Роман «Сон в красном тереме». Том второй. Главы 41-50

Глава сорок первая

Баоюй пробует чай в кумирне Бирюзовой решетки; Старуха Лю, захмелев, засыпает во дворе Наслаждения пурпуром

Итак, старуха Лю нарисовала в воздухе тыкву и сказала:

– Где цветы опали, появилась завязь – там созреет тыква.

Все расхохотались. А старуха Лю отпила еще вина и совсем разошлась.

– Говоря по правде, – заявила она, – руки и ноги у меня давно огрубели, непослушными стали, а сейчас я еще и выпила. Того и гляди, уроню чашку! А она фарфоровая! Была бы деревянная, тогда дело другое!

Снова все рассмеялись, а Фэнцзе с улыбкой произнесла:

– Если хотите, я велю принести деревянные кубки. Но их у нас целый набор, так что придется вам пить из всех подряд! Согласны?

«Вот те на! – подумала старуха, – Мне и в голову не могло прийти, что у них есть деревянные кубки! Ведь сказала я шутки ради! Бывала же я в гостях у наших деревенских богачей и золотые кубки и серебряные видала, но чтобы деревянные – ни разу. Это они надо мной потешаются. Хотят деревянные чашечки для детей выдать за кубки. Чтобы меня напоить! Ну и пусть, вино сладкое, словно мед, выпью побольше – ничего не случится!» И старуха сказала:

– Ладно, несите – там видно будет.

Фэнцзе приказала Фэнъэр:

– Принеси десять кубков из корня бамбука, они в передней на книжной полке стоят.

Фэнъэр уже собралась идти, но Юаньян с улыбкой обратилась к Фэнцзе:

– Те кубки, пожалуй, малы, да и недостаточно хороши. Ведь ты говорила о деревянных. Вели-ка лучше подать кубки из корня самшита, и пусть бабушка Лю из каждого выпьет.

– Прекрасная мысль! – вскричала Фэнцзе.

Принесли самшитовые кубки. Такие огромные, что старуха Лю испугалась. Самый большой был, пожалуй, с глубокий таз, а самый маленький вдвое больше того, который она держала в руке. Зато тонкая гравировка и чудесная резьба на кубках с изображением гор, рек, деревьев, людей и животных привели старуху в восторг. На каждом были надписи, выполненные скорописью, и личные печати мастеров.

– Дайте мне тот, что поменьше! – воскликнула старуха.

– Из этих кубков никто не решается пить, – сказала Фэнцзе. – Чересчур велики. Но раз уж вы, бабушка, заставили их искать, пейте из всех подряд, отказываться нечестно!

– Пощадите! – взмолилась старуха. – Не могу я так много пить!

Матушка Цзя, тетушка Сюэ и госпожа Ван вступились за Лю и сказали:

– Пошутили, и хватит! Нельзя бабушке столько нить. Вполне достаточно одного кубка.

– Амитаба! – вскричала Лю. – Который поменьше, я здесь выпью. А большой домой унесу. Попробую поучиться из него пить.

Все так и покатились со смеху.

Между тем Юаньян наполнила большой кубок и поднесла Лю, та приняла его обеими руками и стала пить.

– Не торопись, а то поперхнешься, – сказали матушка Цзя и тетушка Сюэ, после чего тетушка Сюэ велела Фэнцзе подать старухе закуску.

– Чего бы вы пожелали съесть, бабушка Лю? – спросила Фэнцзе у гостьи.

– Да разве я знаю все ваши кушанья? – всплеснула руками старуха. – Что ни дадите – все хорошо!

– Дай ей баклажаны с вяленым мясом, – предложила матушка Цзя.

Фэнцзе палочками подцепила кусочек баклажана, положила прямо в рот старухе и сказала:

– Вы каждый день едите баклажаны, а теперь попробуйте, вкусно ли их готовят у нас.

– Да разве это баклажаны? – засмеялась Лю. – Вы просто обманываете меня! Будь баклажаны такими вкусными, мы не стали бы сеять хлеб, а сажали одни баклажаны!

