь облегченно вздохнула: «Наступил день искупления моих грехов!» Но, узнав, что только через три дня ей предстоит перейти в новый дом, девочка загрустила. Моя жена, когда торговец ушел, стала ее утешать: «Господин Фэн Юань ждет счастливого дня, чтобы ввести тебя к себе в дом, значит, берет тебя не в качестве служанки. Человек он состоятельный, не повеса; прежде он и смотреть не хотел на женщин, а за тебя вон сколько заплатил, так что не бойся! Денька два-три потерпи».

Постепенно девочка успокоилась: теперь, по крайней мере, у нее будет постоянное пристанище. Но чего только не случается в Поднебесной! На следующий день торговец еще раз продал ее, и не кому-нибудь, а семье Сюэ. Этому Сюэ Паню, прозванному Деспотом-сумасбродом. Такого второго в Поднебесной не сыщешь, деньгами швыряется, словно песком. Подумать только! Погубил человека и, как ни в чем не бывало, уехал! О судьбе девочки мне ничего не известно. Бедняга Фэн Юань! И денег лишился, и жизни!

– Так и должно было случиться, – вздохнул Цзя Юйцунь. – Это возмездие за грехи в прежней жизни! Почему Фэн Юаню приглянулась именно Инлянь? Да потому что и она несколько лет страдала от жестокости торговца, пока перед нею не открылся путь к покою и счастью. Инлянь добрая, и как было бы замечательно, если бы они соединились! И вдруг на тебе, такая история! Что и говорить!

Семья Сюэ и богаче, и знатнее семьи Фэн, но Сюэ Пань распутник, наложниц у него хоть отбавляй, и, уж конечно, он не стал бы хранить верность одной женщине, как Фэн Юань. Поистине так предопределено судьбой: несчастный юноша встретился с такой же несчастной девушкой. Впрочем, хватит болтать, надо подумать, как решить это дело!

– Помню, что вы были человеком мудрым и решительным, – заметил привратник. – Куда же девалась ваша смелость? Я слышал, господин, что эту должность вы получили благодаря могуществу домов Цзя и Ван. Сюэ Пань же состоит в родстве с домом Цзя. Так почему бы вам, как говорится, не пустить лодку по течению? Так вы и семью Цзя отблагодарите за услугу, и сами не пострадаете! К тому же это поможет вам завязать более близкие отношения с семьями Цзя и Ван.

– Пожалуй, ты прав! – согласился Цзя Юйцунь. – Но ведь речь идет об убийстве! Должность мне пожаловал сам государь, и мой долг сделать все, чтобы отблагодарить его за милость. Так смею ли я нарушить закон корысти ради?!

Привратник холодно усмехнулся.

– Все это верно, – заметил он, – но в наше время так рассуждать нельзя! Разве вам не известно изречение древних: «Великому мужу надлежит поступать, как велит время»? Или еще: «Тот достиг совершенства, кто умеет обрести счастье и избежать беды». А то ведь может случиться, что вы не только не послужите государю, но еще и жизни лишитесь. Надо трижды обдумать, прежде чем решить.

– Как же, по-твоему, мне поступить? – опустив голову, в раздумье спросил Цзя Юйцунь.

– Могу дать вам хороший совет, – ответил привратник. – Завтра, когда будете разбирать дело, полистайте с грозным видом бумаги и выдайте верительную бирку на арест убийц. Тех, разумеется, не поймают. Тогда по настоянию истца вы распорядитесь привести на допрос кого-нибудь из семьи Сюэ, в том числе и нескольких слуг. Я уговорю их сказать, что Сюэ Пань тяжело заболел и умер, это могут подтвердить все его родственники, а также местные власти.

Тогда вы поставите в зале жертвенник, будто для того, чтобы посоветоваться с духами[49], а стражникам и всем собравшимся в зале велите наблюдать за происходящим. Потом во всеуслышание объявите: «Духи сказали, что Фэн Юань и Сюэ Пань еще в прежних рождениях между собой враждовали. Так что случившееся предопределено судьбой. Фэн Юань и после смерти преследовал Сюэ Паня, наслал на него хворь, и тот умер. Виновник всех бед – торговец живым товаром, его и следует наказать, остальные же к делу непричастны…» И все в таком духе.

Торговца я тоже беру на себя – отпираться не станет. И тогда все само собою решится. Семья Сюэ – богачи, пусть заплатят штраф в пятьсот, а то и в тысячу лянов, чтобы покрыть расходы на погребение убитого. Ведь родичи Фэн Юаня люди маленькие и подняли шум главным образом из-за денег. Дайте им деньги – сразу умолкнут. Ну что, годится мой план?

– Нет, не годится, – ответил Цзя Юйцунь. – Впрочем, я подумаю, а пока держи язык за зубами.

На том и порешили.

На следующий день Цзя Юйцунь явился в присутствие, чтобы учинить допрос обвиняемым. Привратник оказался прав. Семья Фэн и в самом деле была не из высокопоставленных и хотела лишь получить сумму, истраченную на похороны. Члены семьи Сюэ, пользуясь своим положением, дали ложные показания, а Цзя Юйцунь, видя, что правды здесь не добьешься, махнул на все рукой и вынес решение в обход закона – родичи Фэн Юаня получили деньги и успокоились. Тогда Цзя Юйцунь написал письма Цзя Чжэну и генерал-губернатору столицы Ван Цзытэну, в которых сообщал, что дело их племянника закрыто, и они могут больше не тревожиться.

Привратника же Цзя Юйцунь отослал подальше от этих мест, придравшись к какой-то его провинности, а то, чего доброго, проболтается, что Цзя Юйцунь когда-то жил в нищете. На том все и кончилось.

Но оставим пока Цзя Юйцуня и вернемся к Сюэ Паню.

Сюэ Пань был уроженцем Цзиньлина и принадлежал к потомственной чиновничьей семье. Он рано лишился отца, и мать, жалея единственного сына, избаловала его. Так он и вырос никчемным человеком. Семья владела огромным состоянием и вдобавок получала деньги из казны.

Грубый и заносчивый, Сюэ Пань к тому же был расточителен. В школе ему удалось с грехом пополам выучить несколько иероглифов; он увлекался петушиными боями, скачками, бродил по горам, любовался пейзажами и никаким делом не занимался. Благодаря заслугам деда он числился в списках купцов – поставщиков императорского дворца, но о торговле не имел ни малейшего представления, и за него все делали приказчики и служащие.

Матери Сюэ Паня – урожденной Ван – было под пятьдесят. Она приходилась сестрой Ван Цзытэну, генерал-губернатору столицы, и госпоже Ван, жене Цзя Чжэна из дома Жунго. Была у нее еще дочь Баочай, на год младше Сюэ Паня, красивая и цветущая, с изысканными манерами.

Отец обожал Баочай, разрешал ей учиться, читать книги, она была намного понятливее и умнее брата. После смерти отца Баочай пришлось оставить ученье и заняться хозяйственными делами, чтобы хоть как-то облегчить участь матери – Сюэ Пань ничего не хотел знать.

В последнее время государь проявлял особый интерес к наукам. Он окружил себя людьми учеными и талантливыми и щедро осыпал их милостями; дочери знатных сановников должны были лично являться ко двору. Из них выбирали государю жен и наложниц, а наиболее талантливых зачисляли в свиту императорских дочерей, чтобы они вместе учились.

После смерти Сюэ-старшего торговые дела Сюэ Паня в столице расстроились: главный управляющий и приказчики из провинциальных торговых контор, пользуясь молодостью и неопытностью Сюэ Паня, обманывали его без зазрения совести.

Сюэ Пань давно собирался в столицу, это поистине благодатное место, о котором он столько слышал: надо было представить младшую сестру ко двору, навестить родственников, а также побывать в ведомстве, рассчитаться по старым счетам и получить новые заказы. Впрочем, все это было предлогом. Просто Сюэ Паню хотелось побывать в столице, посмотреть, что там за нравы. Он прикинул, сколько нужно взять денег на дорогу, приготовил для друзей и родственников подарки – всякие редкостные вещицы местной выделки – и уже выбрал счастливый день для отъезда, как вдруг ему подвернулся торговец живым товаром – он продавал Инлянь.

Сюэ Паню приглянулась эта девочка с необычной внешностью, и он купил ее с тем, чтобы в будущем сделать своей наложницей. И вдруг какой-то Фэн Юань вздумал отнять у него Инлянь. Сюэ Пань знал, что ему все сходит с рук, и велел слугам хорошенько отдубасить Фэн Юаня. А немного спустя перепоручил все дела преданным ему людям и с матерью и сестрой отправился в путь.

Убийство, а затем суд были для Сюэ Паня всего лишь забавой. «Потрачусь немного, – говорил он себе, – и все обойдется».

Неизвестно, сколько дней провел он в пути, но незадолго до приезда в столицу узнал, что Ван Цзытэн, его дядя, назначен инспектором девяти провинций и получил высочайшее повеление проверить состояние дел на окраинах.

Сюэ Пань обрадовался: «По крайней мере кутну в свое удовольствие. Не буду под надзором дяди. Ну разве не милостиво ко мне небо?!» И он обратился к матери:

– Вот уже десять лет наши дома в столице пустуют и, возможно, прислуга тайком от нас сдает их внаем. Надо бы отправить туда людей, чтобы дома привели в порядок.

– Пожалуй, не стоит, – возразила мать. – Мы едем навестить родных и друзей. Остановимся либо у твоего дяди, либо в семье твоей тетки. Дома у них просторные, места хватит. Поживем немного, а тем временем слуги приведут в порядок наши дома.

– Дядя уезжает, – сказал Сюэ Пань, – его собирают в дорогу. В доме суматоха. Не стесним ли мы их?

– Остановимся тогда в семье тетки. Они нам обрадуются. Сколько лет приглашают! И, конечно, будут удивлены, если мы поспешим привести в порядок наши дома! Я понимаю, тебе хочется жить свободно, ни от кого не зависеть, так ведь удобней. В общем, поступай, как знаешь. А я побуду с тетей и сестрами – ведь мы давно не виделись. Баочай возьму с собой. Не возражаешь?

Сюэ Пань не стал спорить с матерью и согласился ехать во дворец Жунго.

Госпожа Ван уже знала, что дело Сюэ Паня разбиралось в суде, что все обошлось благодаря стараниям Цзя Юйцуня, и успокоилась. Одно ее печалило – отъезд брата. Теперь у нее в столице останется совсем мало близких родственников.

Но тут ей неожиданно сообщили:

– Пожаловала ваша сестра с сыном и дочерью. Их коляски уже у ворот.

Обрадованная госпожа Ван в сопровождении служанок поспешила в гостиную встретить дорогую гостью. Сестры долго изливали друг другу душу, но не о том сейчас речь. Из гостиной госпожа Ван повела сестру поклониться матушке Цзя и поднести подарки. Повидалась госпожа Сюэ и с остальными членами семьи, затем было устроено угощение.

Сюэ Пань пошел засвидетельствовать свое почтение Цзя Чжэну, Цзя Ляню, Цзя Шэ и Цзя Чжэню.

Цзя Чжэн велел передать госпоже Ван, чтобы поселила сестру с сыном и дочерью во дворе Грушевого аромата – в доме из десяти покоев. А то, как бы Сюэ Пань по молодости лет не натворил глупостей, если будет жить где-нибудь на стороне. Госпоже Ван самой хотелось оставить гостей у себя, да и старая госпожа прислала служанку сказать о том же.

Тетушка Сюэ была рада пожить со своими родственниками, по крайней мере сын будет под присмотром, а то ведь неизвестно, чего ждать от этого сумасброда. Она охотно приняла приглашение госпожи Ван, а затем сказала ей доверительно:

– Мы могли бы пожить у вас и подольше, если бы вы не тратились на наше содержание.

Госпожа Ван, не желая стеснять гостей, ответила, что они могут поступать по собственному усмотрению. Итак, госпожа Сюэ с дочерью поселились во дворе Грушевого аромата.

Там провел последние годы жизни Жунго-гун. Дом состоял из гостиной и внутренних покоев. Ворота выходили прямо на улицу. Через небольшую калитку в юго-западном углу двора можно было попасть в узенький переулок, а оттуда на восточный двор главного дома, где жила госпожа Ван.

По вечерам или после обеда тетушка Сюэ приходила побеседовать с матушкой Цзя либо госпожой Ван. Баочай целые дни проводила в обществе Дайюй, Инчунь и остальных сестер. Они читали, играли в шахматы или же занимались вышиванием и радовались, что могут побыть вместе.

Только Сюэ Паню не нравилось жить под надзором дяди. Но мать и слышать не хотела о том, чтобы переселяться, тем более что родственники были так внимательны к ним и заботливы. Пришлось Сюэ Паню смириться, однако он не оставил мысли переехать в собственный дом и послал туда людей наводить порядок.

Не прошло и месяца, как Сюэ Пань успел сдружиться со всеми молодыми бездельниками и шалопаями рода Цзя. Они пили вино, любовались цветами, затем принялись за азартные игры и завели шашни с продажными женщинами.

Говорили, что Цзя Чжэн хорошо воспитывает сыновей и поддерживает порядок в доме, но ведь за каждым не уследишь – семья была многочисленна. Главой в доме, собственно, был Цзя Чжэнь – старший внук Нинго-гуна, к которому по наследству перешла должность деда, он должен был заниматься всеми делами рода, но, легкомысленный и беспечный, Цзя Чжэнь запустил дела и целыми днями только читал или играл в шахматы.

Надобно сказать, что двор Грушевого аромата отделяли от главного дома два ряда строений, ворота там тоже были свои, как вы уже знаете, и Сюэ Пань мог приходить и уходить когда заблагорассудится; в общем, молодые бездельники предавались веселью и развлекались как хотели, так что в конце концов у Сюэ Паня пропала охота переезжать в собственный дом.

Если хотите узнать, что произошло дальше, прочтите следующую главу.

pagebreak}

Глава пятая

Душа Цзя Баоюя странствует по области Небесных грез; Феи поют арии из цикла «Сон в красном тереме»

Мы поведали вам в предыдущей главе о жизни семьи Сюэ во дворце Жунго и пока говорить больше о ней не будем.

Сейчас мы поведем речь о матушке Цзя и Линь Дайюй, поселившейся во дворце Жунго. Старая госпожа всем сердцем полюбила девочку, заботилась о ней, как о Баоюе, а к остальным внучкам Инчунь, Таньчунь и Сичунь охладела.

Дружба Баоюя с Дайюй была какой-то необычной, не детской. Они ни на минуту не разлучались, в одно и то же время ложились спать, слова и мысли их совпадали, – в общем, они были как иголка с ниткой. Но вот приехала Баочай. Она была постарше Дайюй, хороша собой, отличалась прямотой и откровенностью, и все единодушно решили, что Дайюй во многом ей уступает.

Баочай была великодушна, старалась со всеми ладить, не в пример гордой и замкнутой Дайюй, и служанки, даже самые маленькие, ее очень любили. Дайюй это не давало покоя, но Баочай ничего не замечала.

Баоюй, совсем еще юный, увлекающийся, с необузданным характером, ко всем братьям и сестрам относился одинаково, не делая различия между близкими и дальними. Живя в одном доме с Дайюй, он привязался к девочке, питал к ней симпатию большую, чем к другим сестрам, что могло вызвать всякие толки и привести к печальной развязке.

Однажды, по неизвестной причине, между Баоюем и Дайюй произошла размолвка. Дайюй сидела одна и горько плакала. Успокоилась она лишь, когда Баоюй попросил у нее прощения.

Как раз в эту пору в саду восточного дворца Нинго пышно расцвели цветы сливы, и жена Цзя Чжэня, госпожа Ю, решила устроить угощение и пригласить госпожу Цзя, госпожу Син, госпожу Ван и остальных полюбоваться цветами. Утром в сопровождении Цзя Жуна и его жены она приехала во дворец Жунго и сказала матушке Цзя, что на следующий день просит почтенную госпожу пожаловать к ней в сад Слияния ароматов погулять, развлечься, выпить вина и чаю. На празднество собрались самые близкие родственники из дворцов Нинго и Жунго, но там не произошло ничего примечательного, о чем стоило бы рассказывать.

Баоюй быстро устал и захотел спать. Матушка Цзя велела служанкам уговорить его отдохнуть немного, а затем вернуться. Но тут поспешила вмешаться жена Цзя Жуна, госпожа Цинь. Она с улыбкой обратилась к матушке Цзя:

– Для Баоюя у нас приготовлена комната. Так что не беспокойтесь, мы все устроим!

– Проводите второго дядю Баоюя! – велела она его мамкам и служанкам и пошла вперед.

Матушка Цзя считала госпожу Цинь верхом совершенства – прелестная, изящная, всегда ласковая, она нравилась матушке Цзя больше других жен ее внуков и правнуков, и сейчас, когда госпожа Цинь пообещала устроить Баоюя, матушка Цзя сразу успокоилась.

Служанки с Баоюем последовали за госпожой Цинь во внутренние покои. Едва войдя, Баоюй увидел прямо перед собой великолепную картину «Лю Сян пишет при горящем посохе», и ему почему-то стало не по себе. Рядом висели парные надписи:

Тот, кто в дела мирские проникает, — постиг сполна премудрости наук. Тот, кто в людские чувства углубился, — постиг сполна изысканности суть!

Баоюй пробежал их глазами и, не обратив ни малейшего внимания на роскошные покои и пышную постель, заявил:

– Пойдемте отсюда! Скорее!

– Уж если здесь вам не нравится, не знаю, куда и идти, – улыбнулась госпожа Цинь. – Может быть, в мою комнату?

Баоюй, смеясь, кивнул головой.

– Где это видано, чтобы дядя спал в комнате жены своего племянника? – запротестовала одна из мамок.

– Что тут особенного? – возразила госпожа Цинь. – Ведь дядя совсем еще мальчик! Он ровесник моему младшему брату, который приезжал в прошлом месяце. Только брат чуть повыше ростом…

– А почему я его не видел? – перебил ее Баоюй. – Приведите его ко мне!

Все рассмеялись, а госпожа Цинь сказала: – Как же его привести, если он живет в двадцати-тридцати ли отсюда? Вот когда он снова приедет, непременно вас познакомлю.

Разговаривая между собой, они вошли в спальню госпожи Цинь. У Баоюя в носу сразу защекотало от какого-то едва уловимого аромата, глаза стали слипаться, он почувствовал во всем теле сладостную истому.

– Как приятно пахнет! – воскликнул мальчик и огляделся. На стене висела картина Тан Боху «Весенний сон райской яблоньки», а по обе стороны от нее – парные надписи, принадлежавшие кисти Цинь Тайсюя:[50]

Коль на душе мороз и грусть лишает сна, Причиною тому – холодная весна. Коль благотворно хмель бодрит и плоть и кровь, Ищи источник там, где аромат вина!

На небольшом столике – драгоценное зеркало, некогда украшавшее зеркальные покои У Цзэтянь[51], рядом – золотое блюдо с фигуркой Чжао Фэйянь. На блюде – крупная айва, ее бросил некогда Ань Лушань в Тайчжэнь[52] и поранил ей грудь. На возвышении – роскошная кровать, на ней в давние времена во дворце Ханьчжан спала Шоучанская принцесса, над кроватью – жемчужный полог, вышитый принцессой Тунчан.

– Вот здесь мне нравится! – произнес Баоюй.

– В моей комнате, пожалуй, не отказались бы жить даже бессмертные духи! – рассмеялась в ответ госпожа Цинь.

Она откинула чистое, выстиранное когда-то самой Си Ши легкое шелковое одеяло, поправила мягкую подушку, которую прижимала когда-то к груди Хуннян[53].

Уложив Баоюя, мамки и няньки разошлись, остались только Сижэнь, Цинвэнь, Шэюэ и Цювэнь. Госпожа Цинь отправила девочек-служанок следить, чтобы под навес не забрались кошки и не наделали шума.

Едва смежив веки, Баоюй погрузился в сон, и во сне ему привиделась госпожа Цинь. Она шла далеко впереди. Баоюй устремился за ней и вдруг очутился в каком-то незнакомом ему месте: красная ограда, яшмовые ступени, деревья, прозрачный ручеек, а вокруг ни души – тишина и безмолвие.

«Как чудесно! Остаться бы тут навсегда! – подумал Баоюй. – Ни родителей, ни учителей!» Только было он размечтался, как из-за холма донеслась песня:

Цветы полетят вслед потоку, послушные року, Весенние грезы, как облако, – скоро растают. К вам, девы и юноши, эти относятся строки: Скажите, – нужна ли безрадостность эта мирская?

Баоюй прислушался – голос был девичий. Песня смолкла, и из-за склона вышла грациозная девушка, неземной красоты, среди смертных такую не встретишь. Об этом сложены стихи:

Ив стройный ряд она пересекла И только вышла из оранжереи, Как во дворе, где безмятежно шла, Вдруг птицы на деревьях зашумели…

…Тень то мелькнет, то повернет назад, А путь уже ведет по галерее, И, орхидей донесший аромат, Внезапный ветер рукава взлелеял…

Встревожив лотос, словно слышит он Каменьев драгоценных перезвон… Чернее тучи прядь волос густа. Улыбка-персик не весне ли рада? Не вишней ли цветут ее уста, А зубки — то ль не зернышки граната? И, как у Пряхи[54], талия нежна, Снежинкою взмывает к небу вьюжной, Здесь утка – зелень, лебедь – желтизна: Сиянье изумрудов, блеск жемчужный… То явится, то скроется в цветах, То вдруг сердита, то опять игрива, Над озером блуждая в небесах, Плывет, плывет по ветру горделиво. Стремясь друг к другу, брови-мотыльки О чем-то говорят, но не словами, А ножки, как у лотоса, легки, — Хотели б замереть, но ходят сами… Прозрачность льда и яшмовая гладь В ней воплотились, трепетной и нежной, И так прекрасен, надобно сказать, Узор цветистый на ее одежде! Нет средь избранниц мира таковой, Она – душистый холм, нефрит, каменья, Вся прелесть воплотилась в ней одной — Дракона взлет и феникса паренье! С чем простоту ее сравнить смогу? С весенней сливой, что еще в снегу. Столь чистый облик прежде видел где я? То – в инее осеннем орхидея! В спокойствии — кому сродни она? То – горная тишайшая сосна! Изяществом —поставлю с кем в сравненье? С широким прудомпри заре вечерней! В чем тонкость обольстительных манер? Дракон в болотных дебрях — ей пример! Как описать мне облик благородный? Он – свет луны над речкою холодной! Си Ши пред ней нашла в себе изъян, И потускнела, застыдясь, Ван Цян![55] Откуда родом? Из какого места? В наш грешный мир спустилась не с небес ли? …Когда бы, пир на небесах презрев, Она ушла из Яшмового Пруда[56], Свирель бы взять кто смог из юных дев? Ей равной и на небе нет покуда!