– Но это в самом деле баклажаны! – заговорили другие. – Вас никто не обманывает.

– Неужели? – удивилась старуха. – Можно мне еще, госпожа? А то я не распробовала.

Фэнцзе взяла еще кусочек и снова положила в рот старухе. Та долго жевала, причмокивала и наконец с улыбкой сказала:

– То ли баклажан, то ли нет – не поймешь. Расскажите, как его готовят – может, и у меня так получится?

– О, это совсем нетрудно! – со смехом воскликнула Фэнцзе. – Надо взять свежий, прямо с грядки, баклажан, снять с него кожуру, мелко накрошить и поджарить на курином сале; потом взять сушеное куриное мясо, добавить к нему грибы могу, шампиньоны, молодые ростки бамбука, соевый творог с разными пряностями и сухие фрукты; все это тоже мелко накрошить и сварить в курином бульоне. После этого сложить в фарфоровый кувшин, залить кунжутным и соевым маслом и плотно закрыть. Л когда захочется, взять сколько надо и есть с жареной курицей и тыквенными семечками.

– Бог ты мой! – воскликнула старуха, покачала головой и даже язык высунула. – Сколько же надо извести кур на это кушанье! Не мудрено, что так вкусно! Она неторопливо допила вино и стала осторожно вертеть в руках кубок. – Выпейте еще, по крайней мере развеселитесь как следует, – сказала Фэнцзе. – Нет, нет! Я тогда совсем опьянею! – запротестовала гостья. – А кубок верчу в руках просто потому, что он мне очень нравится! – Вот вы пьете вино из деревянного кубка, – сказала Юаньян, – а знаете, что это за дерево? – Я-то знаю, – ответила старуха, – а вам откуда знать, барышня! Ведь вы живете в роскошном дворце, в расписных покоях! Это мы все время проводим среди деревьев: и спим под ними, наработавшись, и отдыхаем, когда устанем. А в голодные годы древесную кору едим; мы все время видим деревья, слышим их шум, говорим о них. Потому я и могу отличить настоящее от поддельного! – Старуха долго разглядывала кубок, потом заявила: – Богатые не держат у себя дешевых вещей, особенно деревянных, ведь дерево очень просто достать. Поэтому кубок этот, я думаю, сделан не из тополя, а из желтой сосны! Комната, казалось, задрожала от хохота. Тут на пороге появилась служанка и обратилась к матушке Цзя со словами: – Девочки-актрисы ждут в павильоне Благоухающего лотоса. Они спрашивают, начинать представление сейчас или немного погодя? – А я-то совсем забыла о них! – воскликнула матушка Цзя. – Передай, пусть начинают сейчас! – Слушаюсь! – ответила служанка и удалилась. Вскоре донеслись звуки флейты, потом к ней присоединилась свирель. Дул слабый ветерок, воздух был чист и прозрачен, музыка радовала слух, наполняла душу неизъяснимым блаженством. Баоюй поднялся, налил себе кубок вина, залпом осушил, опять наполнил, но тут госпожа Ван тоже изъявила желание выпить. Тогда Баоюй велел служанкам принести подогретого вина, а свой кубок поднес матери прямо к губам. Вскоре служанки принесли вино, и Баоюй вернулся на свое место. Госпожа Ван встала, приняла чайник из рук служанок. Следом за ней поднялись тетушка Сюэ и остальные. Матушка Цзя велела Ли Вань и Фэнцзе взять у госпожи Ван чайник, сказав при этом: – Пусть тетушка сядет, а то как-то неловко. Госпожа Ван отдала чайник Фэнцзе, а сама снова села. – Пусть все выпьют еще по два кубка, – распорядилась матушка Цзя. – Веселиться