Баоюй бросился ей навстречу, низко поклонился и с улыбкой спросил:

– Откуда вы, божественная дева, и куда путь держите? Места эти мне совсем незнакомы, возьмите же меня с собой, умоляю вас!

– Я живу в небесной сфере, там, где не знают ненависти; в море, Орошающем печалью, – отвечала дева. – Я бессмертная фея Цзинхуань с горы Ниспосылающей весну, из страны Великой пустоты, из чертогов Струящих ароматы. Я определяю меру наказания за распутство, могу побуждать женщин в мире смертных роптать на судьбу, а мужчин – предаваться безумным страстям.

Недавно здесь собрались грешники, и я пришла посеять среди них семена взаимного влечения. Наша встреча с тобой не случайна. Мы находимся неподалеку от границы моих владений. Пойдем, если хочешь. Но у меня здесь нет ничего, кроме чашки чая бессив момент, когда кормилиц и служанок поблизости не было, сменила Баоюю белье.

– Добрая сестрица, – робко попросил Баоюй, – ты уж, пожалуйста, никому ничего не говори!мертия, нескольких кувшинов отменного вина, которое я сама приготовила, и девушек, обученных волшебным песням и танцам. Недавно они сложили двенадцать песен под названием «Сон в красном тереме».

При этих словах Баоюй задрожал от радости и нетерпения и, забыв о госпоже Цинь, поспешил за феей.

Неожиданно перед ним появилась широкая каменная арка, на арке, сделанная крупными иероглифами, надпись: «Страна Великой пустоты», а по обе стороны парные надписи:

Когда за правду выдается ложь, — тогда за ложь и правда выдается, Когда ничто трактуется как нечто, тогда и нечто – то же, что ничто!

Они миновали арку и очутились у дворцовых ворот, над которыми было начертано четыре иероглифа: «Небо страстей – море грехов», на столбах справа и слева – тоже парные надписи:

Толстый пласт у земли, и высок небосвод голубой[57], Чувства древние, новые страсти все еще не излиты. Жаль, не выплатить вам долг, оставленный ветром с луной[58], Оскорбленная дева и отрок, судьбою побитый.

«Все это верно, – подумал Баоюй, прочитав надписи. – Только не совсем понятно, что значит „чувства древние, новые страсти“ и „долг, оставленный ветром с луной“. Надо подумать».

Занятый своими мыслями, Баоюй и не почувствовал, что душу его переполняет какая-то волшебная сила.

Когда вошли в двухъярусные ворота, взору Баоюя предстали высившиеся справа и слева палаты, на каждой – доска с горизонтальными и вертикальными надписями… С первого взгляда их невозможно было прочесть, лишь некоторые Баоюй разобрал: «Палата безрассудных влечений», «Палата затаенных обид», «Палата утренних стонов», «Палата вечерних рыданий», «Палата весенних волнений», «Палата осенней скорби».

– Осмелюсь побеспокоить вас, божественная дева, – обратился Баоюй к фее. – Нельзя ли нам с вами пройтись по этим палатам?

– В этих палатах хранятся книги судеб всех девушек Поднебесной, – отвечала Цзинхуань, и тебе, простому смертному, не положено обо всем этом знать до срока.

Но Баоюй продолжал упрашивать фею. – Ладно, пусть будет по-твоему, – согласилась наконец Цзинхуань.

Не скрывая радости, Баоюй прочел надпись над входом «Палата несчастных судеб» и две парные вертикальные надписи по бокам:

Грусть осени, весенняя тоска, — в чем их причина, где у них исток? Цветок отрадный, нежный лик луны, — кого прельщает ваша красота?

Баоюй печально вздохнул. В зале, куда они вошли, стояло около десятка огромных опечатанных шкафов, и на каждом – ярлык с названием провинции. «А где же шкаф моей провинции?» —подумал Баоюй и тут заметил ярлык с такой надписью: «Главная книга судеб двенадцати головных шпилек из Цзиньлина».

– Что это значит? – спросил Баоюй у феи.

– Это значит, – отвечала фея, – что здесь записаны судьбы двенадцати самых благородных девушек твоей провинции. Потому и сказано «Главная книга».

– Я слышал, что Цзиньлин очень большой город, – заметил Баоюй, – почему же здесь говорится всего о двенадцати девушках? Ведь в одной нашей семье вместе со служанками их наберется несколько сот.

– Конечно, во всей провинции девушек много, – улыбнулась Цзинхуань, – но здесь записаны самые замечательные, в двух соседних шкафах – похуже, а остальные, ничем не примечательные, вообще не внесены в книги.

На одном из шкафов, о которых говорила фея, и в самом деле было написано: «Дополнительная книга к судьбам двенадцати головных шпилек из Цзиньлина», а на другом: «Вторая дополнительная книга к судьбам двенадцати головных шпилек из Цзиньлина». Баоюй открыл дверцу второго шкафа, наугад взял с полки книгу, раскрыл. На первой странице изображен не то человек, не то пейзаж – тучи и мутная мгла – разобрать невозможно, будто тушь расплылась. Стихотворения под рисунком Баоюй тоже не понял.

Луну не просто встретить в непогоду, Куда как проще тучам разойтись, Пусть нас возносит сердце к небосводу, Но тянет плоть неотвратимо вниз, Души непревзойденность, дерзновенность лишь ропот вызывают иль каприз…[59] Достигнуть долголетья помогает порой на юность злая клевета, — Мой благородный юноша мечтает[60], но сбудется ль наивная мечта?

Баоюй ничего не понял и стал смотреть дальше. Ниже был нарисован букет свежих цветов и порванная циновка, а дальше опять стихи:

Равнять корицу с хризантемой, забыв той хризантеме цену, Неверно, ибо это значит — попрать всю ласку и тепло; А то, что бесшабашный комик шутлив и резв, пока на сцене, Относят к юному красавцу несправедливо и во зло![61]

Тут уж Баоюй совсем ничего не понял, положил книгу на место, открыл первый шкаф и взял книгу оттуда. На первой странице он увидел цветущую веточку корицы, под ней – пересохший пруд с увядшими лотосами и надпись в стихах:

Прекрасный лотос ароматен, нет краше лилии цветка, Судьба несет худую участь, и души омрачит тоска. Неважно – лилия иль лотос, то и другое в ней одной[62], Но все пути прекрасной девы ведут обратно, на покой…

Продолжая недоумевать, Баоюй взял главную книгу судеб и на первой странице увидел два золотых дерева; на одном висел яшмовый пояс, а под деревьями в снежном сугробе лежала золотая шпилька для волос. Под рисунком было такое стихотворение:

Вздыхаю: ушла добродетель и ткацкий станок замолчал;[63] О пухе, летящем при ветре, слова отзвучали[64]. Нефритовый поясна ветке в лесу одичал, А брошь золотую в снегу глубоко закопали![65]

Баоюй хотел было спросить у феи, что кроется за этими словами, но передумал – она все равно не станет открывать перед ним небесные тайны. Лучше бы и эту книгу положить на место, но Баоюй не удержался и стал смотреть дальше. На второй странице он увидел лук, висевший на ветке душистого цитруса, и подпись в стихах:

Явилась дева в двадцать лет неполных, чтоб рассудить, где истина и ложь. А в месте, где цвели цветы граната[66], светился женским флигелем дворец. Наверно, в третью из прошедших весен начального сиянья не вернешь, Недаром Тигр и Заяц повстречались, — мечте великой наступил конец!

На следующем рисунке два человека – они запускают бумажного змея, море, корабль, на корабле – плачущая девушка. Под рисунком стихотворение:

Чисты твои таланты и светлы, душевные стремленья высоки. Но жизнь твоя совпала с крахом рода[67], и всю себя не проявила ты. Теперь рыдаешь в День поминовенья и все глядишь на берега реки: На тысячи уносит верст куда-то восточный ветер юные мечты.

Под картинкой, изображающей плывущие в небе тучи и излучину реки, уходящей вдаль, тоже стихотворение:

Богатство, знатность… Есть ли толк в них жизни цель искать? С младенчества не знаешь ты, где твой отец, где мать[68]. День кончился, и лишь закат твоим открыт глазам, Из Чу все тучи улетят, — не вечно течь Сянцзян…[69]

И еще рисунок. На нем – драгоценная яшма, упавшая в грязь. А стихи вот какие:

Стремятся люди к чистоте…[70] Увы, была ль она? А пустота? Коль не была, — откуда вдруг взялась? Нефриту, золоту судьба недобрая дана: Как жаль, что неизбежно их судьба повергнет в грязь!

На следующей странице Баоюй увидел свирепого волка, он преследовал красавицу девушку, чтобы ее сожрать. Стихи под рисунком гласили:

Чжуншаньским волком[71] этот отрок был: Жестокосерден, если в раж входил, Гарем познал и нрав доступных дев, Так вот он жил, а «проса не сварил»![72]

Под изображением древнего храма, где девушка в одиночестве читала сутру, были вот какие стихи:

Она, познав, что блеск трех весен уйдет – и не вернешь назад[73], На платье скромное монашки сменила свой былой наряд. Как жаль! Сиятельная дева из дома, где кругом шелка, Вдруг очутилась возле Будды при свете меркнущих лампад…

Затем была нарисована ледяная гора, на ней – самка феникса, а ниже строки:

О скромная птица! [74] Ты в мир прилетела в годину, принесшую зло[75]. Всем ведомо: баловня страстно любила, но в жизни, увы, не везло: Один своеволен, другая послушна, и – с «деревом» вдруг «человек»![76] И, плача, в слезах устремилась к Цзиньлину[77], и стало совсем тяжело!

Дальше – заброшенный трактир в захолустной деревне, в трактире – красавица за прялкой. И опять стихи:

И сбита спесь, нет никакого толку вновь повторять, что знатен этот род[78]. Семья распалась, о родных и близких да не промолвит даже слова рот! Случайно здесь нашла приют и помощь, пригрело эту женщину село. И вправду: мир не без людей сердечных, нет худа без добра! Ей повезло![79]

После стихов была нарисована ваза с цветущими орхидеями, возле вазы – красавица в роскошном одеянии и богатом головном уборе. Под рисунком подпись:

У персиков и груш весною почки при теплом ветре не набухнут разве?[80] А с чем сравнить нам эту орхидею, изящно так украсившую вазу? Уж раз напрасно рассуждать, что лучше — обычная вода иль, скажем, льдина, Нет смысла с посторонними судачить, смеяться над вдовою господина…

И, наконец, Баоюй увидел рисунок с изображением двухэтажных палат, в палатах повесившуюся красавицу, а ниже стихи:

Не слишком ли звучит красиво: Любовь как небо! Любовь как море! Преувеличивать не надо значенье нынешних услад. Любовь порою и вульгарна, когда при обоюдном вздоре От необузданности чувства на смену ей идет разврат!

Зря говорят, что от Жунго Неправедных происхожденье, Скорей всего в роду Нинго Источник склок и наважденья!

Баоюй собрался было читать дальше, но Цзинхуань знала, как он умен и талантлив, и, опасаясь, как бы он не разгадал небесной тайны, проворно захлопнула книгу и с улыбкой сказала:

– Стоит ли рыться в непонятных для тебя записях? Прогуляемся лучше, полюбуемся чудесными пейзажами!

Баоюй невольно выпустил из рук книгу и последовал за Цзинхуань. Взору его представились расписные балки и резные карнизы, жемчужные занавеси и расшитые пологи, благоухающие цветы бессмертия и необыкновенные травы. Поистине великолепное место! О нем можно было бы сказать стихами:

Створы красных дверей озаряющий свет, чистым золотом устланный пол. Белоснежная яшма на раме окна, — вот каков из нефрита дворец!

И снова слуха Баоюя коснулся ласковый голос Цзинхуань:

– Выходите скорее встречать дорогого гостя!

Не успела она произнести эти слова, как появились бессмертные девы. Закружились в воздухе их рукава, затрепетали на ветру крылатые платья; красотой девы не уступали весенним цветам, чистотой и свежестью – осенней луне.

Увидев Баоюя, девы недовольным тоном обратились к Цзинхуань:

– Мы не знали, о каком госте идет речь, сестра, и потому вышли его встречать. Ведь вы говорили, что сегодня сюда должна явиться душа нашей младшей сестры – Пурпурной жемчужины. Мы давно ее ждем. А вы привели это грязное создание. Зачем оно оскверняет ваши владения?

Смущенный Баоюй, услышав эти слова, хотел удалиться, но Цзинхуань взяла его за руку и, обращаясь к девам, молвила:

– Сейчас я вам все объясню. Я как раз направлялась во дворец Жунго, навстречу Пурпурной жемчужине, когда, проходя через дворец Нинго, встретила души Жунго-гуна и Нинго-гуна. И вот они говорят мне: «С той самой поры, как стала править ныне царствующая династия, наши семьи прославились своими заслугами, из поколения в поколение наследуют богатство и титулы. Но минуло целых сто лет, счастье нашего рода кончилось, его не вернуть!

Много у нас сыновей и внуков, но достойного наследника нет. Разве что внук Баоюй. Нрав у него весьма странный и необузданный, зато мальчик наделен умом и талантом. Вот только некому его наставить на путь истинный. Теперь же мы уповаем на вас. И если вы покажете ему всю пагубность мирских соблазнов и поможете вступить на путь истинный, счастью нашему не будет предела!» Они так умоляли меня, что я пожалела их и решила привести Баоюя сюда. Сначала подшутила над ним, разрешила полистать книгу судеб девушек его семьи, но он ничего не понял, – так пусть здесь, у нас, испытает могучую силу страсти. Быть может, тогда прозреет.

С этими словами фея ввела Баоюя в покои.

– Что здесь за аромат? – спросил Баоюй, ощутив какой-то неведомый ему запах.

– Это – аромат ароматов настоянной на душистом масле жемчужных деревьев редчайшей травы, произрастающей в волшебных горах. Ничего подобного нет в мире, где ты обитаешь, ибо мир этот погряз в скверне. – Цзинхуань холодно усмехнулась.

Баоюю оставалось лишь удивляться и восхищаться. Когда они сели, служанка подала чай, необыкновенно прозрачный, с удивительным запахом, и Баоюй спросил, как этот чай называется.

– Этот чай называется «благоуханием тысячи роз из одного чертога». Растет он в пещере Ароматов на горе Весны, – пояснила Цзинхуань, – а заварен на росе, собранной с цветов бессмертия.

Баоюй, очень довольный, кивнул головой и окинул взглядом покои. Чего здесь только не было! И яшмовый цинь[81], и драгоценные треножники, и старинные картины, и полотнища со стихами. На окнах – шелковые занавеси, справа и слева от них – парные надписи, одна особенно радовала душу:

Изысканность и таинство — земля, Загадочность, необъяснимость — небо!

Баоюй прочел надпись, а потом спросил Цзинхуань, как зовут бессмертных дев. Одну звали фея Безумных грез, вторую – Изливающая чувства, третью – Золотая дева, навевающая печаль, четвертую – Мудрость, измеряющая гнев и ненависть.

Вскоре служанки внесли стулья и столик, расставили вино и угощения. Вот уж поистине:

Рубину подобен напиток: хрустальные чаши полны! Нефритово-терпкая влага: янтарные кубки влекут!

Баоюй не удержался и спросил, что за аромат у вина.

– Вино это приготовлено из нектара ста цветов и десяти тысяч деревьев, – отвечала Цзинхуань, – и настояно на костях цилиня[82] и молоке феникса. Потому и называется: «Десять тысяч прелестей в одном кубке».

Баоюй в себя не мог прийти от восхищения.

А тут еще вошли двенадцать девушек-танцовщиц и спросили у бессмертной феи, какую песню она им прикажет исполнить.

– Спойте двенадцать арий из цикла «Сон в красном тереме», те, что недавно сложены, – велела Цзинхуань.

Танцовщицы кивнули, ударили в таньбань[83], заиграли на серебряном цине, запели: «Когда при сотворенье мира еще не…», Цзинхуань их прервала:

– Эти арии не похожи на арии из классических пьес в бренном мире. Там арии строго распределены между героями положительными и отрицательными, главными или второстепенными и написаны на мотивы девяти северных и южных мелодий.

А наши арии либо оплакивают чью-либо судьбу, либо выражают чувства, связанные с каким-нибудь событием. Мы сочиняем арии и тут же исполняем их на музыкальных инструментах. Кто не вник в смысл нашей арии, не поймет всей ее красоты. Поэтому пусть Баоюй прочтет сначала слова арий.

И Цзинхуань приказала подать Баоюю лист бумаги, на котором были написаны слова арий «Сон в красном тереме». Баоюй развернул лист и, пока девушки пели, не отрывал от него глаз.

Вступление к песням на тему «Сон в красном тереме»

Когда при сотворенье мира Еще не прояснилась мгла, — Кого для томных чувств и нежных Судьба земная избрала?

Все для того, в конечном счете, Чтобы в туманах сладострастья, Когда и неба нет вокруг, И ранит солнце душу вдруг, Мы, дабы скрасить мрак ненастья, Излили горечь глупых мук… «Сна в красном тереме» мотивы Пусть прозвучат на этот раз, Чтобы о золоте печали Печалям вашим отвечали И яшмы жалобы могли бы Всю правду донести до вас![84]

Жизнь – заблуждение[85]

Молва упрямо говорит: «Где золото – там и нефрит!»[86], А я печалюсь, что прочней Союз деревьев и камней![87]

К себе влечет напрасно взор Тот, кто вознесся выше гор, являя снежный блеск[88],

Напомним, кстати: над землей Небесных фей вся жизнь порой — унылый, скучный лес…[89]

Вздыхаю: в мире суеты Невластна сила красоты! Смежая веки, вечно быть Игрушкой с пиалой?[90] Так можно мысли притупить И потерять покой!

Зачем в печали хмуришь брови?[91]

Есть, говорят, цветок волшебный в обители святых небесной; Наичистейший, непорочный, — есть, говорят, нефрит прелестный[92], А если к этому добавят, что не было меж ними связи, Сегодня встретиться внезапно им запретит кто-либо разве? А ежели еще отметят, что трепетные связи были, — То почему слова остались, а про любовь давно забыли? В итоге – вздохи и стенанья, но все бессмысленно и тщетно, В итоге – горькие терзанья, но все напрасно, безответно. Луна! – Но не луна на небе, а погрузившаяся в воду; Цветок! – Но не цветок воочию, а в зеркале его подобье. Подумать только! Сколько горьких жемчужин-слез еще прольется, Пока зимою эта осень в урочный час не обернется, Пока весеннего расцвета Не оборвет внезапно лето!

Баоюй никак не мог вникнуть в смысл и потому слушал рассеянно, но мелодия пьянила и наполняла душу тоской. Он не стал допытываться, как сочинили эту арию, какова ее история, и, чтобы развеять тоску, принялся читать дальше. Печалюсь: рок неотвратим[93]

Как отрадно на сердце, когда на глазах, торжествуя, природа цветет![94] Как печально, когда за расцветом идет увяданья жестокий черед! На мирские дела взгляд мой дерзок и смел: Десять тысяч – да сгинут назойливых дел! В этой жизни тоске долго плыть суждено, И растает души аромат все равно… К дому отчему вновь устремляю свой взор, Но теряется путь в неприступности гор!

Обращаюсь к родителям часто во сне: — Мир покинуть дороги велят, А отцу было б лучше подальше уйти От дворцовых чинов и наград.

Отторгнута родная кровь[95]

Одинокий парус. Ветер. Дождь. Впереди – тысячеверстный путь. Вся моя родня, мой дом и сад, — все исчезло! О былом забудь! И осталось только слезы лить… «Пусть спеша уходят годы прочь, Вам, отец и мать, скажу я так: не горюйте! Позабудьте дочь!» В жизни все имеет свой предел, встреч, разлук причины тоже есть, Мы живем на разных полюсах, — мать, отец – вдали, а дочь их – здесь… Каждому свое. Покой и мир каждый охраняет для себя. Есть ли выход, раз от вас ушла? Выхода не вижу. То – судьба!

Скорбь среди веселья

Ее в то время грела колыбель, а мать с отцом уже настигла смерть. Из тех людей, разряженных в шелка, красавицу кто мог тогда узреть? Стремлений тайных юношей и дев она не приняла, сочтя за срам, Зато теперь Нефритовый она собою среди туч являет Храм![96] Ее достойной парой стать сумел красивый отрок с чистою душой[97], Казалось бы, что вечен их союз, как это небо вечно над землей! Но к детству повернул зловещий рок[98], опять сгустился тягостный туман, А что же дальше? Словно облака, развеян иллюзорный Гаотан, Живительная высохла вода, исчезла, как мираж, река Сянцзян![99] Таков итог! Всему грядет конец! уходит все и пропадает прочь! А потому терзаться ни к чему, — сколь ни терзайся – горю не помочь!

Мир такого не прощает…[100]

Подобна нежной орхидее и нравом ты и красотой, Твоих достоин дарований не смертный, а мудрец святой! Вот как случается порою с отверженною сиротой! Ты скажешь: «Изо рта зловонье у тех, кто много мяса ест, А тем, кто увлечен шелками, и шелк однажды надоест!» Поднявшись над людьми, не знала, что мир коварен, зависть зла, И чистоте взамен презренье ты от бесчестных приняла! Вздохну: светильник в древнем храме утешит лишь на склоне лет, А красный терем, нежность сердца, цветенье, – все сойдет на нет!

Издревле так: в пыли и смраде быть чистым чувствам суждено, Достойно ли нефрит отменный бросать на илистое дно? Как много сыновей вельможных вздыхали – и не без причин, — О том, что счастье зря теряет и благородный господин![101]

Когда любят коварного…

Волк чжуншаньский — Бессердечный, Разве помнит он, что вечен Корень жизни человечьей?[102] Все, чем движим, – лишь разврат, Жажда временных услад. Знатных дам, чей славен род, В жертвы он себе берет, И, согнув, как ветки ив, Этих дам по белу свету Он бросает, как монеты, Что похитил, не нажив… Я вздыхаю: сколько нежных, Утонченных, сердобольных Он обрек всю жизнь в печалях Биться, как в коварных волнах!

Рассеяны иллюзии цветов

Что три весны отрадного сулят для персика румяного и сливы? Но, загубив прекрасные цветы, найти убийцы радость не смогли бы… Все говорят: ищи на небесах, — там персика цветы пышны до лета, И говорят еще, что в облаках так много абрикосового цвета! Все это так. Но видано ли то, чтоб осень нас не настигала где-то? В Деревню белых тополей смотрю и слышу стон несчастных, там живущих, А в Роще кленов темных, вторя им [103], рыдают неприкаянные души. Уходят дни. Могил уж не видать. Все в запустенье, и бурьян все гуще. Сколь много неимущий терпит мук, чтоб нищий ныне завтра стал богатым! Да и цветов судьба – извечный круг, весна – рассвет, а осень – срок заката. А раз уж смерть идет за жизнью вслед, — кто может от нее найти спасенье? Но говорят, – на Западе растет посо – такое чудное растенье: Тому, кто под его укрылся сенью, способен жизнь продлить чудесный плод!

Бремя разума[104]

Когда все нервы, силы – до предела — Подчинены лишь разуму – и только, Судьба идет наперекор удачам, И от ума не радостно, а горько! Предрешено, как видно, до рожденья Такому сердцу биться сокрушенно, А после смерти прекратятся бденья, Душа покинет плоть опустошенной. Скажу к примеру: жизнь в семье богата, Спокойны люди, не предвидя лиха, И вдруг такой исход: она распалась, И закрутились все в житейских вихрях… Вот тут и вспомнишь: помыслы и думы, Когда подчинены мирским волненьям, Вся жизнь плывет, и в этих вечных волнах Смутна, как в третью стражу сновиденье. Представим: гром загрохотал внезапно, — И от дворца остались только камни; Представим: грустно угасает солнце, — Как будто фонаря последний пламень… Увы, увы! Все радости земные Ведут людей к трагедиям и бедам! О вас печалюсь, люди в мире бренном, Поскольку день грядущий вам неведом!

Когда сторицей воздаешь…[105]

Когда сторицей воздаешь, — Живя на этом свете, Он, милосердный, снизойдет, Спаситель-благодетель!

Мать счастлива, и счастье в том, И в том ее забота, Чтоб тайно одарять добром — Без всякого расчета…

Но, люди, – убеждаю вас: Так много страждущих сейчас! Нам надо помогать им! Не подражайте тем, скупым, Все меряющим на калым, — дядьям моим и братьям! Пусть истина добрей, чем ложь! Но в мире поднебесном Где потеряешь, где найдешь — Лишь небесам известно!

Мнимый блеск запоздалого расцвета[106]

Желая в зеркале найти Чувств милосердных свойства, За добродетель выдал ты Заслуги и геройство.

Но скоротечен сей расцвет, — Поможет ли притворство?

Халат ночной и в спальне штор Игривый шелк у ложа, Жемчужный головной убор, Сановный на плаще узор, — Перед судьбой все это вздор, Игра с судьбою – тоже!.. Не зря твердят: на склоне дней Нужда неотвратима. Но есть наследство для детей: Величье рода, имя. Шнуры на шелке, лент извив, — Ты горд, избранник знати, И на твоей груди горит Груз золотой печати![107] Надменен, важен, словно маг, И вознесен высоко, — Но час закатный – это мрак У Желтого Истока… Героев прежних лет, вельмож Как чтут сыны и внуки? Прискорбно: предков имена Для них пустые звуки!

Так кончаются земные радости[108]

У расписных, цветистых балок весна себя испепелила. И стала мусором душистым листва, опавшая кругом. Коль воле неба отдалась и необузданно любила, Коль к проплывающей луне свой лик безвольно обратила, — В том и найди первопричину поступков, погубивших дом! Ты сколько б ни винила Цзина, что клана уничтожил нить, Ты сколько б ни костила Нина, семью посмевшего сгубить, — Виновны все, с душою чистой не умудренные любить!

У птиц убежище в лесу…

Чиновнику – коль деловит, — в присутствии – хвала, Но дома, в собственной семье, худы порой дела.

И так бывает: был богат, а после бедным стал, Коль драгоценный он металл по ветру размотал…

Он, милосердный, за других привык душой радеть, А сам от жизни так устал, что ждет, как благо, смерть.

А этот не имеет чувств, он холоден, как лед, Но за обиды и к нему возмездие придет.

Не верь безрадостной судьбе, Судьба еще воздаст тебе, Пусть тот, кто слезы льет и льет, Их выплачет – и все пройдет!

Стать жертвой злобы и обид обидчику дано, Зря разлученным вновь сойтись судьбой предрешено! Причина в прошлой жизни есть тому, что краток век, Удачливый, всегда богат под старость человек. К Вратам Нирваны тот стремит свой дух, кто просветлен, А тот, кто во грехе погряз, себя теряет он…

А птицам, если пищи нет, осталось в лес лететь. Земля – без края, но скудна и худосочна твердь![109]

Девы пели арию за арией, но Баоюй оставался равнодушным. Тогда Цзинхуань со вздохом произнесла:

– Заблудший юноша, ты так ничего и не понял!

Голова у Баоюя кружилась, словно у пьяного, он сделал знак девушкам прекратить пение и попросил отвести его спать.

Цзинхуань велела прислужницам убрать со стола и повела Баоюя в девичьи покои. Здесь повсюду были расставлены редкостные вещи, каких на земле не увидишь. Но больше всего поразила Баоюя молодая прелестная дева, ростом и внешностью она напоминала Баочай, а стройностью и грацией Дайюй.

Баоюй совсем растерялся, не понимая, что с ним происходит, но тут Цзинхуань вдруг сказала:

– Сколько бы ни было в бренном мире благородных семей, ветер и луна в зеленом окне[110], солнечный луч на заре в девичьих покоях[111] втоптаны в грязь знатными молодыми повесами и гулящими девками. И уж совсем возмутительно то, что с древнейших времен легкомысленные бездельники твердят, будто сладострастие не распутство, а страсть – не прелюбодеяние. Все это пустые слова, за ними скрываются зло и подлость. Ведь сладострастие – уже само по себе распутство, а удовлетворение страсти – распутство вдвойне. Любовное влечение – вот источник и встреч на горе Ушань[112], и игры в «тучку и дождик». Я люблю тебя потому, что ты с древнейших времен и поныне был и остаешься первым распутником во всей Поднебесной!

– Божественная дева, – поспешил возразить испуганный Баоюй, – вы ошибаетесь! Я ленив в учении, потому отец и мать строго наставляют меня, но какой же я распутник? Я еще слишком юн для этого и даже не знаю толком, что значит «распутство»!

– Нет, это ты ошибаешься! – продолжала Цзинхуань. – Распутство есть распутство, как бы ни толковали это слово. Забавляться пением и танцами, увлекаться игрой в «тучку и дождик» и гневаться оттого, что нельзя насладиться любовью всех красавиц Поднебесной, – распутство. Но такие распутники подобны червям, жаждущим плотских наслаждений.

У тебя же склонность к безрассудным увлечениям, «мысленному распутству». Объяснить смысл этих слов невозможно, их надо понять сердцем, почувствовать душой. Именно в тебе сосредоточено все то, что скрыто в этих двух словах. Ты можешь быть добрым другом в девичьих покоях, но на жизненном пути тебе не избежать лжи и заблуждений, насмешек, стоустой клеветы и гневных взглядов десятков тысяч глаз.

Ныне я встретила твоих дедов – Нинго-гуна и Жунго-гуна, и они меня умоляли помочь тебе вступить на праведный путь, и я не допущу, чтобы, побывав в моих покоях, ты снова погряз в мирской скверне. Затем я и напоила тебя прекрасным вином и чаем бессмертия, предостерегла от ошибок волшебными песнями, а сейчас привела сюда, чтобы в счастливый час ты сочетался с одной из моих младших сестер, имя ее Цзяньмэй, а прозвище – Кэцин. Знай, в мире бессмертных все в точности так, как в мире смертных. Но ты должен понять сущность скрытых в себе страстей, постигнуть учение Кун-цзы и Мэн-цзы, готовить себя к тому, чтобы в будущем стать достойным продолжателем дела предков.

Она объяснила Баоюю, что такое «тучка и дождик», втолкнула в комнату, закрыла дверь и ушла.

Баоюй, словно в полусне, следуя наставлениям Цзинхуань, совершил то, что в подобных обстоятельствах совершают юноши и девушки. Но подробно об этом мы рассказывать не будем.

До самого утра Баоюй ласкал Кэцин и никак не мог с нею расстаться. Потом они, взявшись за руки, пошли гулять и попали в густые заросли терновника, где бродили волки и тигры. Вдруг путь им преградила река. Моста не было.

Баоюй остановился в нерешительности и вдруг заметил Цзинхуань.

– Возвращайся быстрее! – сказала она.

– Куда я попал? – застыв на месте, спросил Баоюй.

– Это – брод Заблуждений, – ответила Цзинхуань. – Глубина в нем десять тысяч чжанов, а ширина – тысяча ли. Через него не переправишься ни в какой лодке, только на плоту, которым правит Деревянный кумир, а толкает шестом Служитель пепла. Они не берут в награду ни золота, ни серебра и перевозят только тех, кому уготована счастливая судьба. Ты забрел сюда случайно и, если утонешь, значит, пренебрег моими наставлениями.

Не успела она договорить, как раздался оглушительный грохот – будто грянул гром, толпа демонов и якш-оборотней подхватила Баоюя и увлекла за собой. Весь в поту, Баоюй в ужасе закричал: – Кэцин, спаси меня!

Перепуганная Сижэнь и остальные служанки бросились к нему с возгласами:

– Баоюй, не бойся – мы здесь!

В это время госпожа Цинь как раз пришла напомнить служанкам, чтобы не давали кошкам разбудить Баоюя. Услышав, что Баоюй зовет ее во сне, она удивилась:

«Ведь моего детского имени здесь никто не знает! Каким же образом оно стало известно Баоюю?»

Если хотите узнать, что произошло дальше, прочтите следующую главу.

pagebreak}

Глава шестая

Цзя Баоюй познает чувства «тучки и дождика»; Старуха Лю впервые появляется во дворце Жунго

Госпожой Цинь овладела безотчетная грусть, когда Баоюй произнес во сне ее детское имя, но она не стала ни о чем спрашивать юношу.

Баоюя долго не покидало чувство, будто он что-то потерял, но мало-помалу он пришел в себя и стал оправлять одежду. Сижэнь помогала ему завязывать пояс, когда вдруг коснулась чего-то липкого у его бедра и невольно отдернула руку.

– Что это? – вырвалось у нее.

Баоюй покраснел и сжал ее руку. Сижэнь была на два года старше Баоюя, отличалась умом и уже немного разбиралась в жизни. Заметив смущение Баоюя, она догадалась, в чем дело, и стыдливый румянец проступил сквозь пудру на ее лице. Но Сижэнь ничего не сказала, помогла Баоюю одеться и повела к матушке Цзя. Она едва дождалась конца ужина и, как только они вернулись к себе, улуч

Поборов смущение, Сижэнь улыбнулась.

– Ты почему… – она помолчала и, оглядевшись, спросила: – Откуда это у тебя?

Баоюй покраснел, а Сижэнь посмотрела на него и рассмеялась. Помедлив с минуту, Баоюй рассказал Сижэнь свой сон.

Когда речь зашла о «тучке и дождике», Сижэнь стыдливо потупилась и закрыла лицо руками. Девушка была кроткой и милой. И очень нравилась Баоюю. Набравшись храбрости, он привлек ее к себе, чтобы совершить то, чему научила его фея Цзинхуань.

Сижэнь помнила, что должна исполнять все желания Баоюя – такова воля матушки Цзя, поэтому приличия ради пококетничала немного и уступила… С тех пор Баоюй стал относиться к Сижэнь совсем по-другому, а Сижэнь в свою очередь проявляла к нему еще больше внимания и заботы. Но об этом речь впереди.

Надобно сказать, что во дворце Жунго, считая хозяев и слуг, жило более трехсот человек. Поэтому дня не проходило без какого-нибудь события. Жизнь во дворце была как тугой узел, который невозможно распутать. Вот и ломай голову, с какого человека или события начать повествование.

Итак, в один прекрасный день ничтожный, маленький, как горчичное зернышко, человечек, живший за тысячи ли, дальний родственник семьи Цзя, вдруг явился во дворец Жунго. Что же, пусть это будет началом повествования, той самой нитью, ухватившись за которую мы сможем распутать весь узел.

Происходил этот человек из семьи Ван, местных уроженцев. Дед их, мелкий чиновник, служивший в столице, был когда-то знаком с дедом Фэнцзе – отцом госпожи Ван. Завидуя славе и знатности рода Ван, дед стал выдавать себя за ее родственника и сумел доказать, что приходится племянником отцу госпожи Ван. О существовании этой дальней родни не знал никто, кроме старшего брата госпожи Ван – отца Фэнцзе, да самой госпожи Ван, которая находилась тогда в столице и случайно услыхала об этом.

Сам дед давно умер, а его единственный сын Ван Чэн разорился и уехал в деревню. Потом и Ван Чэн умер, оставив после себя сына, которого в детстве звали Гоуэр. Гоуэр женился на девушке из семьи Лю, и она родила ему сына, которого назвали Баньэр, и дочь – Цинъэр. Занималась семья земледелием.

Гоуэр целыми днями работал в поле, жена была занята домашним хозяйством, и дети оставались без присмотра. Тогда Гоуэр решил взять на жительство тещу – старуху Лю, которую в доме все звали бабушкой.

Старуха Лю была вдовой, сыновей не имела, кормилась лишь тем, что приносили ей два му тощей земли. Поэтому она с радостью поселилась у зятя и стала усердной помощницей в доме.

Зима выдалась морозная и застала семью врасплох – они не успели подготовиться к холодам. Гоуэр был так расстроен, что выпил с горя несколько чашек вина и стал искать, на ком бы сорвать гнев. Жена не осмеливалась ему перечить, но старуха Лю не утерпела и стала его упрекать:

– Не прогневайся, зятюшка, но я тебе правду скажу. Кто из нас, деревенских, когда-нибудь ел досыта?! А ты с детства привык сидеть на шее у родителей, пить и есть, сколько вздумается. Вот и сейчас, стоит появиться деньжатам, не думаешь о завтрашнем дне, все истратишь – а потом не знаешь, на ком сорвать зло, строишь из себя важного вельможу! Мы хоть и за городом живем, а все равно, что у ног Сына Неба. Ведь здесь, в столице, все дороги вымощены деньгами, надо только уметь их взять! Так что незачем устраивать дома скандалы.

– Ты, старуха, только и знаешь, что сидеть на кане да болтать чепуху! – буркнул Гоуэр. – Может, прикажешь мне грабежом заняться?

– Кто тебе велит грабить? Давайте лучше пораскинем умом и найдем какой-нибудь выход. Или ты думаешь, деньги сами в карман потекут?

– Будь это возможно, давно нашел бы выход! – с холодной усмешкой ответил Гоуэр. – Сборщика налогов среди моей родни нет, друзей-чиновников тоже нет, а если бы даже и были, вряд ли согласились помочь. Что же тут придумаешь?

– Ты не прав, – возразила бабушка. – «Человек предполагает, а Небо располагает». Может, с помощью всемогущего Будды и счастливой судьбы найдем какой-нибудь выход. Я вот что думаю. Твои предки доводились родней семье Ван из Цзиньлина. Еще лет двадцать назад Ваны к вам хорошо относились, но вы все гордитесь, не желаете знать их. Помню, как мы с дочкой однажды ездили к ним! Вторая барышня у них такая добрая, обходительная. Не зазнается. Она теперь замужем за вторым господином Цзя Лянем из дворца Жунго и, говорят, стала еще добрее, жалеет бедных, помогает старым, одаривает монахов, делает пожертвования на монастыри. Семья Ванов достигла высоких чинов, но вторая барышня, думаю, нас не забыла. Почему тебе к ним не пойти? Может, и будет от этого какая-то польза. Если от щедрот своих барышня даст нам хоть волосок, для нас он будет толще веревки!

–ась привести ее сюда. Когда придет вторая госпожа, я все подробно ей расскажу, – надеюсь, она простит мне мою дерзость.

– Что ж, пусть войдет и посидит здесь, – после некоторого Говоришь ты красиво, мама! – вмешалась тут дочь. – Но ведь таким, как мы, к их привратнику и то не подступиться. Боюсь, он и докладывать о нас не станет. Зачем же лезть на рожон?

Однако Гоуэр рассудил иначе. Он так жаждал богатства, что от речей тещи сердце его учащенно забилось.

– А почему бы бабушке самой не пойти к Ванам разузнать, что да как, если она когда-то бывала в доме старой госпожи?

Бабушка стала ахать и сказала:

– Верно говорят: в ворота знатного дома пройти не легче, чем переплыть море! Кто я такая, чтобы идти к Ванам? Да меня там никто не знает!

– Это неважно, – возразил Гоуэр. – Госпожа Ван, выходя замуж, взяла с собой из дому слугу Чжоу. Так вот, разыщем его и попросим помочь. Ведь когда-то господин Чжоу вел дела с моим отцом и они были друзьями.

– Все это так, – согласилась бабушка Лю. – Но я была там давно, а как теперь – не знаю. Но ни тебе, ни твоей жене нельзя появляться людям на глаза в таком виде. Так что и в самом деле придется идти мне, старухе, и Баньэра с собой прихватить. Повезет – всем будет польза.

На том и порешили.

Едва забрезжил рассвет, старуха Лю встала, причесалась, умылась и принялась объяснять Баньэру, как надо себя вести. Шестилетний мальчуган согласен был на все, только бы его взяли в город.

Всю дорогу бабушка вела Баньэра за руку. Наконец они пришли на улицу, где находились дворцы Жунго и Нинго. У ворот дворца Жунго, возле каменных львов, стояли паланкины и лошади. Старуха Лю не осмелилась к ним приблизиться и нерешительно направилась к боковому входу. Там с важным видом сидели какие-то люди и от нечего делать точили лясы.

– Желаю вам всяческого счастья, почтеннейшие! – подковыляв к ним, произнесла старуха Лю.

– Ты куда? – смерив ее пристальным взглядом, спросили те.

– Мне нужен господин Чжоу Жуй, слуга из дома здешней госпожи, – бабушка Лю заискивающе улыбнулась. – Не будете ли вы так добры попросить его выйти?

Никто не обратил на просьбу старухи никакого внимания, но потом один из них сказал:

– Постой у того угла, скоро из их дома кто-нибудь выйдет.

– Зачем ей там стоять, – вмешался в разговор какой-то старик и обратился к старухе:

– Господин Чжоу куда-то ушел, а жена его дома. Живут они на той половине дворца, зайди с другого конца улицы и там спроси! Бабушка Лю поблагодарила и вместе с внуком направилась к задним воротам дворца. У ворот она увидела нескольких лоточников, торговцев снедью, продавцов игрушек, между ними шныряли десятка два-три мальчишек и стоял невообразимый шум и гам.

– Скажи-ка, братец, дома госпожа Чжоу? – спросила старуха одного из мальчишек.

– Какая госпожа Чжоу? – лукаво подмигнув, осведомился мальчишка. – У нас их несколько.

– Жена того самого слуги, что из дома здешней госпожи.

– Ах, эта! – воскликнул мальчишка. – Идемте со мной!

Он повел старуху во двор и указал рукой на дом у дворцовой стены.

– Вот, – сказал он и крикнул – матушка Чжоу, тебя ищет почтенная старушка!

– Кто такая? – тотчас отозвалась жена Чжоу Жуя, торопливо выходя из дому.

Бабушка Лю пошла ей навстречу и с улыбкой приветствовала:

– Тетушка Чжоу! Как поживаете?

Жена Чжоу Жуя долго всматривалась в нее, что-то припоминая, потом тоже улыбнулась.

– Это ты, бабушка Лю? Здравствуй! Подумать только, за эти несколько лет я успела тебя забыть! Входи, пожалуйста!

– Где уж вам, знатным, помнить о нас? – заметила старуха Лю.

Разговаривая, они вошли в дом. Служанка подала чай.

– Это Баньэр? Как вырос! – воскликнула хозяйка.

Поболтав с гостьей, она осведомилась, зачем пришла старуха – просто так, по пути заглянула, или же по делу.

– Пришла навестить вас, – отвечала старуха, – да справиться о здоровье старой госпожи. Если можете, проведите меня к ней, а не можете – передайте от меня поклон.

Жена Чжоу Жуя догадалась, зачем пришла старуха, и сочла неудобным ей отказать. Ведь когда-то ее муж благодаря отцу Гоуэра выиграл дело с покупкой земли, а сейчас старухе Лю нужна помощь. Кроме того, она не прочь была похвастаться перед старухой своим положением в доме.

– Разве можно запретить богомольцу, пришедшему с искренними намерениями, лицезреть Будду?! – улыбнулась она. – Откровенно говоря, я не ведаю приемом гостей и посетителей. У нас здесь каждый занимается своим делом. Мой муж собирает арендную плату, а в свободное время сопровождает молодых господ. Но поскольку ты родственница госпожи и доверилась мне, я нарушу обычай и замолвлю за тебя словечко. Хочу только предупредить: у нас теперь все не так, как было лет пять назад. Старая госпожа уже не занимается делами, хозяйством управляет вторая госпожа. Знаешь, кто это? Племянница госпожи, дочь ее старшего брата по материнской линии. Ее детское имя – Фэнцзе.

– Вот оно что! – воскликнула старуха Лю. – Прекрасно! Я всегда говорила, что она умница! Нельзя ли мне повидаться с ней?

– Разумеется, – сказала жена Чжоу Жуя. – Теперь гостей принимает только она. Для тебя это даже лучше. Считай, что шла не зря.

– Амитаба![113] – воскликнула старуха Лю. – Теперь, тетушка, все зависит от вас!

– Да что ты, бабушка Лю! – возразила жена Чжоу Жуя. – Верно говорится в пословице: «Помоги людям, и они тебе помогут». Мне ничего не стоит оказать тебе такую услугу, только делай все, как я тебе скажу.

Жена Чжоу Жуя тут же послала девочку-служанку разузнать, подавали ли обед старой госпоже. Пока служанки не было, женщины продолжали беседу.

— Ведь барышне Фэнцзе сейчас лет восемнадцать – девятнадцать, не больше, – сказала старуха Лю. – А она ведет хозяйство такой огромной семьи?!

– Ах, бабушка, не знаю, что и сказать, – ответила жена Чжоу Жуя. – Госпожа Фэнцзе и вправду совсем еще молода, но управляется с такими делами, что не каждому взрослому под силу! А какая красавица! И на язык бойка. Поставь тут десять мужчин – всех переговорит! Погоди, увидишься с ней – сама убедишься. Одно плохо – со слугами чересчур строга.

Вернулась служанка и сказала:

– Старой госпоже подали обед в ее покои, там сейчас и вторая госпожа Фэнцзе.

Услышав это, жена Чжоу Жуя заторопила старуху:

– Идем скорее! Она бывает свободна только во время обеда. Уж лучше мы там ее подождем. А опоздаем, поговорить не удастся – она либо займется делами, либо отправится отдыхать.

Женщины оправили на себе одежду, старуха Лю дала последние наставления Баньэру и следом за женой Чжоу Жуя поплелась к дому Цзя Ляня.