так веселиться! С этими словами она поднесла свой кубок тетушке Сюэ, а затем обратилась к Сянъюнь и Баочай: – Вы тоже выпейте по кубку! И ваша сестрица Дайюй пусть выпьет, не будем ее сегодня щадить! Матушка Цзя осушила свой кубок, вслед за нею выпили Сянъюнь, Баочай и Дайюй. Старуха Лю изрядно захмелела и, как только заиграла музыка, принялась размахивать руками и притопывать. Баоюй подошел к Дайюй и шепнул: – Погляди-ка на бабушку Лю!.. – Когда-то при звуках священной музыки[1] все звери пускались в пляс, а сейчас пляшет одна корова! – усмехнулась в ответ Дайюй. Вскоре музыка смолкла, и тетушка Сюэ с улыбкой сказала: – Хватит, пожалуй, пить. Давайте прогуляемся. Матушка Цзя охотно согласилась, и все отправились гулять. Разговоры со старухой Лю забавляли матушку Цзя. Она взяла ее под руку и повела к искусственным горкам, рассказывая о встречавшихся по пути деревьях, цветах, камнях. Старуха Лю внимательно слушала и все старалась запомнить. – Вот уж не думала, что в городе не только почтенные и благородные люди живут, но и птицы, – говорила старуха. – А что птица говорить может, как та, что в клетке у вас сидит, такое мне и в голову не приходило! – Каких птиц ты имеешь в виду? – спросили старуху. – Зеленого попугая с красным клювом в золотой клетке, – ответила старуха. – Того, что на террасе, – я хорошо его запомнила. И еще старого черного дрозда – он ведь тоже разговаривает! Каждое слово старухи вызывало взрыв хохота. Появились служанки и доложили, что подано сладкое. – Мне совсем не хочется есть, – сказала матушка Цзя. – Принесите сюда – кто захочет, поест. Служанки принесли два столика и два короба с яствами. В одном коробе были приготовленные на пару сахарные пирожные с молотыми зернами лотоса и коричными цветами и хворост из мякоти тыквы на гусином жиру. В другом коробе – сваренные в масле, крохотные, величиной в цунь, пельмени и запеченные в тесте фрукты. – Какая начинка в пельменях? – осведомилась матушка Цзя. – Из крабов, – ответили ей. – Кто же сейчас станет есть жирное? – сердито спросила матушка Цзя. Фрукты, запеченные в тесте, матушке Цзя тоже не понравились, и она предложила отведать их тетушке Сюэ. Сама же она взяла немного хвороста, откусила Кусочек и отдала служанкам. Зато старуха Лю, приметив, что в тесте запечены самые отборные фрукты и что все они самой причудливой формы, выбрала кусочек, похожий на пион, и с улыбкой произнесла: – Наши деревенские и из бумаги такое не вырежут! Просто жалко их есть! Можно, я с собой возьму, чтобы показать дома? – Я дам тебе целый короб, – успокоила ее матушка Цзя, – а сейчас ешь, пока горячие! Ничего подобного старуха Лю не то что не ела, но даже не видела. И все так вкусно, так красиво на блюде разложено! Она ела и ела, пока не опустела половина блюда. Все, что осталось, Фэнцзе велела отнести девочкам-актрисам. Пришла кормилица с Дацзе на руках. Все стали с ней забавляться. Девочка играла с большим помело-ном, который держала в руках, но, заметив у Баньэра цитрус «рука Будды», потянулась за ним. Как ни старались служанки ее отвлечь, малышка плакала и требовала цитрус. Тогда у нее отняли помелон, отдали Баньэру, а у него попросили цитрус. Баньэру уже надоел цитрус, и он охотно отдал его в обмен на помелон, такой спелый и ароматный. Им можно было играть как мячом, даже подбивать ногой. Между тем матушка Цзя успела выпить чаю и вместе со старухой Лю направилась к кумирне Бирюзовой решетки. У ворот их встретила Мяоюй и повела во двор, где было много цветов и деревьев. – Да, – покачала головой матушка Цзя, – этим проповедникам совсем нечего делать, вот они и следят за порядком! Недаром здесь так красиво! Мяоюй пригласила матушку Цзя в восточный зал для жертвоприношений, но та отказалась. – Мы только что ели скоромное, – проговорила она, – поэтому грешно входить в храм самого Будды. Посидим лучше здесь, выпьем чаю. Баоюй между тем не сводил глаз с Мяоюй. Он видел, как монахиня собственноручно поднесла матушке Цзя черный лакированный поднос в форме цветка бегонии, на подносе золотом был нарисован дракон в облаках, дарующий долголетие, и стояла закрытая белой крышечкой чайная чашечка из фарфора Чэнхуа[2], разрисованная цветами. – Я не пью чай из Люаня [3], – предупредила матушка Цзя. – Знаю, – ответила Мяоюй. – Это совсем другой, он называется «Брови почтенного старца». – А воду для него где брали? – поинтересовалась матушка Цзя. – Вода дождевая. Я храню ее с прошлого года, – ответила Мяоюй. Матушка Цзя отпила немного и передала чашку старухе Лю. – Ну-ка отведай! Старуха единым духом выпила чай и с улыбкой сказала: – Чай хороший, но слабоват – покрепче надо заваривать! Остальные тоже пили чай из таких же чашек. Мяоюй между тем поднялась, незаметно дернула за рукав Баочай и Дайюй, и те вышли следом за нею. Баоюй украдкой пошел за девушками. Мяоюй провела сестер к себе в комнату, усадила Баочай на тахту, а Дайюй на круглую тростниковую подушечку, на которой обычно сидела сама, вскипятила чай. – Решили выпить своего чаю! – воскликнул Баоюй, входя в комнату. – А ты почуял, что здесь собираются пить? – засмеялись девушки. – Но для тебя вряд ли что-нибудь найдется. Мяоюй хотела подать еще одну чашку, но в этот момент на пороге появилась монахиня с чашкой в руках. Мяоюй знаком остановила ее. Баоюй сразу понял, в чем дело. Из этой чашки пила старуха Лю, и Мяоюй считала ее оскверненной. Мяоюй принесла еще две чашки. На одной, той, что с ушком, было написано уставным почерком: «Бокал тыква-горлянка», а затем «Драгоценность Ван Кая»[4] и уже совсем мелкими иероглифами: «В четвертом месяце пятого года Юаньфэн[5] сию чашку обнаружил в императорской библиотеке Су Ши из Мэйшаня». Наполнив чашку чаем, Мяоюй подала ее Баочай. На второй чашке, похожей на буддийскую натру, только немного поменьше, было написано стилем «чжуань»[6]: «Чаша взаимопонимания». Мяоюй налила в нее чай для Дайюй, а ковшик из зеленой яшмы, из которого обычно пила сама, поднесла Баоюю. – Говорят, мирские законы равны для всех, – с улыбкой произнес Баоюй. – Почему тогда им дали старинные чашки, а мне – грубую посудину? – Ты называешь это грубой посудиной? – удивилась Мяоюй. – А я вот уверена, что в вашем доме такой не найдется! – Пословица гласит: «Попадешь в чужую страну—соблюдай ее обычаи», – снова улыбнулся Баоюй. – Раз уж я здесь, придется, пожалуй, и драгоценную посуду считать простой, будь она даже из золота, жемчуга или яшмы! – Вот и хорошо! – обрадовалась Мяоюй. Она сняла с полки чашу с изображением