Оставив старуху Лю ждать, жена Чжоу Жуя обогнула каменный экран перед воротами и скрылась во дворе. Зная, что Фэнцзе еще не приходила, она сначала разыскала ее доверенную служанку Пинъэр и рассказала ей о старухе Лю, присовокупив:

– Старушка пришла издалека справиться о здоровье госпожи. В прежние годы госпожа часто ее принимала, поэтому я и осмелил

колебания решила Пинъэр.

Жена Чжоу Жуя привела старуху Лю и Баньэра. Они поднялись на крыльцо, и девочка-служанка откинула перед ними ярко-красную дверную занавеску. Из зала, едва бабушка Лю переступила порог, повеяло каким-то удивительным ароматом, и ей показалось, будто она поплыла в облаках благовонного дыма.

Все в зале так ослепительно сверкало, что больно было смотреть, даже голова кружилась. Старуха Лю только губами причмокивала да поминала Будду. Пройдя через зал, они очутились в восточной стороне дома, в спальне дочери Цзя Ляня. Служанка Пинъэр, стоявшая возле кана, окинула старуху Лю внимательным взглядом, поздоровалась с ней и предложила сесть.

Одетая в шелка, вся в золотых и серебряных украшениях, Пинъэр была прекрасна, как цветок, и старуха решила, что это и есть Фэнцзе. Она уже хотела назвать ее «уважаемой госпожой», но жена Чжоу Жуя сказала:

– Это барышня Пинъэр.

Только услышав, что Пинъэр в ответ назвала жену Чжоу Жуя «матушкой Чжоу», старуха поняла, что перед нею всего лишь служанка, которая пользуется особым доверием госпожи.

Все сели на кан, и служанки подали чай. Вдруг что-то зашипело, словно просеивали через сито муку. Старуха Лю огляделась, увидела висевший на колонне ящик, а под ящиком – похожий на гирю предмет, который раскачивался из стороны в сторону.

«Что за ящик?» – удивилась старуха Лю.

И тут неожиданно раздался звук, похожий на удар медного колокола, бабушка Лю испуганно вытаращила глаза. За первым ударом последовало еще восемь или девять. Старуха хотела спросить, что все это значит, но служанки вдруг засуетились, забегали, послышались возгласы:

– Госпожа идет!..

Пинъэр и жена Чжоу Жуя проворно встали, предупредив старуху Лю:

– Сиди здесь, пока не позовут.

И поспешили навстречу госпоже.

Затаив дыхание, старуха Лю прислушивалась к голосам, доносившимся из соседней комнаты. Ей показалось, что десять, а может быть, и двадцать женщин, шурша шелковыми платьями, смеясь и разговаривая, прошли через зал и скрылись в боковой комнате. Затем появились три женщины с темно-красными лаковыми ларцами в руках и остановились неподалеку от входа в комнату, где сидела старуха Лю. С противоположной стороны зала послышался голос: «Подавайте!» Все сразу исчезли, осталось лишь несколько служанок, разносивших чай.

Воцарилась тишина. Через некоторое время две женщины внесли столик, уставленный мясными и рыбными блюдами, и поставили на кан. Одни чашки и тарелки были нетронутыми, из других – взято понемногу.

При виде кушаний Баньэр раскапризничался, заявил, что хочет мяса, и старухе пришлось дать ему шлепка.Тут в дверях появилась улыбающаяся жена Чжоу Жуя и рукой поманила бабушку Лю. Старуха поспешно спустилась с кана и вышла в зал. Жена Чжоу Жуя шепнула ей что-то на ухо, и старуха заковыляла к дверям комнаты на противоположной стороне.

На двери висела мягкая узорчатая занавеска, в глубине комнаты под окном, выходившим на южную сторону, стоял кан, застланный красным ковром, на кане, у восточной стены – подушка, какие обычно подкладывают под спину, подушка для сидения, матрац, сверкавший золотым шитьем, и серебряная плевательница.

Фэнцзе в соболиной шапочке Чжаоцзюнь[114], куртке из темно-зеленого шелка, подбитой беличьим мехом и перехваченной жемчужным поясом, в отороченной горностаем темно-красной креповой юбке, густо нарумяненная и напудренная, бронзовыми щипцами разгребала золу в жаровне, возле которой греют руки. Рядом с ней стояла Пинъэр с лаковым чайным подносом в руках, на подносе – маленькая чашечка с крышкой.

– Еще не пригласили? – спросила Фэнцзе, продолжая разгребать золу.

Затем она подняла голову и, когда протянула руку, чтобы взять чай с подноса, вдруг заметила старуху и мальчика, которые стояли перед ней. Лицо ее приняло ласковое выражение, она осведомилась о здоровье старухи Лю и, повернувшись к жене Чжоу Жуя, недовольным тоном произнесла:

– Что же ты мне сразу не сказала!

Старуха Лю отвесила несколько низких поклонов и спросила, как чувствует себя почтенная госпожа.

– Сестра Чжоу, попроси ее не кланяться. Ведь я с ней не знакома, не знаю, кем она мне приходится по старшинству, как к ней обращаться.

– Это та самая женщина, о которой я только что вам докладывала, – поспешно сказала жена Чжоу Жуя.

Фэнцзе кивнула. Старуха Лю присела на край кана, а Баньэр спрятался у нее за спиной, и никакими уговорами нельзя было заставить его выйти и поклониться.

– Не хотят родственники нас признавать, – с улыбкой заметила Фэнцзе. – Одни говорят, что вы недолюбливаете нас, это те, кто в курсе дела, другие, которым ничего не известно, уверяют, будто это мы вами пренебрегаем.

Снова помянув Будду, старуха Лю сказала:

– Тяжело нам живется, денег нет на дорогу, не до визитов! Да и что ходить! Для вас унизительно, а над нами слуги будут смеяться!

– Обижаешь нас, бабушка, – улыбнулась Фэнцзе. – Мы – люди бедные, живем славой предков. А у самих ничего нет. Наше богатство – одна видимость! Недаром пословица гласит: «При императорском дворе и то найдется три ветви бедных родственников». Так что же говорить о нас с вами?! Ты госпоже докладывала? – спросила вдруг Фэнцзе у жены Чжоу Жуя.

– Ждала, пока вы прикажете, – ответила та.

– Пойди погляди, – велела ей Фэнцзе. – Если у госпожи никого нет, доложи и послушай, что госпожа скажет.

Жена Чжоу Жуя почтительно кивнула и вышла.

Между тем Фэнцзе велела дать Баньэру фруктов, и только успела перемолвиться со старухой несколькими словами, как Пинъэр доложила, что к госпоже явились экономки по разным хозяйственным делам.

– Я занята, у меня гости, – сказала Фэнцзе, – пусть придут вечером. Но если что-то очень важное, впусти!

Пинъэр вышла и тотчас вернулась.

– Ничего важного нет, – доложила она.

Спустя немного вернулась жена Чжоу Жуя:

– Госпожа сказала: «Премного благодарна за внимание, но я занята. Пусть примет гостью вторая госпожа. Если же у бабушки Лю какое-нибудь дело, пусть тоже обратится ко второй госпоже».

– Нет, нет, – засуетилась старуха. – Я просто хотела повидаться с обеими госпожами, ведь как-никак мы родственники.

– Ну, если нечего сказать, тогда ладно, – ответила жена Чжоу Жуя. – А если есть – говори второй госпоже, это все равно, что старой госпоже.

И она подмигнула старухе Лю. Старуха покраснела. Она уже раскаивалась, что пришла, но делать было нечего, и, набравшись духу, она промолвила:

– Лучше бы не говорить, ведь я здесь впервые. Но пришла издалека и, пожалуй, дерзну… Тут раздался голос служанки:

– Пожаловал молодой господин из восточного дворца Нинго.

– Погоди! – махнула рукой Фэнцзе старухе Лю и крикнула: – Это ты пришел?

Заскрипели сапоги, и в дверях появился стройный юноша лет семнадцати – восемнадцати, с прекрасным, чистым лицом, богато одетый. На нем была легкая теплая куртка с драгоценным поясом и расшитый головной убор.

Старуха Лю совсем растерялась, не знала, что делать – то ли встать, то ли остаться на месте.

– Сиди, – сказала ей Фэнцзе, – это мой племянник. Старуха Лю робко отодвинулась на самый край кана. Цзя Жун справился о здоровье Фэнцзе и обратился к ней со словами:

– Отец прислал меня с просьбой, тетя! Завтра к нам пожалуют важные гости, и отец просит вас дать на время стеклянную ширму, которую прислала вам жена дяди. Сразу же после ухода гостей мы вернем ее вам.

– Опоздал, – усмехнулась Фэнцзе, – я ее вчера отдала.

Цзя Жун захихикал, уперся коленями в кан и стал канючить:

– Дайте, тетушка, а то отец опять скажет, что я бестолковый, и задаст мне трепку.

Пожалейте меня, добрая тетя!

– Что ни увидите, все вам дай! – засмеялась Фэнцзе. – Уж лучше ничего не показывать, а то покоя не будет!

– Умоляю вас, тетя, сделайте милость! – продолжал упрашивать Цзя Жун.

– Ладно! – уступила Фэнцзе. – Только смотри, не разбей!

Она велела Пинъэр принести ключ от верхней комнаты и кликнуть служанок, чтобы помогли Цзя Жуну отнести ширму.

– Со мной пришли люди, они отнесут, – просияв от радости, сказал Цзя Жун. – Не беспокойтесь, будет в целости и сохранности!

С этими словами Цзя Жун бросился к выходу. Но тут Фэнцзе крикнула ему вслед:

– Цзя Жун, вернись!

Несколько голосов за окном подхватило:

– Господина Цзя Жуна просят вернуться!

Цзя Жун с веселым видом вернулся и стоял, ожидая приказаний. Фэнцзе неторопливо прихлебывала чай, о чем-то размышляя, потом вдруг покраснела и улыбнулась:

– Ладно, иди! Поговорим после ужина. У меня люди, к тому же я устала.

Цзя Жун кивнул и, еле сдерживая улыбку, удалился.

Старуха Лю немного успокоилась и сказала:

– Я привела твоего племянника. Отец его не может прокормить семью, а сейчас, с наступлением холодов, стало совсем невмоготу. Вот и пришлось обратиться к вам. Как тебя отец учил? – Она с ожесточением ткнула Баньэра в бок. – Зачем он нас сюда посылал? Только и знаешь, что уплетать фрукты!

С первых же слов старухи Фэнцзе стало ясно, что она не умеет вести учтивые разговоры.

– Можешь не объяснять, я все поняла, – прервала она старуху и обратилась к жене Чжоу Жуя: – Бабушка Лю, может быть, голодна?

– Мы пришли спозаранку, – поторопилась сказать старуха Лю, – и не успели поесть!

– Живо накормите ее! – распорядилась Фэнцзе.

Жена Чжоу Жуя быстро накрыла в восточной комнате стол и повела туда старуху Лю и Баньэра.

– Сестра Чжоу, угости их получше, – велела Фэнцзе, – жаль, что я не могу составить им компанию.

Спустя немного она снова позвала жену Чжоу Жуя и спросила:

– Ты докладывала госпоже? Что она говорит?

– Госпожа говорит, не в том дело, что они наши родственники, а в том, что когда-то дед их служил вместе с нашим старым господином и они были друзьями, – ответила жена Чжоу Жуя. – В последние годы они не поддерживали с нами никаких связей, но прежде никогда не уходили от нас с пустыми руками. Поэтому и сейчас надо быть к бабушке повнимательнее. Ведь они пришли с добрыми намерениями. Если же у нее какое-нибудь дело, госпожа велит вам распорядиться по собственному усмотрению.

– Странно все же, – выслушав ее, недоверчиво произнесла Фэнцзе. – Если они наши родственники, почему я их никогда не видела?

Пока они вели разговор, старуха Лю и Баньэр успели поесть и вернулись. Старуха Лю облизывалась, причмокивала губами и не переставала благодарить Фэнцзе.

– Ладно, – засмеялась Фэнцзе, – садись и слушай, что я тебе скажу. Если говорить по-родственному, нам не следовало ждать, пока вы придете, самим надо было проявить заботу. Но в доме полно дел, госпожа уже в летах и всего, разумеется, упомнить не может. Я не всех родственников знаю. К тому же это лишь кажется, будто мы живем в роскоши, на самом же деле и у богатых бывают затруднения, только приходится молчать, потому что все равно никто не поверит. Но раз ты пришла издалека, я не отпущу тебя с пустыми руками. К счастью, двадцать лянов серебра, которые мне вчера дала госпожа на одежду служанкам, еще целы, можешь их взять, если эта сумма не покажется тебе чересчур маленькой, и израсходовать по своему усмотрению.

Старуха Лю просияла. Она уже потеряла всякую надежду что-либо получить и произнесла:

– Мы хорошо знаем, что такое затруднения. Но недаром гласит пословица: «Самый тощий верблюд все равно толще лошади». Что для вас мало, то для нас много!

Жена Чжоу Жуя не могла больше слушать грубые речи старухи Лю и тайком делала ей знаки замолчать.

Фэнцзе велела Пинъэр принести сверток с серебром, добавить к нему связку монет и отдать старухе.

– На эти деньги, – сказала Фэнцзе, – купи детям теплую одежду. В свободное время заходи по-родственному. А сейчас не стану тебя задерживать, уже поздно. Кланяйся от меня твоей родне!

С этими словами Фэнцзе встала. Старуха Лю, рассыпаясь в благодарностях, вышла из комнаты следом за женой Чжоу Жуя.

– Матушка ты моя! – стала выговаривать старухе жена Чжоу Жуя. – Пришла к госпоже, а сама не можешь ничего толком сказать! Так сразу и ляпнула: «твой племянник». Ты уж не обижайся, но скажу тебе прямо: пусть бы он был ей даже родным племянником, все равно могла бы выражаться поделикатнее. Вот господин Цзя Жун, это – настоящий племянник. А твой откуда взялся?

– Ах, тетушка, – смеясь, отвечала старуха Лю, – я как ее увидала, так растерялась! Не до вежливости было!

Женщины вернулись в дом Чжоу Жуя, посидели еще немного. Старуха Лю хотела оставить лян серебра на гостинцы детям, но жена Чжоу Жуя наотрез отказалась.

Старуха Лю еще раз ее поблагодарила, и они распрощались. Если хотите узнать, что произошло дальше, прочтите следующую главу.

pagebreak}

Глава седьмая

Жена Чжоу Жуя разносит барышням подарочные цветы; Баоюй во дворце Нинго знакомится с Цинь Чжуном

Проводив старуху Лю, жена Чжоу Жуя отправилась к госпоже Ван, но той не оказалось дома. Служанки сказали, что она ушла к тетушке Сюэ.

Жена Чжоу Жуя вышла через восточную калитку, миновала восточный дворик и направилась во двор Грушевого аромата. Подойдя к воротам, она увидела на крыльце Цзиньчуань служанку госпожи Ван, которая играла с какой-то девочкой. Обе умолкли, завидев жену Чжоу Жуя, – поняли, что у нее какое-то дело к госпоже. Жена Чжоу Жуя между тем осторожно приподняла дверную занавеску. Госпожа Ван беседовала с тетушкой Сюэ о семейных делах.

Проводив старуху Лю, жена Чжоу Жуя отправилась к госпоже Ван, но той не оказалось дома. Служанки сказали, что она ушла к тетушке Сюэ.

Жена Чжоу Жуя вышла через восточную калитку, миновала восточный дворик и направилась во двор Грушевого аромата. Подойдя к воротам, она увидела на крыльце Цзиньчуань служанку госпожи Ван, которая играла с какой-то девочкой. Обе умолкли, завидев жену Чжоу Жуя, – поняли, что у нее какое-то дело к госпоже.

Жена Чжоу Жуя между тем осторожно приподняла дверную занавеску. Госпожа Ван беседовала с тетушкой Сюэ о семейных делах.

Жена Чжоу Жуя не осмелилась потревожить женщин и незаметно прошла внутрь дома. Баочай, одетая по-домашнему, с собранными в узел на макушке густыми волосами, сидела на краю кана, склонившись над столиком, и вместе со служанкой Инъэр переснимала узоры для вышивания. Заметив жену Чжоу Жуя, она опустила кисть и с улыбкой сказала:

– Садитесь, пожалуйста, тетушка Чжоу.

– Как вы себя чувствуете, барышня? – тоже улыбаясь, осведомилась жена Чжоу Жуя, опустившись на кан. – Уже несколько дней вы не приходите к нам. Не обидел ли вас старший брат Баоюй?

В самом деле? – спросила жена Чжоу Жуя. – Чем же вы больны, барышня? Надо немедля позвать лекаря! Ведь болеть в детстве особенно опасно!

– Ох, лучше не говорите! – махнула рукой Баочай. – Каких только врачей не приглашали, сколько лекарств я ни выпила, все напрасно – только деньги зря потратили. И вдруг появился в наших краях один монах, который мог исцелить от любой болезни, даже никому не известной. Он осмотрел меня и сказал, что это горячка, которой я заболела еще во чреве матери, но болезнь для меня не опасна, так как в прежней своей жизни я была здорова. А от пилюль, объяснил он, пользы не будет. Он прописал мне какой-то чудодейственный порошок и целебный настой, которым этот порошок надо запивать, и поручился, что стоит хотя бы раз выпить его во время приступа, все как рукой снимет. И представьте – действительно помогло!

– Что вы! Что вы! – засмеялась Баочай. – Просто дала себя знать прежняя болезнь, и пришлось два дня полежать.

– Вы не запомнили рецепт? – спросила жена Чжоу Жуя. – Надо бы его записать на всякий случай. Вдруг кто-нибудь еще заболеет такой же болезнью! По крайней мере, сделаем доброе дело.

– Рецепт такой сложный, – ответила Баочай, – что, пока приготовишь лекарство, можно сто раз умереть! Все, что входит в его состав, не так уж это и много, вы достанете, только с трудом, – тут уж как повезет. Прежде всего, надо собрать двадцать лянов тычинок и пестиков белого пиона – он распускается весной, двенадцать лянов тычинок и пестиков белой лилии – она распускается летом, двенадцать лянов тычинок и пестиков белого лотоса – он распускается осенью, и двенадцать лянов тычинок и пестиков цветка сливы, распускающейся зимой. На следующий год в дни весеннего равноденствия[115] эти тычинки и пестики нужно просушить на солнце, смешать и растереть в порошок. В сезон Дождей[116] надо собрать двенадцать цяней[117] дождевой воды…

– Ай-я-яй! – засмеялась жена Чжоу Жуя. – Да для этого потребуется не меньше трех лет. Ну, а если в сезон Дождей не будет дождя?

– В том-то и дело! – улыбнулась Баочай. – Тогда придется ждать следующего года! Но это не все! Еще надо собрать двенадцать цяней росы, выпавшей в сезон Белых рос[118], двенадцать цяней инея, выпавшего в сезон Инея[119], и двенадцать цяней снега, выпавшего в сезон Малых снегов[120]. И все это, смешав, добавить в порошок. Затем скатать пилюли величиной с драконов глаз, сложить в старый фарфоровый кувшин и закопать в землю под корнями дерева. Как только начнется приступ, надо проглотить одну пилюлю и запить отваром из теплого кипариса.

– Амитаба! – воскликнула жена Чжоу Жуя. – Тут и в самом деле можно умереть! Всего этого за десять лет, пожалуй, не соберешь!

– Мне все же посчастливилось, и я раздобыла все, что нужно, и приготовила лекарство! – сказала Баочай.

– А когда приехала сюда, закопала его под грушей.

– Как же оно называется, это лекарство? – спросила жена Чжоу Жуя.

– Монах сказал, что называется оно «пилюли холодного аромата», – ответила Баочай.

– А каковы признаки болезни?

– Особых признаков нет – только кашель, – пояснила Баочай. – Но стоит принять пилюлю, и все проходит.

Жена Чжоу Жуя хотела еще о чем-то спросить, но тут послышался голос госпожи Ван:

– Кто здесь?

Жена Чжоу Жуя откликнулась, вышла к госпоже Ван и доложила о том, как приняли бабушку Лю. Госпожа Ван ничего не сказала в ответ, и жена Чжоу Жуя уже собралась уходить, как вдруг к ней обратилась тетушка Сюэ:

– Погоди, я тебе кое-что дам – отнесешь. – И позвала: – Сянлин!

Зашуршала занавеска, и на пороге появилась та самая девочка, которая на крыльце играла со служанкой Цзиньчуань.

– Вы звали меня, госпожа? – Дай мне шкатулку с цветами, – велела тетушка Сюэ.

Сянлин тотчас почтительно поднесла госпоже Сюэ маленькую, обтянутую парчой шкатулку.

– Здесь новые образцы цветов из тонкого шелка, их недавно сделали при дворе, – пояснила тетушка Сюэ.

– Двенадцать штук связаны в пучок. Зачем им без пользы лежать, ведь испортятся. Пусть лучше сестры носят. Еще вчера хотела послать, а потом забыла. Раз уж ты пришла, захвати их! У вас там три барышни, дашь каждой по два цветка, Линь Дайюй тоже два, а Фэнцзе – четыре.

– Оставьте для Баочай, – напомнила госпожа Ван.

– Ах, госпожа, – сказала тетушка Сюэ, – Баочай какая-то странная: не носит цветов и пудры не любит.

Жена Чжоу Жуя взяла шкатулку и вышла из дому. Цзиньчуань сидела на прежнем месте и грелась на солнце.

– Значит, Сянлин и есть та самая служанка, которую купили перед отъездом в столицу? – спросила у нее жена Чжоу Жуя. – Это из-за нее был суд по делу об убийстве?

– А то из-за кого же? – неохотно ответила Цзиньчуань.

В это время, хихикая, подошла Сянлин. Жена Чжоу Жуя взяла ее за руку, внимательно оглядела с головы до ног и обратилась к Цзиньчуань:

– Она чем-то похожа на жену господина Цзя Жуна из восточного дворца Нинго.

– Вот и я то же самое говорю, – поддакнула Цзиньчуань.

– Где твои родители? – спросила у Сянлин жена Чжоу Жуя. – Откуда ты родом? В каком возрасте тебя взяли в семью Сюэ?

– Ничего я не помню, – в ответ покачала головой Сянлин.

Жена Чжоу Жуя вздохнула, вздохнула и Цзиньчуань. Затем жена Чжоу Жуя отправилась в женские покои дворца Жунго, где жила госпожа Ван.

Не так давно матушка Цзя сказала, что с нею живет слишком много внуков, всем вместе тесно и неудобно. Она оставила у себя только Баоюя и Дайюй, чтобы не было скучно, а Инчунь, Таньчунь и Сичунь распорядилась переселить во флигель рядом с домом госпожи Ван, а Ли Вань велено было находиться с девушками и за ними присматривать. Вот почему жена Чжоу Жуя решила зайти сначала сюда.