дракона, свернувшегося девятью кольцами, десятью изгибами и ста двадцатью коленцами, и с улыбкой проговорила: – У меня осталась свободной только эта чашка. Выпьешь, если я налью? – Конечно! – радостно вскричал Баоюй. – Ты выпьешь, я знаю, только нечего зря изводить такой прекрасный чай! – сказала Мяоюй. – Слышал пословицу? «Знающий приличия пьет одну чашку, утоляющий жажду глупец – две, осел, не знающий меры, – три». Кто же ты, если собираешься выпить целое море? Мяоюй налила столько, сколько вмещала обычная чашка, и подала Баоюю. Баоюй отпил глоток, ощутил тонкий, ни с чем не сравнимый аромат и вкус чая и не смог сдержать возглас восхищения. – Скажи сестрам спасибо, – промолвила Мяоюй. – Тебя одного я не стала бы угощать этим чаем. – Знаю, – улыбнулся Баоюй. – Выходит, вас благодарить не за что. – Совершенно верно, – кивнула Мяоюй. – Этот чай тоже заварен на прошлогодней дождевой воде? – спросила Дайюй. – Ты девушка знатная, благовоспитанная, а не можешь разобрать, на какой воде заварен чай?! – с укоризной произнесла Мяоюй, покачав головой. – Это вода из снега, который я собрала с цветов сливы пять лет назад в кумирне Паньсянь, когда жила в Сюаньму. Я набрала ее в кувшин, кувшин закопала в землю и до нынешнего лета не открывала, берегла воду. Сейчас я только второй раз заварила на ней чай. А дождевая вода уже через год не будет такой чистой и свежей! Как же ее пить? Баочай знала, что Мяоюй нелюдима и не любит, когда гости засиживаются. Поэтому, допив чай, она сделала знак Дайюй, и девушки вышли. Баоюй между тем сказал Мяоюй: – Я сразу понял, что ту чашку вы считаете оскверненной, но с какой стати такая драгоценная вещь должна без пользы стоять? Уж лучше отдать ее бедной женщине, которая пила из нее чай. Пусть продаст – глядишь, хватит на несколько дней, чтобы прокормиться. Согласны? – Что ж, ладно, – немного подумав, кивнула головой Мяоюй. – К счастью, сама я из той чашки никогда не пила, а если бы пила, предпочла бы ее разбить, чем кому-то отдать. Но я не против, можешь подарить эту чашку старухе, только забери ее побыстрее! – Вот и прекрасно! – обрадовался Баоюй. – Я сам отдам чашку старухе! Ведь даже разговор с ней может вас осквернить. Мяоюй приказала монашкам отдать Баоюю чашку. Принимая ее, Баоюй улыбнулся: – Я велю слугам после нашего ухода натаскать из реки несколько ведер воды и вымыть здесь пол. – Неплохо, – усмехнулась Мяоюй. – Только предупреди их, когда принесут воду, чтобы поставили ее за воротами и не входили в кумирню. – Ну, это само собой разумеется, – пообещал Баоюй, пряча чашку в рукав. Он отдал чашку девочке-служанке матушки Цзя и наказал: – Завтра, когда бабушка Лю соберется в дорогу, отдашь ей эту чашку. Пока он разговаривал со служанкой, подошла матушка Цзя. Она устала и решила возвратиться домой. Мяоюй ее не удерживала и проводила до ворот. Оставив госпожу Ван, Инчунь и сестер, а также тетушку Сюэ пить вино, матушка Цзя отправилась отдыхать в деревушку Благоухающего риса. Фэнцзе приказала подать небольшое бамбуковое кресло, усадила в него матушку Цзя. Служанки подняли кресло и понесли в деревушку Благоухающего риса, где жила Ли Вань. Следом шли Фэнцзе, Ли Вань и целая толпа служанок. Но о том, как отдыхала матушка Цзя, мы рассказывать не будем.

Тем временем тетушка Сюэ распрощалась и ушла домой. Госпожа Ван отпустила девочек-актрис, отослала служанкам остатки яств, а сама прилегла на тахту, велела девочке-служанке опустить занавески на окнах и растереть ей ноги. – Если старая госпожа что-нибудь прикажет, немедля скажи мне, – наказала она и, едва опустившись на подушку, уснула. Служанки тем временем расставили подносы с кушаньями и сели передохнуть: кто на камне, кто на траве, кто под деревом, кто у ручья. Они оживленно беседовали между собой, когда пришла Юаньян и объявила, что собирается погулять со старухой Лю. Все отправились следом за ними, чтобы развлечься и посмеяться. Когда дошли до павильона Свидания с родными, старуха Лю с возгласом «какой большой храм» упала на колени и под общий смех принялась отбивать поклоны. – Чего смеетесь? – с недоумением спросила Лю. – Я все иероглифы знаю, которые написаны на доске перед входом! У нас в деревне храмов много, и на каждом такая же доска. На ней написано название храма. – А это что за храм, знаешь? – спросили старуху. – Это Драгоценные палаты Яшмового владыки, верно? – ответила старуха, указывая пальцем на надпись. Все захлопали от восторга в ладоши, продолжая потешаться над старухой. Вдруг Лю дернула за руку служанку, попросила бумаги и стала торопливо поднимать юбку. – Здесь нельзя! – закричали ей и велели служанке отвести старуху в отхожее место. Служанка отвела старуху в северо-восточный угол сада, а сама улизнула. Надо сказать, что старуха и так была непривычна к вину, а тут еще хватила лишнего, объелась всякими жирными кушаньями и выпила несколько чашек чаю. Не мудрено поэтому, что ее пронесло. Она долго сидела в отхожем месте на холодном ветру, а когда наконец поднялась, перед глазами все поплыло, голова закружилась, и она не знала, куда идти. Огляделась – всюду деревья, скалы, искусственные горки, башни, террасы, домики, дорожки и тропинки, а куда они ведут – неизвестно. Старуха пошла наугад по вымощенной камнем дорожке, которая привела ее к какому-то дому. Она никак не могла найти дверь и лишь после долгих поисков вдруг увидела длинную бамбуковую изгородь. «Здесь, как и у нас, есть решетки, по которым вьется горох…» – подумала старуха. Она побрела вдоль изгороди, очутилась перед аркой, пошла дальше и увидела пруд. Его берега были одеты каменными плитами шириною в семь-восемь чи. Над чистой голубовато-зеленой водой белел небольшой каменный мостик. Старуха перешла его и продолжала путь по вымощенной камнем аллее. В конце аллеи были ворота, старуха вошла в них и вдруг заметила, что навстречу ей направляется улыбающаяся девочка. Старуха радостно бросилась к ней и сказала: – Барышни меня потеряли, и я заблудилась. Не знаю, как выйти отсюда… Девочка ничего не ответила. Старуха к ней подскочила и хотела дернуть за рукав, но налетела на стену и расшибла лоб. Придя в себя, старуха повнимательней присмотрелась – перед ней была картина. «Что это? – растерялась Лю. – Ведь совсем как живая» . Она снова посмотрела и даже пощупала, и в самом деле картина. Старуха поохала, покачала головой, повернула обратно и только сейчас заметила вход, занавешенный шелковой шторой бледно-зеленого цвета с узорами. Откинув штору, старуха вошла в дом и огляделась. На стенах с тонкой резьбой – музыкальные инструменты, оружие, на полу, выложенном бирюзовыми изразцами, с узором из цветов – вазы, курильницы, фонари, обтянутые шелком. Глазам больно от блеска золота, жемчугов и изобилия красок. Старуха хотела выйти, но не могла найти дверь. Слева – полка с книгами, справа – ширма. Долго искала Лю, прежде чем увидела дверь за ширмой. Подошла к ней, но тут заметила шедшую ей навстречу старуху. Уж не ее ли это мать, с удивлением подумала Лю и сказала: – И ты здесь? Наверное, забеспокоилась, что меня дома