В передней сидели девочки-служанки, ожидая, когда их позовут. Вскоре дверная занавеска отодвинулась и из внутренних покоев вышли Сыци – служанка Инчунь – и Шишу – служанка Таньчунь. Они несли подносы с чайными чашками. Жена Чжоу Жуя поняла, что обе сестры сейчас здесь, и вошла.

Инчунь и Таньчунь играли в облавные шашки. Жена Чжоу Жуя поднесла им цветы и объяснила, откуда они. Девушки привстали, поблагодарили и велели служанкам принять подарок.

– Где же четвертая барышня, Сичунь? – спросила жена Чжоу Жуя. – У старой госпожи?

– А в той комнате ее разве нет? – удивились служанки.

Жена Чжоу Жуя прошла в боковую комнату и увидела Сичунь, она о чем-то болтала с Чжинэн, монашенкой из буддийского монастыря Шуйюэ. Увидев жену Чжоу Жуя, Сичунь осведомилась, зачем та пожаловала. Жена Чжоу Жуя открыла перед ней шкатулку.

– Я только что сказала Чжинэн, что завтра же обрею голову и вместе с ней уйду в монастырь, – засмеялась Сичунь. – А тут присылают цветы! Ведь к бритой голове их не приколешь!

Все рассмеялись. Сичунь велела служанке принять цветы.

– Ты давно здесь? – спросила у Чжинэн жена Чжоу Жуя. – А где твоя настоятельница, эта Лысая греховодница?

– Мы пришли с самого утра, – ответила Чжинэн. – Матушка-настоятельница повидалась с госпожой, а затем отправилась к почтенному господину Юю, велев мне дожидаться ее здесь.

Лишь после этого жена Чжоу Жуя отправилась к матушке Цзя. В проходном зале она встретила дочь, разряженную и напудренную – та только что приехала из дома своего мужа.

– Вы получили пятнадцатого числа пожертвования на благовонные курения? – снова обратилась к девочке жена Чжоу Жуя.

– Не знаю, – ответила Чжинэн.

– Кто сейчас ведает ежемесячными денежными пожертвованиями на храмы? – вдруг спросила Сичунь у жены Чжоу Жуя.

– Юй Синь, – ответила та.

– Так я и знала, – усмехнулась Сичунь. – То-то смотрю, не успела настоятельница прийти, как жена Юй Синя догнала ее и они долго о чем-то шушукались. Наверняка о пожертвованиях. Жена Чжоу Жуя поболтала еще немного с Чжинэн и отправилась к Фэнцзе. Идя по узенькой тропинке, она миновала увитую цветами решетку под окном Ли Вань, прошла через западную калитку и попала во двор Фэнцзе. Здесь она заметила сидевшую на пороге зала маленькую служанку Фэнъэр, которая, увидев жену Чжоу Жуя, сделала ей знак рукой идти прямо в восточную комнату.

Когда жена Чжоу Жуя незаметно проскользнула туда, она увидела кормилицу, баюкавшую Дацзе.

– Вторая госпожа отдыхает? – спросила жена Чжоу Жуя. – Пора, наверное, ее будить.

Кормилица усмехнулась и покачала головой. В этот момент в соседней комнате послышался приглушенный смех – там был Цзя Лянь. Скрипнула дверь, появилась Пинъэр с большим медным тазом и велела одной из служанок принести воды.

Заметив жену Чжоу Жуя, Пинъэр спросила:

– Зачем снова пожаловали?

Жена Чжоу Жуя поспешно встала и протянула шкатулку.

– Цветы принесла. Пинъэр открыла шкатулку, взяла четыре цветка и ушла. Вскоре она вернулась с двумя цветками в руке, позвала Цаймин и велела ей отнести цветы супруге Цзя Жуна во дворец Нинго, а затем приказала жене Чжоу Жуя поблагодарить тетушку Сюэ за подарок.

– Ты зачем здесь? – спросила мать.

– Заскучала одна, вот и пришла справиться о здоровье старой госпожи, а сейчас иду к госпоже Ван. Как поживаешь, мама? Ты что-то совсем забыла меня, не приходишь. Неужели не выберешь свободной минутки? Ты чем-то занята? Что это у тебя в руках?

– Ах, сегодня, как нарочно, явилась бабушка Лю, – с улыбкой ответила мать. – У меня и своих дел хватает, а тут еще с ней пришлось возиться полдня. Потом госпожа Сюэ велела разнести барышням цветы, вот я и бегаю с ними. Ты, наверное, по делу пришла?

– До чего же ты, мама, догадлива. Сразу сообразила! Да, по делу, и вот по какому: твой зять тут как-то подвыпил, затеял ссору, а на него донесли в ямынь, будто он занимается всякими темными делами. Теперь его хотят выслать в деревню. Вот я и пришла к тебе за советом и помощью. Не знаю, к кому обратиться, кто сможет это дело уладить.

– Я знаю, кто сможет, – сказала мать. – Но неужели дело такое срочное? Иди домой и жди меня, я только отнесу цветы барышне Линь Дайюй и мигом вернусь. Обе госпожи – и старшая, и вторая – все равно сейчас заняты.

Дочь направилась к дому, но вдруг обернулась:

– Приходи поскорее!

– Ладно, – бросила в ответ жена Чжоу Жуя. – Не смыслите ничего в делах, вот и волнуетесь!

Жена Чжоу Жуя нашла Дайюй в комнате у Баоюя, они играли в «цепь из девяти колец».

– Барышня Линь, госпожа Сюэ прислала вам цветы.

– Какие цветы? – спросил Баоюй. – Дай-ка мне посмотреть!

Он взял шкатулку, открыл и увидел там два новых шелковых цветка, такие обычно делают при императорском дворе.

Дайюй даже не притронулась к цветам, только спросила:

– А барышням тоже прислали?

– Уже отнесла, – ответила жена Чжоу Жуя, – а эти два цветка – вам.

– Так я и знала, – холодно усмехнулась Дайюй, – мне последней. Самые лучшие уже выбрали.

Жена Чжоу Жуя молчала, не смея произнести ни слова.

– Сестра Чжоу, зачем ты ходила к тетушке Сюэ? – спросил Баоюй. – Там была ваша матушка, а мне надо было ей доложить кое о чем. Заодно госпожа Сюэ велела мне отнести эти цветы.

– Что поделывает сестра Баочай? – поинтересовался Баоюй. – Уже несколько дней она не показывается!

– Ей нездоровится.

Тут Баоюй обратился к служанкам:

– Кто пойдет ее навестить, пусть скажет, что мы с сестрицей Линь Дайюй велели справиться о здоровье тетушки и сестры Баочай. Узнайте, чем болеет сестра, какое принимает лекарство. Говоря по правде, мне самому следовало бы ее проведать, но я только что вернулся из школы и к тому же немного простужен, поэтому приду в другой раз. Так и передайте.

Служанка Цяньсюэ кивнула и вышла. Жена Чжоу Жуя тоже удалилась. Но о них мы пока рассказывать не будем.

Надобно вам сказать, что дочь Чжоу Жуя была замужем за Лэн Цзысином, закадычным другом Цзя Юйцуня. Недавно за махинации с продажей старинных вещей на Лэн Цзысина подали в суд, и теперь он прислал жену во дворец Жунго просить о покровительстве. Жена Чжоу Жуя хорошо знала, насколько влиятельны ее хозяева, и не очень беспокоилась. Вечером она обратилась за помощью к Фэнцзе, и дело мгновенно было улажено.

Когда пришло время зажигать лампы, Фэнцзе сняла украшения, пришла к госпоже Ван и сказала:

– Подарки, которые прислала нам семья Чжэнь, я приняла и с той же лодкой отправила им подарки.

Госпожа Ван кивнула, и Фэнцзе продолжала:

– Подарки ко дню рождения супруги Линьаньского вана тоже готовы. С кем их отправить?

– Выбери четырех женщин, тех, у кого дел поменьше, пусть отнесут, – ответила госпожа Ван. – Могла бы меня об этом не спрашивать.

Госпожа Ю перекинулась несколькими шутками с Фэнцзе, взяла за руку Баоюя, и они вместе направились в дом отдохнуть. Госпожа Цинь подала чай. – Жена Цзя Чжэня пригласила меня на завтрак к себе, – произнесла Фэнцзе. – Никаких особых дел не предвидится?

– Это не имеет значения, – ответила госпожа Ван. – Когда она приглашает тебя вместе с нами, ты чувствуешь себя стесненно. А сейчас она нарочно пригласила тебя одну, чтобы ты могла свободно развлечься. Придется съездить, чтобы ее не обидеть.

Фэнцзе кивнула.

Вечером Ли Вань, Таньчунь и ее сестры, перед тем как лечь спать, пошли навестить родителей, но рассказывать мы об этом не будем.

Утром Фэнцзе причесалась, умылась, доложила госпоже Ван, что уезжает, и пришла попрощаться с матушкой Цзя. Услышав, что Фэнцзе собирается во дворец Нинго, Баоюй захотел во что бы то ни стало поехать вместе с ней. И Фэнцзе пришлось ждать, пока он переоденется. Затем они вдвоем сели в коляску и отправились во дворец Нинго.

Жена Цзя Чжэня госпожа Ю и жена Цзя Жуна госпожа Цинь в сопровождении целой толпы служанок и наложниц встретили их у вторых ворот.

– Зачем ты меня пригласила? – спросила Фэнцзе у госпожи Ю. – Хочешь угостить чем-нибудь вкусным? Тогда не медли, подавай сразу, а то у меня полно дел!

Госпожа Ю не успела ответить, как в разговор вмешались сразу несколько женщин.

– Тогда не надо было приезжать, – наперебой заговорили они. – А раз уж приехали, наберитесь терпения и ждите!

Пока они разговаривали, вошел Цзя Жун и справился о здоровье Фэнцзе.

– Разве моего старшего брата нет дома? – спросил Баоюй.

– Он уехал за город к батюшке справиться о здоровье, – ответила госпожа Ю и после некоторого молчания добавила: – Тебе, наверное, скучно? Пойди прогуляйся!

– Тебе повезло, – сказала госпожа Цинь. – Ты хотел познакомиться с моим младшим братом – так вот, он приехал и сейчас в кабинете. Почему бы тебе к нему не пойти?

Баоюй охотно согласился, и госпожа Ю приказала служанкам:

– Идите с господином, может быть, ему что-нибудь понадобится!

– А что, если пригласить твоего брата сюда? – вмешалась Фэнцзе. – И я не прочь с ним познакомиться.

– Ладно, ладно! – оборвала ее госпожа Ю. – Ни к чему это тебе! Брат моей невестки воспитан не так, как дети из нашего дома, и не привык, не в пример тебе, держаться свободно. Так что, чего доброго, станет потом над тобой смеяться.

– Да как он посмеет? Я ведь не собираюсь потешаться над ним!

– Он очень робкий, – сказал Цзя Жун, – никогда не бывал в обществе, и я уверен, вы в нем разочаруетесь, тетушка.

– Тьфу! Что за глупости! – возмутилась Фэнцзе. – Пусть бы он был хоть самим чертом, все равно я хочу его видеть! И не болтай больше! Сейчас же приведи его, иначе получишь хорошую затрещину!

– Ладно, сейчас приведу, – Цзя Жун покосился на Фэнцзе, – только не сердитесь!

Фэнцзе улыбнулась. А Цзя Жун вышел и вскоре вернулся в сопровождении стройного мальчика, несколько худощавее Баоюя, с бледным красивым лицом и алыми губами. Манеры у него, пожалуй, были изящнее, чем у Баоюя, а робостью и стыдливостью он походил на девушку. Смущаясь, он обратился к Фэнцзе, едва слышно справился у нее о здоровье.

– Вы очень подходите друг другу! – весело сказала Фэнцзе, подтолкнув Баоюя.

Она пожала мальчику руку, усадила рядом с собой и стала не торопясь расспрашивать, как его имя, сколько ему лет, давно ли он учится. Мальчика звали Цинь Чжун.

Служанки сразу поняли, что Фэнцзе никогда не видела мальчика, а подарков, полагающихся при первой встрече, у нее нет, и поспешили к Пинъэр.

Пинъэр же, зная, что Фэнцзе очень дружна с госпожой Цинь, выбрала кусок материи, взяла две маленькие золотые пластинки «кандидата, выдержавшего экзамен на высшую степень»[121] и велела служанкам немедленно отнести все это во дворец Нинго.

Госпожа Цинь велела поблагодарить Фэнцзе, а та сказала:

– Такой ничтожный подарок не стоит благодарности.

После трапезы госпожа Ю, Фэнцзе и госпожа Цинь сели играть в домино. Но об этом мы рассказывать не будем.

Между тем Баоюй и Цинь Чжун безо всяких церемоний завели разговор. Баоюй почему-то сразу почувствовал себя обделенным судьбой. Мысли одна другой нелепее теснились в его голове.

«Бывают же в Поднебесной такие люди! – размышлял Баоюй. – Ведь я перед Цинь Чжуном – грязная свинья или паршивый щенок! Как обидно, что я родился в богатой и знатной семье, а не в семье бедного ученого, тогда мы давно уже подружились бы с ним, и жизнь моя не прошла бы напрасно. Зачем мне знатность, зачем шелк и парча, если я никому не нужен, как сухой пень или сгнившее дерево; нежнейшая баранина и тончайшие вина наполняют мою грязную утробу, подобную сточной канаве или помойной яме. Богатство и знатность губят меня!..»

Цинь Чжун же, глядя на Баоюя, который и внешностью, и манерами выделялся среди других, одет был в шелка и носил украшенную золотом шапку, окружен толпой прелестных служанок и красавцев слуг, в свою очередь думал:

«Не удивительно, что старшая сестра без конца его расхваливает. Я же, как назло, родился в бедной семье и не могу стать его другом. Для меня счастье хоть мгновение побыть рядом с ним!..»

Баоюй поинтересовался, какие книги читал Цинь Чжун, их разговор становился все оживленнее, взаимная симпатия росла.

Вскоре подали чай и фрукты.

– Вина нам не нужно, – объявил Баоюй госпоже Цинь, – пусть поставят на маленький кан во внутренней комнате фрукты, мы пойдем туда, чтобы не мешать остальным.

С этими словами он встал и вместе с Цинь Чжуном удалился во внутренние покои. Госпожа Цинь пригласила Фэнцзе пить чай, а сама вошла к Баоюю и сказала:

– Твой племянник молод и неопытен, если он позволит себе какую-нибудь грубость, не обижайся на него, скажи мне! Он застенчив, но при этом упрям и строптив.

– Ладно, – засмеялся Баоюй.

Госпожа Цинь сделала еще несколько наставлений брату и вернулась к Фэнцзе. Спустя немного от Фэнцзе и госпожи Ю пришла служанка спросить, не надо ли чего-нибудь Баоюю. Баоюй ответил, что не надо, и продолжал расспрашивать Цинь Чжуна о его жизни. Цинь Чжун охотно рассказывал:

– Наш домашний учитель в прошлом году отказался от меня, а отец мой уже стар, слаб здоровьем, к тому же занят служебными делами и никак не может подыскать другого учителя. Все это время я повторял пройденное. Но одному заниматься плохо, не с кем даже обсудить прочитанное…

Баоюй перебил Цинь Чжуна:

– Конечно, плохо! А у нас в семье есть своя домашняя школа. Там учатся дети и младшие братья наших дальних родственников, тех, что не могут нанимать учителей. А мой учитель уехал к себе на родину и совсем забросил занятия. Отец хотел отдать меня в школу, пока не возвратится учитель, чтобы я не забыл пройденное. Но бабушка не согласилась, – сказала, что в школе слишком много детей и все наверняка шалят. К тому же несколько дней я проболел. Оказывается, и вы теперь без учителя. Так почему бы вам не сказать отцу, когда вернетесь домой, что вы хотите посещать нашу домашнюю школу? Посещали бы вместе, и это пошло бы нам обоим на пользу.

– Мой отец всегда жаловался, что ему трудно содержать учителя, – с улыбкой ответил Цинь Чжун. – От него же я слышал, что у вас хорошая бесплатная школа, но без содействия господ туда не поступишь. А беспокоить господ такими пустяками как-то неловко. Замолвите за меня словечко, и я готов делать для вас решительно все: даже мыть тушечницу и растирать тушь. К тому же вдвоем веселее. Мы сможем постоянно беседовать, познаем радость дружбы. И родители будут довольны.

– Не беспокойтесь, – прервал его Баоюй. – Мы поговорим с мужем вашей сестры и супругой господина Цзя Ляня. Потом вы скажете об этом отцу, а я – бабушке, и уверен – дело уладится.

Пока они беседовали, наступило время зажигать лампы. Баоюй и Цинь Чжун вышли к остальным гостям, как раз когда закончилась игра в домино и производились подсчеты. Оказалось, что госпожа Ю и госпожа Цинь проиграли на угощение, и решено было угощение это устроить послезавтра. Вскоре подали ужин.

– Надо бы послать двух слуг проводить Цинь Чжуна, – сказала госпожа Ю, заметив, что стемнело.

Служанки вышли передать приказание, а Цинь Чжун встал и начал прощаться.

– Кто пойдет провожать Цинь Чжуна? – осведомилась госпожа Ю у служанок.

– Хотели поручить это Цзяо Да, – ответили те, – но он напился и обругал нас!

– Вечно вы к нему пристаете! – с укором произнесла госпожа Ю, ей поддакнула госпожа Цинь. – Этому чудаку ничего нельзя поручать!

– Все говорят, что вы слишком добры! – не выдержала тут Фэнцзе. – Как можно так распускать слуг?

– Разве ты не знаешь, кто такой Цзяо Да? – изумилась госпожа Ю. – Даже господин Цзя Чжэн многое ему прощает, и твой старший брат Цзя Чжэнь тоже. Ведь Цзяо Да в молодости четырежды побывал в походах с самим Нинго-гуном, вытащил его из груды мертвых тел, вынес на себе с поля боя, словом, спас ему жизнь. Цзяо Да сам голодал, а господину добывал пищу. Два дня у них не было ни капли воды, он раздобыл полчашки для господина, а сам пил конскую мочу. Поэтому ему так и мирволят. Покойный Нинго-гун очень ценил Цзяо Да, кто же посмеет теперь его обижать? К тому же он ведь старик, не заботится о своем добром имени, напьется и давай ругать всех без разбору. Я давно велела управляющему не давать ему никаких поручений – пусть спокойно доживает свой век.

– Почему же я не знаю этого Цзяо Да? – удивилась Фэнцзе. – По-моему, у вас просто не хватает решимости. Отправили бы его куда-нибудь подальше в деревню. – Она обратилась к служанке: – Наша коляска готова?

– Ждет вас, – последовал ответ.

Фэнцзе встала, попрощалась с хозяевами и вышла вместе с Баоюем.

Госпожа Ю и остальные проводили их до большого зала. Всюду ярко горели светильники, на красном парадном крыльце стояли в ожидании служанки и слуги.

Цзяо Да, воспользовавшись тем, что Цзя Чжэнь отлучился, успел напиться и принялся поносить главного управляющего Лай Эра:

– Мошенник! Злодей! Слабых обижаешь, а сильных боишься! С хорошими поручениями других посылаешь, если же надо кого-нибудь проводить среди ночи, – сразу ко мне! Ублюдок! Черепашье отродье! Горе-управитель! Не на свое место сел! Мне, господину Цзяо Да, ты и в подметки не годишься! Все вы тут выродки! И мне, господину Цзяо Да, на все наплевать!

Как раз когда Цзя Жун провожал Фэнцзе к коляске, Цзяо Да бранился особенно яростно, и никто не мог его унять. Цзя Жун не вытерпел, прикрикнул на него, но и это не подействовало, тогда он коротко приказал:

– Связать! Протрезвится, тогда спросим, какого черта он лез на рожон!

Но чего стоил Цзя Жун в глазах Цзяо Да? И Цзяо Да с криком набросился на него:

– Брось свои барские замашки, братец Цзя Жун! Еще молоко на губах не обсохло! А все туда же! Даже отец твой и дед не задирали нос перед Цзяо Да! Кому вы обязаны тем, что стали чиновниками, прославились и разбогатели? Цзяо Да! Твой предок, положивший начало вашему роду, благодаря мне когда-то остался в живых, а вы, вместо того чтобы меня благодарить, корчите из себя господ! Молчи лучше, еще слово, и мой нож станет красным от твоей крови!

Фэнцзе, уже сидевшая в коляске, с возмущением сказала:

– Почему вы терпите этого негодяя? Узнают родные и друзья, засмеют, скажут, нет у вас в доме порядка.

– Вы совершенно правы, – поддакнул Цзя Жун.

Слуги, видя, как разбушевался Цзяо Да, бросились на него, повалили на землю, связали и потащили на конюшню. Цзяо Да еще больше разъярился, помянул крепким словом самого Цзя Чжэня, а затем стал кричать, что пойдет в храм предков оплакивать своего господина – Нинго-гуна.

– Господин и представить себе не мог, – орал он, – что народятся такие скоты! Воры, снохачи распроклятые! Ваши бабы ваших же малолетних братьев «подкармливают»! Думаете, я не знаю?

Тут уж он такое понес, что перепуганные слуги еще туже затянули на нем веревки, а рот набили землей и конским навозом.

Фэнцзе и Цзя Жун сделали вид, будто не слышат. А Баоюй не утерпел и спросил:

– Сестра, что значит «снохачи»?

– Не болтай глупостей! – прикрикнула на него Фэнцзе. – Старый хрыч напился и несет всякую околесицу, а ты мало того что прислушиваешься, так еще расспрашиваешь, что да как! Вот погоди, расскажу матушке, посмотрим, погладит ли она тебя по головке за это!

Перепуганный Баоюй стал ее умолять не жаловаться матери и пообещал:

– Дорогая сестра, я никогда больше не произнесу этого слова.

– Вот и хорошо, – смягчилась Фэнцзе и, чтобы окончательно успокоить Баоюя, добавила:

– Когда вернемся домой, расскажем бабушке, что мы пригласили Цинь Чжуна учиться у нас в школе, – пусть велит сообщить об этом учителю. Для нас сейчас это самое главное.

Пока они разговаривали, коляска въехала в ворота дворца Жунго.

Что было дальше, вы узнаете из следующей главы.

pagebreak}

Глава восьмая

Цзя Баоюй узнает о существовании золотого замка; Сюэ Баочай рассматривает одушевленную яшму

Итак, Баоюй и Фэнцзе возвратились домой, навестили старших, и Баоюй попросил матушку Цзя помочь с устройством Цинь Чжуна в домашнюю школу, – тогда, по крайней мере, у него появится друг и соученик, достойный подражания. Он искренне восхищался Цинь Чжуном, его характером и манерами, и считал, что он вполне заслуживает любви и сочувствия.

Фэнцзе, желая помочь Баоюю, сказала:

– Цинь Чжун как-нибудь навестит вас, бабушка!