нет, и заявилась! Кто тебя привел? В волосах старухи были цветы, Лю покачала головой и с улыбкой произнесла: – Сразу видно, что не бывала ты на людях! Увидела цветы и понатыкала в волосы! Старуха тоже улыбнулась, но ничего не ответила. Лю принялась стыдить мать, тыча ей пальцем в лицо. Мать тоже подняла руку, словно бы защищаясь. Так и стояли друг против друга две рассерженные старухи. Наконец Лю коснулась лица матери и в испуге отскочила – лицо было холодным как лед. Тут Лю осенило: «Уж не зеркало ли это? Мне не раз приходилось слышать, что в богатых домах их много. А в зеркале – я сама». Она опять потрогала свое изображение, внимательно пригляделась… Так и есть! Самое настоящее зеркало, вделанное в стену! – Но как же отсюда выйти? – смеясь, задала себе вопрос Лю. Она стала шарить руками по стенам и вдруг услышала какой-то щелчок. У Лю глаза полезли на лоб от страха. Но это оказалось всего-навсего устройство, с помощью которого зеркало уходило в стену, где была дверь. Сама того не подозревая, Лю на что-то нажала, и устройство сработало. Испуг мгновенно сменился радостью. Дверь вела в комнату, где за атласным пологом стояла кровать. Захмелевшая и усталая, Лю обо всем забыла и плюхнулась прямо поверх одеяла. «Немного отдохну», – сказала она сама себе, но тело перестало слушаться, глаза слипались, Лю повернулась на бок и крепко уснула. Между тем Баньэр, потеряв бабушку, принялся плакать. Остальные смеялись, шутили: – Уж не провалилась ли она в отхожее место! Надо пойти посмотреть! Двум служанкам велено было отыскать Лю. Через некоторое время те возвратились и доложили, что бабушки Лю нигде нет. Это вызвало беспокойство, а Сижэнь подумала: «Она выпила лишнего и могла заблудиться. Если она пошла в сторону нашего внутреннего двора и через проход в решетке, увитой розами, попала в дом, девочки-служанки ее должны были видеть. Если же она свернула на юго-запад, то наверняка сбилась с пути. Пойду-ка погляжу». И Сижэнь пошла во двор Наслаждения пурпуром. Там не было ни одной служанки: воспользовавшись тем, что хозяева отлучились, они разбрелись кто куда. Сижэнь вошла в дом, обогнула ширму и вдруг услышала громкий храп. Она бросилась во внутреннюю комнату, и на нее пахнуло винным духом. Оглядевшись, Сижэнь увидела старуху Лю, которая, разметавшись, лежала на кровати Баоюя. Девушка переполошилась и стала тормошить старуху. Та наконец очнулась, вытаращила глаза и быстро поднялась. – Барышня! – воскликнула она. – Вы уж меня простите!.. Я ничего не испачкала!.. Она провела несколько раз рукой по одеялу, словно стряхивая с него пыль. Но Сижэнь замахала на нее руками – она боялась, как бы Баоюй не расстроился, узнав о случившемся. Сижэнь подбежала к курильнице, положила в нее три пучка благовонных палочек, зажгла и закрыла курильницу крышкой. Хорошо еще, что старуху не стошнило. И Сижэнь уже спокойнее промолвила: – Не волнуйтесь, я сама все сделаю. Пойдемте! Она увела старуху в комнату для служанок, усадила и стала поучать: – Скажете старой госпоже, что захмелели, сели на камень у подножия горки и задремали. – Так и скажу, – пообещала старуха. Сижэнь напоила Лю чаем, хмель понемногу стал проходить, и старуха спросила: – В чьей спальне я была? Как там красиво! Словно в раю! – В чьей спальне? – улыбнулась Сижэнь. – Господина Баоюя! Старуха прямо-таки онемела от страха. Сижэнь отвела ее к остальным и сказала: – Я ее нашла на лужайке. Никто ни о чем не спрашивал, на том все и кончилось. Как только проснулась матушка Цзя, отдыхавшая в деревушке Благоухающего риса, подали ужин. Но матушка Цзя есть не стала, ей нездоровилось. Она села в небольшой, наподобие кресла, паланкин и отправилась домой. Девушки ее проводили и вернулись в сад. Если вам интересно узнать, что произошло дальше, прочтите следующую главу.