Матушка Цзя пришла в прекрасное расположение духа, и Фэнцзе, воспользовавшись моментом, пригласила ее на спектакль – матушка Цзя, несмотря на преклонный возраст, увлекалась театром.

Через день и госпожа Ю явилась приглашать матушку Цзя, и та, взяв с собою госпожу Ван, Дайюй и Баоюя, отправилась во дворец Нинго смотреть представление.

К полудню матушка Цзя устала и вернулась домой. Госпожа Ван, любившая тишину и покой, последовала ее примеру. После их ухода Фэнцзе почувствовала себя свободней, заняла место на главной циновке и от всей души веселилась до самого вечера.

Баоюй проводил матушку Цзя домой, дождался, когда она ляжет, и хотел вернуться досмотреть спектакль, но ему показалось неудобным беспокоить госпожу Цинь. Тут он вспомнил о Баочай, она была больна, и решил ее навестить.

Прямо к ней вела из дома небольшая калитка в задней стене, но Баоюй, опасаясь, как бы кто-нибудь не стал ему докучать по пути или же не встретился отец, что еще хуже, пошел окольным путем.

Мамки и няньки, сопровождавшие Баоюя, думали, что он будет переодеваться, но, к их немалому удивлению, он появился в прежнем наряде и направился ко вторым воротам. Мамки и няньки бросились за ним, решив, что он снова собирается во дворец Нинго смотреть спектакль. Однако Баоюй, дойдя до проходного зала, неожиданно свернул на северо-восток, обогнул главный зал и скрылся. Тут, как назло, он натолкнулся на двух молодых повес, Чжань Гуана и Шань Пиньжэня, приживальщиков из их дома. Они, хохоча, бросились к Баоюю. Один обхватил его за талию, другой стал тащить за руки.

– Ах, дорогой братец! – наперебой восклицали они. – Наконец-то мы с тобой встретились. Эта встреча для нас – как дивный сон!

Поболтав немного, они удалились.

Их окликнула мамка:

– Вы идете к старому господину?

– Да, да, – закивали они и, смеясь, добавили: – Старый господин отдыхает в кабинете Сонного склона.

Их ответ и тон, каким это было сказано, насмешили Баоюя. Но он не стал задерживаться и, воспользовавшись тем, что рядом никого нет, бросился со всех ног в ту сторону, где находился двор Грушевого аромата.

В это время главный смотритель кладовых У Синьдэн и амбарный староста Дай Лян в сопровождении пяти приказчиков вышли из конторы и заметили Баоюя. Они тотчас же встали навытяжку. И только торговый посредник Цянь Хуа, много дней не видевший юношу, подбежал к нему, опустился на колени и справился о здоровье. Сдерживая улыбку, Баоюй жестом велел ему встать.

Все остальные со смехом обратились к Баоюю, говоря:

– Недавно мы видели, какие красивые квадратики[122] вы рисуете, второй господин! Хоть бы нам нарисовали!

– Где вы их видели? – удивился Баоюй.

– Во многих местах. Все восхищаются ими и приходят просить.

– Это пустяки, можно еще нарисовать! – снисходительно заявил Баоюй. – Только напомните моим слугам!

Баоюй пошел дальше. Служащие подождали, пока он скроется из виду, и разошлись.

Но о них мы говорить не будем, а расскажем о том, как Баоюй пришел во двор Грушевого аромата. Первым делом он навестил тетушку Сюэ, она сидела в окружении служанок и что-то вышивала.

Баоюй справился о ее здоровье. Тетушка Сюэ обняла его и с улыбкой произнесла:

– Сегодня так холодно, мой мальчик! Мы никак не ожидали, что ты придешь! Садись скорее на кан!

И она тут же приказала служанкам подать горячего чая.

– А где старший брат? – спросил Баоюй. Тетушка Сюэ вздохнула:

– Он как конь без узды – целыми днями бегает, никак не нагуляется. Разве он способен хоть день побыть дома?

– А как здоровье сестры?

– Вот как раз кстати! – воскликнула тетушка Сюэ. – Спасибо, что вспомнил и прислал служанок ее навестить! Она там, во внутренних покоях! Побудь с ней немножко, у нее потеплей. А я управлюсь с делами и тоже приду, поболтаем.

Баоюй проворно соскочил с кана, побежал к двери и рывком откинул красную шелковую занавеску. Баочай сидела на кане и вышивала.

Одета была девушка изящно, но просто. Стеганый халат медового цвета, темно-красная безрукавка, шитая золотыми и серебряными нитями, уже не новая, желтая юбка из набивного сатина. Черные, блестящие, словно лак, волосы стянуты узлом.

Она была несловоохотлива, чаще молчала, и ее считали поэтому недалекой. Подлаживаться к людям она не умела.

Пристально глядя на нее, Баоюй с порога спросил:

– Ты выздоровела, сестра?

Баочай подняла голову, увидела Баоюя, поспешно встала и с легкой улыбкой произнесла:

– Да, выздоровела. Спасибо, что ты так внимателен!

Она предложила Баоюю сесть и велела Инъэр налить ему чаю.

Справляясь о здоровье старой госпожи, тети и сестер, Баочай не сводила глаз с инкрустированного жемчугом золотого колпачка, охватывающего узел волос Баоюя, и повязки на лбу с изображением двух драконов, играющих жемчужиной. На Баоюе был халат с узкими рукавами, подбитый лисьим мехом, с узором из драконов, пояс с вытканными золотой и серебряной нитью бабочками, украшенный бахромой, на шее – замочек долголетия, амулет с именем и «драгоценная яшма» – «баоюй», которая при рождении оказалась у него во рту.

– У нас в доме только и разговоров что о твоей яшме, – промолвила Баочай, – но я ни разу ее вблизи не видела. Разреши посмотреть!

С этими словами она придвинулась к Баоюю, а он снял с шеи яшму и положил девушке на ладонь. Камень величиной с воробьиное яйцо, белый, как молоко, сиял, словно утренняя заря, и весь был в разноцветных, как радуга, прожилках.

Дорогой читатель, ты, должно быть, уже догадался, что это был тот самый грубый, нешлифованный камень, который бросили когда-то у подножья хребта Цингэн в горах Великих вымыслов.

По этому поводу потомки в шутку сочинили такие стихи:

Про камень, брошенный Нюйва, — давно уже болтать привычно, Но к этой прошлой болтовне еще прибавился слушок — Как будто камень потерял обычное свое обличье И был таинственно укрыт в зловонный кожаный мешок.

Известно: рок неотвратим, и золото теряет пламень; О том вздохнем, что и нефрит не излучает больше свет[123], — О, горы белые костей! О, блеск родов, забытых нами! Там где-то отрок среди них с красавицей минувших лет!

На оборотной стороне камня была изложена история его перевоплощения – иероглифы, выгравированные известным вам буддийским монахом с коростой на голове. Камень вначале был крохотный – умещался во рту новорожденного, а иероглифы до того мелкие, что не прочтешь, как ни старайся. Постепенно камень увеличивался и достиг таких размеров, что даже пьяный мог бы прочесть надпись при свете лампы.

Я счел своим долгом все это объяснить, чтобы у читателя не возникло недоумения, какой же должен быть рот у младенца, едва вышедшего из материнского чрева, если в нем мог уместиться такой большой камень.

Осмотрев яшму со всех сторон, Баочай вновь повернула ее лицевой стороной кверху и прочла:

Да не будет потерь, да не будет забвенья, И да здравствует святость, слава, жизни горенье!

Прочитав надпись дважды, Баочай повернулась к Инъэр и сказала:

– Ты что глаза таращишь? Наливай чай.

– Строки, которые вы прочли, мне кажется, могут составить пару тем, что выгравированы на замочке вашего ожерелья, барышня, – хихикая, ответила Инъэр.

– Значит, на твоем ожерелье тоже есть надпись, сестра? – удивился Баоюй. – Хотелось бы взглянуть.

– Не слушай ее болтовни, – проговорила Баочай, – нет там никакой надписи.

– Дорогая сестра, зачем же тогда ты разглядывала мою яшму? – не унимался Баоюй.

Баочай ничего не оставалось, как признаться:

– Один человек выгравировал на моем ожерелье пожелание счастья. Иначе зачем бы я стала его носить? Ведь оно тяжелое!

С этими словами Баочай расстегнула халат и сняла с шеи сверкающее жемчужное ожерелье, отделанное золотом, с золотым замочком.

Баоюй повертел его в руке. На замочке с обеих сторон было выгравировано по четыре иероглифа, в соответствии со всеми правилами каллиграфии.

Баоюй дважды прочел надпись на ожерелье Баочай, затем – дважды на своей яшме и сказал:

– В самом деле получается парная надпись.

– Эти иероглифы выгравировал буддийский монах, – не вытерпев, вмешалась Инъэр. – Он сказал, что пожелание непременно должно быть выгравировано на золотом предмете.

Баочай вдруг рассердилась и, не дав Инъэр договорить, отправила ее за чаем, а затем снова повернулась к Баоюю.

Прижавшись плечом к плечу Баочай, Баоюй вдруг ощутил какой-то необыкновенный аромат, в носу приятно защекотало.

– Сестра, чем это ты надушилась?

– Терпеть не могу душиться, – ответила Баочай, – к тому же на мне хорошее платье, зачем же обливать его духами?

– Нет, ты скажи, чем это пахнет? – не унимался Баоюй.

– Ах да, совсем забыла! – воскликнула Баочай. – Еще утром я приняла пилюлю холодного аромата. Вот ею и пахнет.

– Пилюлю холодного аромата? – с улыбкой спросил Баоюй. – А что это такое? Дай мне одну попробовать, дорогая сестра!

– Не говори глупостей! – засмеялась Баочай. – Разве лекарство принимают без надобности?

В этот момент из-за двери послышался голос служанки:

– Пришла барышня Линь Дайюй.

В комнату вприпрыжку вошла Дайюй и с улыбкой сказала:

– Ай-я-я! Как я некстати!

Баоюй вскочил с места, предложил ей сесть.

– Некстати? – засмеялась Баочай. – Что ты хочешь этим сказать?

– Знай я, что он здесь, ни за что не пришла бы, – ответила Дайюй.

– Не понимаешь? – воскликнула Дайюй. – Сейчас объясню. Так получается, что мы либо приходим вместе, либо вообще не приходим. Уж лучше бы тебя навещал кто-нибудь один, но каждый день, сегодня он, завтрая. А то день пусто, день густо. Что же тут непонятного, сестра?

Заметив на Дайюй накидку из темно-красного голландского сукна, Баоюй спросил:

– Разве пошел снег?

– Давно идет, – ответили стоявшие возле кана женщины.

– Захватили мой плащ? – спросил Баоюй.

– Хорош! – засмеялась Дайюй. – Не успела я появиться, как он тут же уходит!

– Разве я сказал, что собираюсь уходить? – возразил Баоюй. – Просто хотел узнать.

Кормилица Баоюя, мамка Ли, сказала:

– Снег так и валит, придется переждать здесь. Побудь с сестрицами! Госпожа для вас приготовила чай. За плащом я пошлю служанку, а слуг отпущу домой.

Баоюй кивнул.

– Идите, – приказала слугам мамка Ли.

Тетушка Сюэ между тем приготовила чай, велела подать изысканные яства и пригласила всех к столу.

За трапезой Баоюй принялся расхваливать гусиные лапки, которые третьего дня ел в восточном дворце Нинго у жены Цзя Чжэня. Тетушка Сюэ тоже угостила его гусиными лапками собственного приготовления.

– Еще бы вина, тогда было бы совсем хорошо! – воскликнул Баоюй.

Тетушка Сюэ распорядилась подать самого лучшего вина.

– Не нужно ему вина, госпожа, – запротестовала мамка Ли.

– Милая няня, всего один кубок, пожалуйста, – стал упрашивать ее Баоюй.

– Нельзя, – заупрямилась мамка. – Были бы здесь твоя бабушка или мать, тогда пей хоть целый кувшин! В прошлый раз я недосмотрела и кто-то дал тебе выпить глоток вина, так меня, несчастную, потом два дня ругали! Вы что, госпожа, его не знаете? Стоит ему выпить, как он начинает безобразничать. Бабушка один-единственный раз разрешила ему выпить, когда была в хорошем настроении, а так никогда не позволяет. Зачем мне из-за него страдать?

– Ты тоже выпей! – прервала ее тетушка Сюэ. – Я не позволю ему много пить. А если узнает старая госпожа, держать ответ буду я.

И она приказала служанкам:

– Дайте тетушке кубок вина, пусть согреется.

Мамке Ли ничего не оставалось, как выпить вместе со всеми.

– Вино не подогревайте, я люблю холодное, – предупредил Баоюй.

– Вот это не годится, – возразила тетушка Сюэ. – От холодного вина дрожат руки – ты не сможешь писать.

– Брат Баоюй, наверное, науки, которыми ты так усердно занимаешься, не идут тебе на пользу! – насмешливо заметила Баочай. – Неужто не знаешь, что вино само по себе горячит? Если пить его подогретым, оно быстрее усваивается; а холодное будет разогреваться в желудке. Ведь это вредно для здоровья. Так что оставь эти глупости! Не пей больше холодного вина!

Совет был разумным, поэтому Баоюй отставил кубок с холодным вином и велел подать подогретого.

Дайюй щелкала дынные семечки и, с трудом сдерживая смех, прикрывала рот рукой.

Как раз в это время Сюэянь, служанка Дайюй, принесла своей барышне маленькую грелку для рук.

– Спасибо за заботу! А то я совсем замерзла! Кто тебя прислал?

– Сестрица Цзыцзюань, она подумала, что вам будет холодно, барышня!

– И ты послушалась? – с язвительной усмешкой заметила Дайюй.

— Ведь это для тебя так хлопотно! Мне иногда целыми днями приходится твердить тебе одно и то же, а ты все пропускаешь мимо ушей. Никак не пойму, почему любой ее приказ ты исполняешь быстрее, чем исполнила бы высочайшее повеление?!

Баоюй понял, что Дайюй решила воспользоваться оплошностью служанки, чтобы позлословить, и захихикал. Баочай, хорошо знавшая нрав Дайюй, не обратила на ее слова внимания.

– Здоровье у тебя слабое, – улыбнулась тетушка Сюэ, – ты вечно мерзнешь. Вот о тебе и позаботились! Что же тут плохого?

– Вы ничего не знаете, тетя! – возразила Дайюй. – Хорошо, что я у вас! А другие на вашем месте обиделись бы! Неужели у людей не найдется грелки и надо присылать ее из дому? Что они чересчур заботливы, это ладно. Но ведь меня могут счесть избалованной?

– Ты слишком мнительна! – заметила тетушка Сюэ. – Мне такое даже в голову не пришло бы!

Баоюй выпил уже три кубка, и мамка Ли попыталась его остановить. Но где там! Баоюй был в прекрасном расположении духа, беседовал с сестрами, шутил, смеялся.

– Дорогая няня, – сказал он с обидой в голосе, – я выпью еще два кубка, и все.

– Смотри! – сказала мамка Ли. – Отец дома и в любую минуту может спросить тебя о занятиях!

Баоюй, раздосадованный, поставил кубок на стол и опустил голову.

– Не порть всем настроение, – проговорила Дайюй. – Позовет отец, скажешь, что тетушка задержала. Няня говорит это просто так, чтобы нас позабавить!

Она легонько подтолкнула Баоюя и процедила сквозь зубы:

– Не обращай внимания на эту старую каргу! Будем веселиться как нам нравится!

Мамка Ли, хорошо знавшая характер Дайюй, стала ей выговаривать:

– Барышня Линь, чем подстрекать его, лучше бы удержала. Тебя он, пожалуй, послушается.

– Я не стану ни подстрекать его, ни удерживать, – с холодной усмешкой возразила Дайюй. – А ты слишком уж осторожна, няня! Бабушка никогда не отказывает ему в вине, и если он у тетушки выпьет немного лишнего, ничего страшного, я думаю, не случится. Или ты считаешь тетушку чужой?

– Право же, каждое слово барышни Линь острее ножа! – сдерживая раздражение, шутливым тоном произнесла мамка Ли. – Совершенно верно! – смеясь, сказала Баочай, ущипнув Дайюй за щеку. – Стоит этой Чернобровке открыть рот, и тогда хоть злись, хоть смейся!

– Не бойся, мой мальчик! – успокаивала Баоюя тетушка Сюэ. – Раз уж ты здесь, я угощу тебя на славу! И не принимай все так близко к сердцу, не огорчай меня! Ешь спокойно, я тебя в обиду не дам. А опьянеешь, заночуешь у нас. – И тетушка Сюэ приказала служанкам:

— Подогрейте еще немного вина. Мы с тобой выпьем еще по два кубка, – снова обратилась она к Баоюю, – а потом будем ужинать.

Баоюй повеселел, а мамка Ли сказала служанкам:

– Вы тут присматривайте за ним. А я только переоденусь и сразу вернусь. – Расстроенная, она попросила тетушку Сюэ: – Госпожа, не позволяйте ему пить лишнее…

Не успела мамка Ли уйти, как взрослые служанки улизнули.

Остались две девочки – они изо всех сил старались угодить Баоюю.

Вскоре тетушка Сюэ приказала подать ужин, а вино унести. Баоюй без всякого удовольствия съел немного куриного супа с маринованными ростками бамбука и выпил отвар отборного осеннего риса. После ужина Баоюй и Дайюй утолили жажду несколькими чашечками чая. Теперь тетушка Сюэ больше не беспокоилась.

Сюэянь и остальные служанки уже поели и дожидались Дайюй и Баоюя.

Дайюй встала и решительно заявила:

– На сегодня, пожалуй, хватит. – И обратилась к Баоюю: – Пойдем?

Баоюй прищурился и снова поглядел на нее:

– Пойдем!

Они стали прощаться со всеми. Девочка-служанка подала Баоюю широкополую, из красного войлока, шляпу от снега. Баоюй приказал служанке надеть ему шляпу и наклонил голову. Служанка встряхнула шляпу и нахлобучила Баоюю по самые брови.

– Постой, что же ты делаешь! Дура! Поучилась бы у других! Дай-ка я сам!

– Подойди ко мне, я надену! – предложила Дайюй.

Осторожно придерживая маленькую шапочку с красными бархатными кистями на голове Баоюя, Дайюй аккуратно надела шляпу так, чтобы остались видны повязка на лбу, заколка для волос и кисти.

– Теперь можешь надевать плащ! – заявила она, оглядев Баоюя. Баоюй набросил плащ.

– Подождал бы, пока вернутся твои няни, – заметила тетушка Сюэ.

– Не хватало еще, чтобы я их ждал! – возмутился Баоюй. – Пойдут служанки, и ладно.

Но тетушка Сюэ все же дала им в провожатые еще двух девушек.

Извинившись перед тетушкой Сюэ за доставленные ей хлопоты, Баоюй и Дайюй отправились к матушке Цзя. Та еще не ужинала и очень обрадовалась их приходу. Заметив, что Баоюй захмелел, она велела ему идти к себе отдыхать, а служанкам приказала хорошенько за ним присматривать. Потом вдруг вспомнила о провожатых Баоюя и спросила:

– Что это не видно мамки Ли?

Баоюй и Дайюй побоялись сказать, что она расстроилась и потому ушла, и ответили:

– Она нас проводила, а потом неожиданно отлучилась по каким-то делам.

– Стоит ли о ней спрашивать? – сказал Баоюй. – Не будь ее, я прожил бы по крайней мере на два дня дольше!

Он круто повернулся и, слегка пошатываясь, ушел. В комнате у себя он увидел на столике тушь и кисти.

– Хорош! – принялась упрекать его Цинвэнь. – Велел мне растереть тушь, с утра с жаром взялся за работу, написал три иероглифа, а потом бросил все и ушел! Обманул меня, заставил прождать целый день! Ну-ка, садись и пиши, пока не испишешь всю тушь!

Только сейчас Баоюй вспомнил, что произошло утром, и рассмеялся:

– Где же иероглифы, которые я написал?

– Да он пьян! – ахнула Цинвэнь. – Ведь, уходя во дворец Нинго, ты сам велел мне наклеить их над воротами. Я побоялась, что другие не справятся, и сделала это сама, взобравшись на высокую лестницу. До сих пор руки от мороза как деревянные!

– Подойди ко мне, я их погрею, – улыбнулся Баоюй.

Он взял Цинвэнь за руки, и они стали любоваться иероглифами, приклеенными над входом.

Пришла Дайюй.

– Милая сестрица, – обратился к ней Баоюй, – скажи честно, какой из иероглифов написан искусней?

Дайюй подняла голову, прочла: «Двор Наслаждения пурпуром» – и с улыбкой сказала:

– Все три прекрасно написаны! Неужели это ты написал? Завтра напиши для меня.

– Опять надо мной смеешься! – с обидой произнес Баоюй и спросил: – Где сестра Сижэнь?

Цинвэнь что-то буркнула и кивнула головой в сторону кана. Баоюй обернулся и увидел Сижэнь, она как была в одежде, так и уснула.

– Вот это да! Рано же улеглась спать! – Он засмеялся и снова повернулся к Цинвэнь: – Сегодня во дворце Нинго на завтрак были пирожки из соевого теста. Я вспомнил, что ты их очень любишь, и попросил жену господина Цзя Чжэня прислать несколько штук сюда, будто бы для меня. Ты не видела, где они?

– Лучше не вспоминай об этом! – прервала его Цинвэнь. – Как только пирожки принесли, я сразу поняла, что это для меня. Но есть не хотелось, и я поставила их вон там. Затем пришла мамка Ли, увидела и говорит: «Баоюй, пожалуй, не будет есть. Дай лучше я отнесу их внуку». И велела отнести их к ней домой.

Пока они беседовали, Цяньсюэ подала чай.

– Сестрица Линь, выпей чаю, – сказал Баоюй.

Все расхохотались.

– Барышня Линь Дайюй давно ушла!

Баоюй выпил полчашки и обратился к Цяньсюэ:

– Ты заварила утром чай «кленовая роса», а я сказал, что этот чай надо заваривать три-четыре раза, чтобы у него был настоящий цвет. Зачем же ты заварила новый?

– Тот, что я заварила утром, выпила няня Ли, – объяснила Цяньсюэ.

Баоюй в сердцах швырнул на пол чашку, которую держал в руках; чашка разбилась, осколки со звоном полетели в разные стороны, и брызги чая попали Цяньсюэ на юбку.

– Она такая же служанка, как и ты! – вскочив с места, Баоюй обрушился на Цяньсюэ. – А вы все ходите перед ней на задних лапках! Всего несколько дней кормила меня своим молоком, а теперь так зазналась, что считает себя чуть ли не выше моих предков! Вон ее, вон! Всем только легче станет!

Он заявил, что сейчас же пойдет к матушке Цзя и обо всем доложит.

Сижэнь, которая только притворялась спящей, чтобы подразнить Баоюя, пока разговор шел о всяких пустяках, не подавала голоса, но когда он разбушевался и разбил чашку, поспешно вскочила, чтобы унять его. Тут прибежала служанка от матушки Цзя:

– Что случилось?

– Я наливала чай, поскользнулась и разбила чашку, – ответила Сижэнь.

Затем она принялась урезонивать Баоюя:

– Хочешь выгнать няню Ли – выгони. А заодно и всех нас. Мы не возражаем. По крайней мере, не будешь жаловаться, что у тебя нет хороших служанок!

Услышав это, Баоюй умолк. Сижэнь вместе с остальными служанками уложила его на кан, помогла раздеться. Баоюй что-то говорил, но разобрать было невозможно, язык заплетался, глаза помутнели. Сижэнь сняла с шеи Баоюя «одушевленную яшму», завернула в шелковый платочек и сунула под матрац, чтобы утром не была холодной.

Едва коснувшись головой подушки, Баоюй уснул. Все это время мамка Ли и другие пожилые служанки находились поблизости, но войти не осмеливались и, лишь удостоверившись, что Баоюй уснул, разошлись.

На следующий день, едва Баоюй проснулся, ему доложили: – Господин Цзя Жун из дворца Нинго привел на поклон Цинь Чжуна.

Баоюй тотчас поспешил навстречу гостю и повел его поклониться матушке Цзя. Красивой внешностью и изящными манерами Цинь Чжун произвел на старушку хорошее впечатление, и она решила, что он достоин учиться вместе с ее любимцем. На радостях матушка Цзя пригласила Цинь Чжуна пить чай и завтракать, после чего велела представить его госпоже Ван и всем остальным. Госпожу Цинь очень любили, и возможно, еще и поэтому ее брат всем так понравился.

Когда настало время прощаться, все наперебой старались выказать Цинь Чжуну внимание. Матушка Цзя подарила ему вышитый кошелек и золотую фигурку бога Куйсина, покровителя наук, в знак того, что Цинь Чжун должен прилежно учиться.

– Ездить из дому на занятия тебе далеко, – сказала она Цинь Чжуну, – особенно в холод или в жару, так что живи лучше у нас. Только смотри, не разлучайся со вторым дядей Баоюем, не перенимай дурных привычек у нерадивых учеников.

Цинь Чжун выслушал матушку Цзя с величайшим почтением, а вернувшись домой, подробно рассказал обо всем отцу.

Цинь Банъе, отец Цинь Чжуна, служил в управлении строительства. Ему уже перевалило за шестьдесят. Овдовел он давно, в молодости своих детей не имел и, когда ему исполнилось пятьдесят, взял из сиротского дома на воспитание мальчика и девочку, но мальчик вскоре умер. Девочку в детстве звали Кээр. Когда же она подросла, ее стали звать Цзяньмэй. Цзяньмэй была стройной, красивой, в меру кокетливой и отличалась мягким характером. Старик приходился дальним родственником семье Цзя, в которую и выдал замуж свою воспитанницу.

Когда Цинь Банъе было пятьдесят три года, у него родился Цинь Чжун. Сейчас мальчику исполнилось двенадцать. Год назад его учитель уехал к себе домой, на юг, и Цинь Чжуну ничего не оставалось, как повторять пройденное. Отец давно хотел пристроить сына в домашнюю школу родственников. А тут как раз Цинь Чжун познакомился с Баоюем, узнал, что домашней школой рода Цзя ведает старый ученый-конфуцианец Цзя Дайжу, и отец обрадовался представившейся возможности. Он надеялся, что сын будет успешно учиться, в будущем добьется известности и сделает карьеру.

Одно лишь смущало Цинь Банъе – то, что сын будет постоянно общаться с детьми знатных и богатых родителей. Чтобы не уронить своего достоинства, он не считался ни с какими расходами – ведь речь шла о будущем сына. С большим трудом он собрал двадцать четыре ляна серебра на подарки, которые полагалось поднести при первой встрече, и вместе с Цинь Чжуном отправился к Цзя Дайжу. После этого Баоюй выбрал счастливый день, когда они с Цинь Чжуном должны были отправиться в школу. С той поры и начались в школе скандалы.

Но об этом мы вам расскажем в следующей главе.

pagebreak}

Глава девятая

Ли Гуй получает наказ присматривать за избалованным мальчишкой; Минъянь, рассердившись на сорванцов, учиняет скандал в школе

Цинь Банъе и его сын ждали письма от семьи Цзя с сообщением о начале занятий в школе. Баоюю так не терпелось поскорее встретиться с Цинь Чжуном, что он решил идти в школу через три дня, о чем и не замедлил известить своего друга.

В тот день, едва проснувшись, Баоюй увидел, что Сижэнь, которая уже успела собрать книги, кисти для письма и другие школьные принадлежности, сидит грустная и задумчивая на краю его постели. Когда она стала помогать Баоюю приводить себя в порядок, он спросил:

– Дорогая сестра, почему ты невесела? Неужели думаешь, что из-за школы я всех вас забуду?

– Не говори ерунды! – одернула его Сижэнь. – Ученье – дело хорошее! Кто не учится, напрасно живет на свете. Об одном тебя прошу: во время чтения пусть все твои мысли будут заняты книгой, в свободное время – мыслями о доме. И смотри, не балуйся с мальчишками. Узнает отец, спуску не даст! Учись, но не надрывайся, не то, как говорится, схватишь большой кусок, а не проглотишь. Береги здоровье!

Слушая Сижэнь, Баоюй согласно кивал.

– Твой халат на меху я упаковала и отдала слугам, – продолжала Сижэнь. – Наденешь его, если будет холодно, в школе – не дома, там некому о тебе позаботиться. Грелки для рук и для ног я тоже отправила, требуй, когда понадобятся. Слуги ленивы – не спросишь – они только рады. Так и замерзнуть недолго.

– Не беспокойся, все будет в порядке, – сказал Баоюй. – А вы не скучайте, ходите почаще гулять с сестрицей Линь Дайюй.

Пока они разговаривали, Баоюй оделся, собрался, и Сижэнь стала его торопить: надо было пойти к матушке Цзя, отцу и госпоже Ван.

Поговорив еще с Цинвэнь и Шэюэ, Баоюй наконец отправился к матушке Цзя, выслушал ее наставления, попрощался с госпожой Ван и пошел к отцу.

Цзя Чжэн сидел у себя в кабинете и болтал с молодыми людьми – приживальщиками, когда вошел Баоюй, справился о здоровье и сообщил, что собирается в школу.

Холодная язвительная усмешка скользнула по губам Цзя Чжэна:

– Собираешься в школу? Мне стыдно слышать от тебя эти слова. Лучше бы сказал, что собираешься развлекаться, – было бы вернее! Смотрю я на тебя и думаю: ты оскверняешь пол, на котором стоишь, и дверь, которой касаешься!

– Уж очень вы строги с ним! – рассмеялись гости, вставая. – Если ваш сын проявит усердие в занятиях, то, глядишь, годика через два-три прославится. Не будет же он вести себя как в прежние годы. А ты, братец, не медли, – обратились они к Баоюю, – время близится к завтраку.

И тотчас двое слуг под руки вывели Баоюя.

– Эй, кто там из слуг сопровождает Баоюя? – крикнул Цзя Чжэн.

Снаружи отозвалось сразу несколько голосов, и на пороге появилось не то трое, не то четверо рослых детин: они опустились на колени, справились о здоровье Цзя Чжэна. В одном из них Цзя Чжэн узнал Ли Гуя, сына кормилицы Баоюя, мамки Ли, и обратился к нему:

– Ты давно сопровождаешь Баоюя в школу. Чем он там занимается? Учится озорству и слушает всякие пустые истории? Погодите, доберусь я до вас! Сначала с тебя шкуру спущу, а потом и с моим негодником рассчитаюсь!

Перепуганный Ли Гуй снял шапку, отвесил земной поклон, пробормотал: «Слушаюсь» – и сказал:

– Старший брат Баоюй выучил три раздела из «Шицзина»[124] до какой-то там песни: «Оленей, оленей вдали слышен зов, там лотосов листья и ряска прудов»[125]. Я правду говорю!

Все так и покатились со смеху. Цзя Чжэн тоже не сдержал улыбки и промолвил:

– Он может выучить еще тридцать разделов «Шицзина». Это будет все равно что, «заткнув уши, красть колокол», – толку никакого, один обман! Так что пойди справься о здоровье господина учителя и передай ему от меня: «Толкуя „Шицзин“ и другие древние тексты, не следует рассказывать всякие пустые истории. Прежде всего надо выучить „Четверокнижие“ – это самое важное».

Ли Гуй еще раз произнес: «Слушаюсь» – и, поняв, что разговор окончен, поднялся с колен и вышел.

Баоюй в это время стоял в одиночестве за воротами, слушал затаив дыхание и ждал, когда выйдут слуги, чтобы отправиться в школу.

Ли Гуй отряхнул на себе одежду и сказал Баоюю:

– Слышал, брат? Грозятся с нас шкуру спустить! В других домах провожатые хозяина в почете, а мы вот из-за тебя терпим понапрасну ругань и побои. Хоть бы пожалел нас!

– Не обижайся, дорогой братец, – улыбнулся Баоюй, – я как-нибудь тебя угощу.

– Эх, молодой господин, да разве смеем мы на это надеяться? – со вздохом произнес Ли Гуй. – Слушался бы нас, и то ладно.

Подошли к дому матушки Цзя. Цинь Чжун был уже там и беседовал с ней. Обменявшись приветствиями, мальчики простились со старой госпожой.

Затем Баоюй побежал попрощаться с Дайюй. Она как раз наряжалась перед зеркалом. Узнав, что Баоюй идет в школу, Дайюй с улыбкой сказала:

– Вот и прекрасно! Думаю, на сей раз ты «сломаешь коричную ветку в Лунном дворце»[126]. Проводить тебя я, к сожалению, не могу.

– Подожди, милая сестрица, пока я вернусь с занятий, – сказал Баоюй, – мы вместе поужинаем и приготовим для тебя румяна.

Они поболтали еще немного, и Баоюй собрался уходить.

– Что же ты не идешь попрощаться с сестрой Баочай? – спросила Дайюй.

Баоюй ничего не ответил, лишь засмеялся и вместе с Цинь Чжуном отправился в школу.

Бесплатная домашняя школа находилась неподалеку от дома и была создана основателем рода, прадедом Баоюя. В ней, как уже говорилось выше, учились дети из бедных семей, состоявших в родстве с Цзя. Все члены рода, занимавшие чиновничьи должности, обязаны были вносить деньги на содержание школы. Учителем обычно назначался самый пожилой и добродетельный человек в семье.

Придя в школу, Баоюй и Цинь Чжун познакомились с учениками и тотчас же приступили к занятиям. Они были неразлучны, дружба их крепла день ото дня. Матушка Цзя тоже полюбила Цинь Чжуна, часто оставляла его у себя на несколько дней и относилась к нему как к родному. Зная, что семья Цинь Чжуна не из богатых, матушка Цзя одаривала мальчика одеждой и другими вещами. Таким образом, не прошло и двух месяцев, как Цинь Чжун полностью освоился с жизнью во дворце Жунго.

Баоюй, в отличие от Цинь Чжуна, был необуздан в своих желаниях и требовал, чтобы все его прихоти исполнялись немедленно. И вот однажды, когда на него напала блажь, он потихоньку сказал Цинь Чжуну:

– Мы с тобой одногодки, вместе учимся, какой я тебе дядя! Давай называть друг друга просто братьями.

Цинь Чжун сначала не мог на это решиться, но Баоюй слышать ничего не хотел, упорно звал его братом, и Цинь Чжуну в конце концов пришлось согласиться.

Дети, учившиеся в школе, принадлежали, как известно, к одному роду, но недаром говорится: «У дракона девять сыновей и все разные». Попадались среди «драконов» и «змеи».

Все в школе сразу заметили, что Цинь Чжун стыдливый и робкий, как девушка, краснеет от смущения, стоит к нему обратиться, и такой же мягкий, податливый и отзывчивый, как Баоюй. Баоюй к тому же любил вести заумные речи. Мальчики были очень дружны, и соученики стали шептаться о них, злословить, распускать всякие нелепые слухи и в школе, и за ее стенами.

Сюэ Пань, поселившись в доме госпожи Ван, вскоре разузнал о существовании домашней школы, и у него вспыхнула «страсть Лун Яна» [127]. Он заявил, что хочет учиться, однако на деле «три дня ловил рыбу, два дня сушил сети», посылал подарки учителю Цзя Дайжу, никаких успехов в учебе не делал и помышлял лишь о том, как завязать дружбу с мальчиками.

Нашлись ученики, которые, соблазнившись деньгами и угощениями Сюэ Паня, поддались на обман и попались в его сети. О двух из них никто ничего не знал, ни чьи они родственники, ни каково их настоящее имя; поскольку они были красивы и близки с Сюэ Панем, одному дали прозвище Сянлянь – Сладостная нежность, другому – Юйай – Яшмовая любовь. Хотя у мальчиков при виде их, как говорится, слюнки текли и появлялось «преступное» желание, никто не осмеливался их трогать из страха перед Сюэ Панем.

Баоюю и Цинь Чжуну тоже очень нравились эти мальчики, но, как и остальные, они боялись Сюэ Паня и держались от них подальше. Сянлянь и Юйай, в свою очередь, питали дружескую симпатию к Баоюю и Цинь Чжуну. Но пока эта симпатия никак не проявлялась. Ежедневно, приходя в школу, все четверо мальчиков следили за каждым движением друг друга, перебрасывались загадками, говорили намеками, чтобы остальным было непонятно. Но нашлись хитрецы, которые это подметили, и стали у них за спиной строить рожи, многозначительно покашливать. И так изо дня в день.

Однажды учителю понадобилось отлучиться по делам. Он велел ученикам сочинить к следующему дню парное выражение из семи слов в строке и ушел домой, оставив следить за порядком своего старшего внука Цзя Шуя.

В этот день Сюэ Пань не явился на утреннюю перекличку в школе. Воспользовавшись случаем, Цинь Чжун перемигнулся с Сянлянем, и они, якобы по малой нужде, вышли во внутренний дворик. Первым заговорил Цинь Чжун:

– Тебя дома спрашивали, с кем ты дружишь?

Не успел он спросить, как за его спиной кто-то нарочито громко кашлянул. Мальчики испуганно обернулись и увидели Цзинь Жуна, соученика.

Сянлянь, вспыльчивый по характеру, вдруг смутился и с досадой проговорил:

– Чего кашляешь? Поговорить нельзя?

– Если вам можно говорить, почему мне нельзя кашлять? – вызывающе ответил Цзинь Жун. – Мне просто интересно, чем это вы здесь занимаетесь? Ведь я вас поймал с поличным! Попробуйте отпереться! Не примете в компанию, всем расскажу!

– А что мы такого сделали? – покраснев от волнения, в один голос спросили Цинь Чжун и Сянлянь.

– Я видел, что вы делали! – рассмеялся Цзинь Жун, захлопал в ладоши и крикнул: – Давайте выкуп!

Возмущенные Сянлянь и Цинь Чжун побежали жаловаться Цзя Жую, что их безо всякой причины обижают.

Но Цзя Жуй, человек бессовестный, заботился лишь о собственной выгоде. Он всегда требовал, чтобы ученики его угощали, и во всем потакал Сюэ Паню в надежде на подачки, старался снискать его расположение. Сюэ Пань же отличался крайним непостоянством: сегодня ему нравилось одно, завтра – другое, в последнее время у него завелись новые друзья, и он утратил интерес к Сянляню и Юйаю, так же как в свое время к Цзинь Жуну. Цзя Жую это было все равно, но Сянляня и Юйая он возненавидел за то, что они не помогли ему завоевать благосклонность Сюэ Паня.

Не один Цзя Жуй их ненавидел. Их недолюбливали Цзинь Жун и еще некоторые ученики. Поэтому, когда мальчики пришли жаловаться на Цзинь Жуна, Цзя Жуй, не смея прикрикнуть на Цинь Чжуна, отыгрался на Сянляне, заявив, что тот всегда лезет не в свои дела, и вдобавок обругал его. Цинь Чжун был возмущен. Так мальчики ни с чем вернулись на свои места. Цзинь Жун торжествовал, покачивал головой, прищелкивал языком, болтал всякую чепуху. Сидевший неподалеку от него Юйай слышал все, что тот говорил, и, не утерпев, принялся его стыдить.

– Я только что собственными глазами видел, как они целовались и гладили друг друга по заднему месту! – нагло заявил Цзинь Жун. – Они это уже давно задумали, а сейчас договаривались о подробностях.

Он так увлекся, что стал говорить непристойности, ни на кого не обращая внимания. Тут один из учеников рассердился. И кто бы вы думали? Цзя Цян!

Цзя Цян, шестнадцатилетний юноша, был правнуком Нинго-гуна по прямой линии. Оставшись круглым сиротой, он с самого детства воспитывался в доме Цзя Чжэня и отличался манерами еще более утонченными, чем Цзя Жун, родной сын Цзя Чжэня. С Цзя Жуном его связывала тесная дружба.

Во дворце Нинго жили самые разнообразные по характеру и склонностям люди, и обиженные слуги и служанки не упускали случая о них позлословить, не стесняясь в выражениях. Опасаясь, как бы и о Цзя Цяне не пошла дурная слава, Цзя Чжэнь поселил его в отдельном доме и приказал обзавестись семьей.

Цзя Цян был умный, понятливый юноша приятной наружности. Школу он посещал лишь для отвода глаз, на самом же деле увлекался петушиными боями да собачьими бегами, любовался цветами и ивами. Никто не смел ему перечить, ведь он пользовался расположением Цзя Чжэня и был другом Цзя Жуна! Видя несправедливость, Цзя Цян хотел было вмешаться, но потом передумал:

«Цзинь Жун и Цзя Жуй – друзья моего дяди Сюэ Паня, да и я с ним в добрых отношениях. Вмешаюсь – они пожалуются Сюэ Паню, и это может повредить нашей дружбе! Промолчу – пойдут сплетни. Надо как-то схитрить!»

Он сделал вид, что направляется во двор по малой нужде, а сам незаметно подозвал Минъяня, слугу Баоюя, и сказал ему несколько слов.

Минъянь, любимец Баоюя, молодой и неопытный в житейских делах, услыхав, что Цзинь Жун обидел Цинь Чжуна и что в это дело замешан и его господин, решил проучить обидчика. Тем более что получил поддержку Цзя Цяня.

Минъянь вообще никогда никому не давал спуску. Он нашел Цзинь Жуна и, забыв, что сам он слуга, а тот господин, набросился на него:

– Эй, Цзинь Жун! Ну и сволочь же ты!

Услышав это, Цзя Цян топнул ногой, поправил платье и произнес: – Мне пора!

Цзя Жую он сказал, что должен отлучиться по делам, и тот не посмел его задерживать.

Минъянь между тем схватил Цзинь Жуна за руку и угрожающе спросил:

– Что тебе за дело до наших задниц? Ведь мы твоего папашу не трогаем, вот и молчи! А то выходи, если ты такой храбрый, померяемся силами!

Ученики оторопели и испуганно таращили глаза.

– Минъянь! – закричал Цзя Жуй. – Прекрати безобразие!

– Ах, так, ты бунтовать! – позеленев от злости, заорал Цзинь Жун. – Все рабы – подлецы! Вот погоди, сейчас я поговорю с твоим хозяином!

Он вырвался от Минъяня и метнулся к Баоюю. В этот момент что-то ветром просвистело у самого уха Цинь Чжуна – это пролетела неизвестно кем брошенная тушечница – она упала на стол, за которым сидели Цзя Лань и Цзя Цзюнь, закадычные друзья.

Цзя Цзюнь, совсем еще малыш, отличался смелостью и к тому же был до того избалован, что никого не боялся. Так вот, он случайно заметил, что тушечницу бросил друг Цзинь Жуна. Он целился в Минъяня, но промахнулся, тушечница, пролетев мимо, шлепнулась на стол Цзя Цзюня, разбила вдребезги его фарфоровую тушечницу, а книгу забрызгала тушью. Разве мог Цзя Цзюнь такое стерпеть?

– Арестантское отродье! – выругался он. – Руки распустили!

С этими словами он схватил тушечницу и хотел запустить ею в обидчика, однако Цзя Лань, более спокойный и рассудительный, взял его за руку:

– Не вмешивайся, дорогой брат!

Но урезонить Цзя Цзюня было невозможно. Он схватил короб для книг и с яростью швырнул в Цзинь Жуна. Однако сил у Цзя Цзюня было немного, короб не долетел и шлепнулся на стол Баоюя и Цинь Чжуна. Раздался звон – на пол посыпались осколки от чайной чашки Баоюя, чай разлился, в разные стороны полетели книги, бумага, кисти, тушечница.

Цзя Цзюнь вскочил и уже готов был вцепиться в мальчишку, бросившего тушечницу. В этот же момент Цзинь Жун схватил подвернувшуюся ему под руку бамбуковую палку. Чтобы размахнуться, здесь было слишком мало места, но Минъяню все же несколько раз попало, и он завопил:

– Эй вы, чего не помогаете?!

Надобно сказать, что Баоюя сопровождали в школу также мальчики-слуги: Саохун, Чуяо и Моюй. Эти трое тоже были не прочь поразвлечься.

– Ублюдок! – закричали они. – Так ты вздумал пустить в ход оружие!

Тут Моюй выдернул дверной засов, у Саохуна и Чуяо в руках оказались конские хлысты, и они ринулись на противника.

Цзя Жуй упрашивал, угрожал, бросался от одного к другому, но его никто не слушал. Началась свалка. Мальчишки, боявшиеся вступить в драку, хлопали в ладоши, кричали, смеялись, подзадоривая дерущихся. Школа походила на кипящий котел. На шум со двора прибежали Ли Гуй и другие слуги и кое-как утихомирили озорников. На вопрос, что случилось, все отвечали хором, причем каждый объяснял по-своему. Ли Гуй обругал и выгнал всех слуг Баоюя.

На макушке у Цинь Чжуна красовалась здоровенная ссадина – след от удара палкой. Баоюй полой куртки растирал ему голову. Когда шум стих, Баоюй приказал Ли Гую:

– Собери книги! И подай мне коня, я поеду доложу обо всем господину Цзя Дайжу! Нас обидели! Мы, как положено, пожаловались господину Цзя Жую, но вместо того, чтобы защитить нас, он нас же и обвинил! Еще и остальных науськивал! Разве Минъянь не должен был за нас заступиться? Они навалились все скопом, побили Минъяня, а Цинь Чжуну чуть не проломили голову. Как же учиться в такой школе?

– Я не советовал бы вам торопиться, старший брат, – принялся уговаривать его Ли Гуй. – Господин Цзя Дайжу отлучился домой по делам. Досаждать ему всякими пустяками было бы непочтительно ни с какой стороны, тем более что человек он – пожилой. Лучше уладить дело на месте. Это ваше упущение, господин, – обратился он к Цзя Жую. – Когда ваш дедушка отлучается – вы главный в школе, и все на вас надеются. Провинившихся надо выпороть, наказать. Зачем же доводить дело до скандала?

– Я пытался их урезонить, но никто меня не слушал, – оправдывался Цзя Жуй.

– Вы можете сердиться, но я все равно скажу, – спокойно продолжал Ли Гуй, – вы относитесь к детям несправедливо, вот они и не слушаются. Узнает о случившемся господин Цзя Дайжу, вам не миновать неприятностей. А вы как будто не собираетесь улаживать дело миром!

– Что тут улаживать? – перебил его Баоюй. – Я все равно уйду!

– Если Цзинь Жун останется в школе, я тоже уйду! – заявил Цинь Чжун.

– Выходит, другим можно ходить в школу, а тебе нельзя? – произнес Баоюй. – Я непременно попрошу старую госпожу выгнать Цзинь Жуна! Кстати, чей он родственник?

– Не стоит об этом говорить, – помолчав, ответил Ли Гуй. – Иначе можно рассорить всех братьев.

– Он – племянник жены Цзя Хуана из дворца Нинго, – поспешил вмешаться Минъянь, стоявший снаружи под окном. – Подумаешь, важная особа – пугать нас вздумал! Жена Цзя Хуана приходится ему теткой по отцовской линии. А его тетка только и знает лебезить перед всеми! Недавно на коленях ползала, умоляла вторую госпожу Фэнцзе денег ей занять под залог! Глаза бы не глядели на такую госпожу тетушку!

– Вот щенок! – прикрикнул на него Ли Гуй. – И это ему известно! Даже успел разболтать!

– А я-то думаю, чей он родственник! – холодно усмехнулся Баоюй. – Оказывается, племянник жены Цзя Хуана! Сейчас поеду и расспрошу ее!

Он велел Минъяню сложить книги и собрался уходить.

– Вам незачем утруждать себя, господин, – произнес сиявший от удовольствия Минъянь, собирая книги. – Я сам разыщу ее, скажу, что старая госпожа хочет кое-что у нее спросить, найму коляску и привезу ее. Разве не лучше будет поговорить с ней при старой госпоже!

– Ах, чтоб тебе сгинуть! – цыкнул на него Ли Гуй. – Смотри, вышвырну тебя отсюда, а потом доложу старой госпоже, что это ты подстрекал старшего брата Баоюя! Насилу удалось прекратить драку, а ты хочешь снова ее затеять! Всю школу вверх дном перевернул, но вместо того, чтобы загладить свою вину, сам лезешь на рожон!

Минъянь прикусил язык и не осмеливался больше произнести ни слова.

Цзя Жуй больше всего опасался, как бы скандал не получил огласки, – он чувствовал за собой вину. Поэтому, проглотив обиду, он принялся уговаривать Цинь Чжуна и Баоюя остаться. Те долго упорствовали, но в конце концов Баоюй сказал:

– Хорошо, мы останемся, но пусть Цзинь Жун попросит прощения.

Цзинь Жун и слышать об этом не хотел, тогда Цзя Жуй, потеряв терпение, стал принуждать его силой. Пришлось вмешаться и Ли Гую.

– Ведь это ты все затеял, – говорил он Цзинь Жуну. – Представляешь, что будет, если ты не попросишь прощения?

Цзинь Жун сдался, почтительно сложил руки и слегка поклонился Цинь Чжуну. Но Баоюй требовал земного поклона.

Цзя Жуй потихоньку уговаривал Цзинь Жуна:

– Вспомни пословицу: «Не лезь на рожон – проживешь без хлопот»!

Послушался ли Цзинь Жун его совета, вы узнаете из следующей главы.

pagebreak}

Глава десятая

Вдова Цзинь ради собственной выгоды сносит обиду; доктор Чжан пытается отыскать причину болезни

Итак, Цзинь Жун долго упорствовал, но в конце концов сдался и отвесил земной поклон Цинь Чжуну. Лишь после этого Баоюй успокоился.

Вскоре все разошлись. Цзинь Жун чем больше думал о случившемся, тем сильнее его разбирала злость.

– Этот Цинь Чжун всего-навсего младший брат жены Цзя Жуна, – бормотал он себе под нос, – прямого отношения к семье Цзя не имеет, ходит в школу на равных правах со мной, но, пользуясь расположением Баоюя, смотрит на всех свысока. Надо бы ему поскромнее держаться. Думает, все слепые, не видят, какие у них отношения с Баоюем. А сегодня пристал к другому мальчишке. Я заметил – вот и получился скандал. Мне-то чего бояться?!

Мать Цзинь Жуна, урожденная Ху, услышала и спросила:

– Опять что-то затеваешь? Скольких трудов стоило мне уговорить твою тетушку обратиться ко второй госпоже Фэнцзе, чтобы устроила тебя в школу! Спасибо, люди помогли, а то разве в состоянии мы нанять учителя?! В школе ты на всем готовом, и за два года твоей учебы нам удалось порядочно сэкономить. На эти деньги тебе сшили приличную одежду. А где ты познакомился с господином Сюэ Панем? Тоже в школе! Всего за год господин Сюэ Пань подарил нам семьдесят или восемьдесят лянов серебра. Если ты учинишь скандал – тебя выгонят. А найти такое место, как школа, труднее, чем взобраться на небо. Ладно, иди спать!

С трудом сдерживая злость, Цзинь Жун посидел еще немного и отправился спать. А на следующий день как ни в чем не бывало пошел в школу.

Расскажем теперь о тетушке Цзинь Жуна – жене Цзя Хуана, одного из «яшмовых» Цзя[128]. Что и говорить! Эта ветвь рода не обладала таким могуществом, как прямые наследники Жунго-гуна и Нинго-гуна.

Обладая более чем скромным достатком, Цзя Хуан и его жена часто ездили на поклон во дворцы Жунго и Нинго. Мать Цзинь Жуна умела льстить Фэнцзе и госпоже Ю, те не могли отказать ей в помощи, и она кое-как сводила концы с концами.

В тот день погода выдалась ясная, дома дел не было, и мать Цзинь Жуна, взяв с собой служанку, села в коляску и отправилась навестить свою невестку, жену Цзя Хуана, и племянника.

Когда она рассказала невестке о случившемся в школе, та вскипела от гнева:

– Пусть даже этот Цинь Чжун – родственник семьи Цзя, но чем наш Цзинь Жун хуже? Чересчур много они себе позволяют! Да и ничего такого Цзинь Жун не сделал, чтобы просить прощения и кланяться до земли… Я этого так не оставлю… Поеду во дворец Нинго, поговорю с женой господина Цзя Чжэня и старшей сестре Цинь Чжуна намекну – пусть разберутся!

Тут мать Цзинь Жуна всполошилась:

– Это все мой язык. Прошу тебя, не говори никому. Разве тут поймешь, кто прав, кто виноват? Начнется скандал – выгонят Цзинь Жуна из школы. Учителя нанять мы не можем, да и содержать сына трудно!

– Что за чепуха! – возмутилась супруга Цзя Хуана. – Сначала я потолкую с госпожой Ю, а там посмотрим!

Не обращая внимания на уговоры невестки, она приказала заложить коляску и отправилась во дворец Нинго. Но при встрече с госпожой Ю пыл ее охладел. Самым любезным образом она побеседовала с госпожой Ю о погоде и прочих пустяках, а затем спросила:

– Что это не видно супруги господина Цзя Жуна?

– Не знаю, – ответила госпожа Ю, – мне даже неизвестно, как она себя чувствует последние два месяца. У нее давно прекратились месячные, но врач не находит беременности. Со дня полнолуния она совсем ослабела, говорит и то с трудом. Я ей сказала: «Отбрось церемонии, не навещай утром и вечером родителей, побольше заботься о своем здоровье! Придут родные, я сама их приму! Скажу, что ты больна, и никто не станет тебя укорять».

Я и Цзя Жуну говорила: «Не утруждай ее, не серди – ей нужен покой. Если ей захочется чего-нибудь вкусного – обратись ко мне! Другую такую жену, добрую и красивую, днем с фонарем не сыщешь!» К старшим почтительна – все ее любят. Последние дни я просто места себе не нахожу, так тревожусь. А тут, как нарочно, с самого утра пришел ее брат. Наивный, неопытный, не разбирается в житейских делах. Знает ведь, что сестра нездорова и ее нельзя беспокоить – пусть даже ему нанесли самую страшную обиду.

Вчера в школе произошла драка, кто-то его обидел и обругал неприличными словами, а он возьми да и расскажи об этом сестре. Она веселая, любит шутить, но очень уж мнительная, ты же знаешь! Стоит ей не расслышать хоть слово, так она три дня и три ночи будет строить всякие предположения. Она и заболела потому, что чересчур много думает! Услышала, что брата обидели, – рассердилась, расстроилась.

Мало того что брат непутевый, не хочет учиться, так еще и друзья у него непорядочные – подстрекают к ссорам и дракам. Вот и вышел в школе скандал. Бедняжка так разволновалась, что даже завтракать не стала. Я только что ходила ее успокаивать, а заодно отчитала ее брата и отправила во дворец Жунго к Баоюю. Лишь после этого она съела полчашки супа из ласточкиных гнезд, и то через силу. Как же мне не переживать, тетушка! Сердце словно иголками колют! И врача хорошего нет! Не порекомендуешь ли какого-нибудь поопытней?

Теперь и думать нечего было о том, чтобы жаловаться госпоже Цинь на ее брата, и госпожа Цзинь поспешно ответила:

– Хорошего врача я не знаю. Но, судя по вашим словам, это, конечно, не беременность. Главное – не допускайте к госпоже Цинь всяких шарлатанов, а то залечат!

– Совершенно верно, – согласилась госпожа Ю.

Разговор женщин был прерван появлением Цзя Чжэня.

– Это, если я не ошибаюсь, жена господина Цзя Хуана?

Госпожа Цзинь поспешила справиться о здоровье Цзя Чжэня.

– Угостила бы сестрицу, – сказал Цзя Чжэнь, выходя из комнаты.

Итак, болезнь госпожи Цинь нарушила все планы госпожи Цзинь – как можно было даже заикнуться о деле, ради которого госпожа Цзинь пришла? К тому же от радушного приема настроение ее изменилось – она забыла, что совсем недавно кипела от гнева. Поболтав еще немного, госпожа Цзинь поднялась и стала прощаться.

Сразу после ее ухода вошел Цзя Чжэнь.

– О чем вы беседовали?

– Так, ни о чем особенном, – ответила госпожа Ю. – Вначале мне показалось, что она чем-то раздражена, но только зашел разговор о болезни нашей невестки, впечатление это исчезло. Угостить ее я не успела – она очень недолго была здесь. Видимо, сочла неудобным засиживаться. Кстати, давай решим, как быть с невесткой.

Главное сейчас – найти опытного врача, и чем скорее, тем лучше. Те, что лечат ее, никуда не годятся. Каждый старается подслушать, что говорят другие, и потом от себя добавляет несколько умных словечек. Усердствуют они сверх меры, целыми днями ходят один за другим, а то соберутся сразу четверо или пятеро и начинают проверять пульс. Потом советуются, какое прописать лекарство. Да еще перед приходом врачей больную приходится переодевать – по нескольку раз в день. Хлопот полно, а толку никакого!

– Это переодеванье – одна глупость! – заявил Цзя Чжэнь. – Еще не хватало, чтобы она простудилась! Платье, даже самое лучшее, – пустяки! Здоровье важнее. Нет здоровья, ничего не нужно, хоть каждый день наряжайся в новое. Я как раз хотел с тобой поговорить. Только что ко мне заходил Фэн Цзыин; он сразу заметил мое беспокойство и спросил, что случилось.

А когда узнал, что наша невестка больна и ни один врач не может определить, что за болезнь и насколько она опасна, сказал, что есть у него знакомый доктор Чжан Юши – они когда-то вместе учились. Познания в медицине у этого доктора поистине незаурядны – с одного взгляда он может определить исход болезни. Намереваясь купить должность своему сыну, он приехал в столицу и живет в доме у Фэн Цзыина. Я послал за ним слугу с моей визитной карточкой. Может быть, он поможет нашей невестке. Сегодня вряд ли он будет – поздно уже, но завтра, надеюсь, придет. Фэн Цзыин обещал посодействовать. Послушаем, что скажет доктор Чжан, тогда и решим, как быть дальше.

Госпожа Ю немного успокоилась и заговорила о другом.

– Послезавтра день рождения старого господина Цзя Цзина. Что будем делать?

– Я только что ходил к нему справляться о здоровье и приглашал на семейный праздник. А он говорит: «Я привык к покою и ни на какой праздник не пойду. Уж если никак нельзя обойтись без поздравлений и подарков, прикажи переписать и вырезать на досках „Трактат о таинственных предопределениях“, который я прокомментировал, по крайней мере будет польза. Будут приходить родственники, принимайте их у себя, никаких подарков мне не присылайте. И сами послезавтра можете ко мне не приходить. Если же вам непременно надо меня поздравить, сделайте это сегодня. Потревожите послезавтра – не прощу!» Такова его воля, и нарушить ее я не посмею. Единственное, что можно сделать, это вызвать Лай Шэна и приказать ему все подготовить к двухдневному пиру.

Госпожа Ю позвала Цзя Жуна.

– Скажи Лай Шэну, – распорядилась она, – пусть сделает приготовления к пиру, да чтобы всего было вдоволь. Затем пойдешь в западный дворец Жунго и пригласишь старую госпожу, старшую госпожу Син, вторую госпожу Ван и твою тетушку – супругу Цзя Ляня. Отец нашел хорошего врача и уже послал за ним. Возможно, завтра он придет, и ты ему расскажешь о болезни жены.

Цзя Жун почтительно склонил голову и вышел. У дверей ему встретился слуга и доложил:

– Я от господина Фэн Цзыина, ездил с визитной карточкой нашего господина приглашать доктора. Доктор сказал: «Господин Фэн Цзыин уже говорил со мной об этом. Но весь день я был занят визитами, только сейчас вернулся. Очень устал и не смогу, как полагается, исследовать пульс больной. Лучше я приду завтра. Только я не заслужил столь высокой рекомендации – мои познания в медицине крайне скудны. Но раз уж господин Фэн Цзыин обещал вашему господину, придется поехать. Так и доложи своему господину. А вот его визитной карточки я, право, не смею принять». С этими словами доктор вернул мне карточку. Может быть, вы сами доложите об этом господину?

Цзя Жун вернулся в комнату, передал родителям ответ врача и отправился искать Лай Шэна.

Лай Шэн выслушал приказание и ушел хлопотать по хозяйству. Но речь сейчас пойдет о другом.

В полдень следующего дня привратник доложил Цзя Чжэню:

– Пожаловал доктор Чжан.

Цзя Чжэнь тотчас проводил врача в гостиную, угостил чаем и лишь после этого завел разговор о деле.

– Вчера мне посчастливилось узнать от господина Фэн Цзыина о ваших достоинствах и учености, и я преисполнился великим почтением к вашим глубоким познаниям в медицине.

– Что вы! Что вы! – запротестовал доктор. – Я груб и невежествен, знания мои ничтожны, и это заставляет меня краснеть от стыда. Но, поскольку господин Фэн Цзыин рекомендовал меня вашей светлости и вы удостоили меня своим приглашением, я не осмелился не повиноваться.

– Не скромничайте, – ответил Цзя Чжэнь, – раз мы вас пригласили, значит, вполне доверяем вам и надеемся, что с вашим высокопросвещенным умом вы сумеете рассеять наши сомнения.

Цзя Жун провел врача во внутренние покои, к госпоже Цинь.

– Это и есть ваша уважаемая супруга? – спросил доктор. – Да, – ответил Цзя Жун. – Садитесь, пожалуйста. Я расскажу вам о ее болезни, а потом вы ее осмотрите. – Мне кажется, прежде всего следовало бы проверить пульс, – возразил доктор. – Я в вашем доме впервые, не знаю, как лечили вашу супругу, и пришел по настоятельной просьбе господина Фэн Цзыина. Итак, я проверю пульс, вы решите, правильно ли мое заключение, и после этого расскажете о течении болезни в последние дни. Затем мы сообща подумаем, какое лучше прописать лекарство, а давать его больной или не давать – это на ваше усмотрение.

– Вы поистине мудрец, доктор! – воскликнул восхищенный Цзя Жун. – Как жаль, что мы о вас так поздно узнали! Прошу вас, проверьте пульс у больной и скажите, можно ли ее вылечить, чтобы я поскорее успокоил отца и мать.

Служанки принесли большую подушку, подложили госпоже Цинь под спину и закатали ей до локтя рукава. Доктор, затаив дыхание, проверил пульс на правой руке, определив частоту и силу ударов, затем, после некоторой паузы, проделал то же самое на левой руке и обратился к Цзя Жуну:

– Выйдемте в переднюю.

В передней они сели на кан, и служанка подала чай. После чаепития Цзя Жун спросил:

– Как вы считаете, доктор, можно вылечить мою жену?

– Я внимательно изучил все пульсы[129] вашей супруги, – начал доктор Чжан. – Нижний пульс левой руки замедлен, средний пульс – слаб; нижний пульс правой руки частит, но тоже слаб, средний пульс – пуст и лишен энергии. Замедленность нижнего пульса левой руки свидетельствует об истощении жизненных сил сердца и возникновении «огня»; слабость среднего пульса левой руки бывает при упадке жизненных сил печени и малокровии. Частота и слабость нижнего пульса правой руки указывают на крайнее падение жизненного духа легких; пустота и отсутствие энергии в среднем пульсе правой руки свидетельствует о том, что «земля» селезенки подавлена «деревом» печени.

Истощение жизненных сил сердца и возникновение «огня» влекут за собой нарушение сроков месячных и бессонницу; малокровие и упадок жизненных сил печени вызывают болезненное вздутие в боку, задержку месячных, внутренний жар; крайнее падение жизненного духа легких служит причиной частых головокружений и обильных выделений пота в предутренние часы; «земля» селезенки подавлена «деревом» печени – отсюда потеря аппетита, угнетенное состояние духа, слабость в конечностях…

Судя по характеру пульсов, у вашей супруги должны быть все названные мною симптомы. Если вы думаете, что такие пульсы бывают при беременности, тогда, простите меня, я больше не осмелюсь выслушивать ваших повелений.

Одна из женщин, ходивших за больной, воскликнула:

– Вы, господин доктор, настоящий волшебник, и нам нечего вам рассказывать! Сколько у нас в доме перебывало врачей, и каждый говорил свое: этот считал, что нас ждет великая радость, тот утверждал, что это болезнь, один говорил, что нет ничего опасного, другой, наоборот, доказывал, что болезнь опасна до дня зимнего солнцестояния. Но правильного заключения не сделал никто. Приказывайте, господин доктор, мы повинуемся!

– Болезнь запущена, – сказал доктор Чжан, – и не без вашей вины, почтенные. Начни больная принимать лекарства еще когда у нее были месячные, она, пожалуй, была бы уже здорова. А сейчас, вполне естественно, возникли осложнения. И все же, я полагаю, болезнь излечима. Если после приема моего лекарства у больной восстановится сон, шансы на благополучный исход увеличатся. Судя по пульсам, госпожа обладает упрямым характером и незаурядным умом.

Многое из того, что происходит вокруг, ей не нравится. Она слишком много об этом думает и переживает. Все это привело к расстройству селезенки и созданию благоприятных условий для «дерева» печени. В результате месячные не пришли в положенный срок. Ведь и прежде срок месячных у вашей госпожи с каждым разом все удлинялся – не так ли?

– Совершенно верно, – подтвердила одна из служанок. – Удлинялся, а не сокращался, то на два дня, то на три, а то и на целых десять.

– Вот именно, – заметил доктор Чжан, – в этом и кроется причина болезни. Если бы госпожа начала раньше принимать лекарство, которое укрепляет сердце и успокаивает дух, она не дошла бы до такого состояния! А сейчас все симптомы ясно указывают на ослабление деятельности стихии «воды» и процветание стихии «огня». Посмотрим, как подействует лекарство.

Он выписал рецепт, в котором значилось:

«Отвар для поддержания бодрости духа и укрепления печени и селезенки».

Женьшень – два цяня, стоголовник – два цяня (мелко растертый и пережаренный), гриб юньлин – три цяня, корень наперстянки – четыре цяня, аралия – два цяня, белая гортензия – два цяня, сычуаньский жигунец – один цянь и пять фэней, астрагал – три цяня, осока ароматная – два цяня, володушка кислая – восемь фэней, хуайшаньское снадобье (поджаренное) – два цяня, желатин из ослиной кожи (прожаренный с порошком устричных ракушек) – два цяня, хохлатка (сваренная в вине) – полтора цяня, лакрица сушеная – восемь фэней, зерна лотоса (без сердцевины) – семь штук, два жужуба».

Прочитав рецепт, Цзя Жун сказал:

– Очень мудро, доктор. Но скажите, не опасна ли эта болезнь для жизни?

– Вы человек ученый, – ответил доктор, – и прекрасно знаете, что запущенную болезнь в один день не вылечишь. Пусть больная попринимает лекарство, а там посмотрим. Думаю, до зимы наступит улучшение, но полного выздоровления раньше будущей весны ждать не приходится.

Цзя Жун был человеком понятливым, не стал допытываться о подробностях и проводил доктора. После этого он отправился к Цзя Чжэню и передал ему все, что сказал врач.

– Ни один из врачей, – обратилась госпожа Ю к мужу, – не говорил так определенно, как этот, думаю, что и лекарство он прописал хорошее.

– Да, он не из тех, кто заработка ради затягивает лечение, – согласился Цзя Чжэнь. – Это он ради своего друга, Фэн Цзыина, пришел сразу, как только мы его пригласили. Теперь хоть появилась надежда, что наша невестка поправится. Здесь в рецепте указан женьшень, пусть возьмут из того, что купили третьего дня.

Цзя Жун распорядился, чтобы приготовили лекарство и отнесли госпоже Цинь.

Если вам интересно узнать, помогло ли лекарство, прочтите следующую главу.


Если Вам понравилась статья, не забудьте поделиться в соцсетях

Вас также может заинтересовать:

  • Вильнюс получил звание Культурной столицы Европы - 2009 (видео)
  • Жители Сарасоты восторгаются представлением шоу труппы Divine Performing Arts (видео)
  • Роман «Путешествие на Запад». Глава 81
  • Роман «Путешествие на Запад». Глава 80
  • В Большом театре начался двухнедельный показ "Щелкунчика" (видео)


  • Top