Глава сорок вторая

Царевна Душистых трав благоуханными словами рассеивает подозрения; Фея реки Сяосян утонченными шутками досказывает недосказанное

Итак, матушка Цзя вернулась к себе, ушла и госпожа Ван, а сестры сели ужинать. Старуха Лю с внуком подошла к Фэнцзе и сказала: – Завтра утром я должна возвратиться домой. За эти три дня я столько всего повидала и услыхала, столько кушаний разных отведала, сколько за всю мою жизнь мне не пришлось. Теперь я знаю, что и сама госпожа, и все барышни, и их служанки жалеют бедных, заботятся о старых! Подарите мне немного благовоний, и каждый день я буду их возжигать и молиться Будде, чтобы послал вам долгую жизнь! Хоть этим я вас отблагодарю за все ваши милости! – Не очень-то радуйся, – с улыбкой прервала ее Фэнцзе. – Ведь это из-за тебя старую госпожу продуло и она болеет. И Дацзе моя простудилась, жар у нее. – Лет госпоже немало, и она быстро устает! – вздохнула старуха Лю. – Зато как она веселилась вчера, – заметила Фэнцзе. – А то, бывало, придет в сад, погуляет немного и уходит. Ведь это ради тебя она устроила большое гулянье – чуть не весь сад обошла. Потом ты вдруг куда-то исчезла, и, пока я ходила тебя искать, госпожа Ван дала Дацзе пирожного, та съела его прямо на ветру и простудилась. – Видно, доченька ваша не часто гуляет в саду, – проговорила старуха. – Не то что деревенские ребятишки. Стоит им вырваться из дому, глядишь, все кладбища за деревней обегут. Может, девочку и продуло, а может, это злой дух. Увидел, какая она чистенькая да красивая, и хворь на нее наслал. Заклинание над ней надо произнести, все и пройдет. Фэнцзе тотчас же приказала Пинъэр принести «Записки из яшмовой шкатулки»[7] и велела Цаймин читать. Цаймин нашла нужную страницу и прочла: «Кто заболеет в двадцать пятый день восьмого месяца, к тому болезнь приходит с юго-востока, ее вызывает либо дух удавленницы, либо дух цветов. Надо сжечь жертвенные деньги, сорок бумажек, в сорока шагах к юго-востоку от того места, где находишься, и обретешь великое счастье». – Так и есть! – вскричала Фэнцзе. – Ведь и у нас в саду есть дух цветов! Возможно, что и старая госпожа с ним повстречалась! Фэнцзе распорядилась принести две пачки бумажных денег, сжечь их и произнести заклинания, спасающие от наваждения. И в самом деле, прошло совсем немного времени, Дацзе перестала метаться и спокойно уснула. – У тебя и вправду большой жизненный опыт! – восхищенно заметила Фэнцзе, обращаясь к старухе. – Наша Дацзе постоянно болеет, и мы не могли понять, в чем причина. – Это бывает, – сказала старуха. – В богатых и знатных семьях дети изнеженные и чуть что – болеют. Девочка ваша хоть и мала, но надо поменьше ее баловать. Так будет лучше. – Это ты верно говоришь, – согласилась Фэнцзе. – Кстати, у девочки до сих пор нет настоящего имени! Придумай ей имя на счастье, пусть проживет столько лет, сколько ты! Деревенские хоть и терпят лишения, а живут долго. И если моей дочке даст имя бедный человек, это отвадит от нее злых духов! Старуха задумалась, потом спросила с улыбкой: – Позвольте узнать, в какой день ваша девочка родилась? – В том-то и дело, что родилась она в несчастливый день, – ответила Фэнцзе, – седьмой день седьмого месяца[8]. – Вот и хорошо – зовите ее Цяоцзе, «Удачей», – ответила старуха. – Знаете пословицу: «Клин клином вышибают»? Назовите ее так, госпожа, и, ручаюсь, у девочки будет долгая жизнь. Став взрослым, человек обзаводится семьей и должен уметь всякое несчастье превращать в счастье, а все это зависит от «цяо» – удачи. Обрадованная Фэнцзе принялась благодарить старуху: – Дай бог, чтобы предсказание твое сбылось! Она позвала Пинъэр и приказала: – Завтра у нас много дел, поэтому собери сейчас для бабушки Лю вещи, которые мы хотели ей подарить. А то можем не успеть. – Не надо ничего, госпожа, – всполошилась старуха, – я и так доставила вам немало хлопот, мне даже неловко! – Не волнуйся, я подарю тебе самые простые вещи, – сказала Фэнцзе. – Непременно возьми их с собой. Соседи посмотрят, и им покажется, будто они сами в городе побывали. В это время подошла Пинъэр и позвала старуху: – Идите сюда, бабушка Лю, я покажу вам подарки. Старуха поспешила за Пинъэр в соседнюю комнату и увидела на кане целую кучу всевозможных вещей. Пинъэр брала их одну за другой, показывала старухе и поясняла: – Вот кусок синего шелка, вы просили такой, а еще госпожа дарит на подкладку кусок белого шелка. Эти два куска на что угодно сгодятся – и на кофту, и на юбку. В этом свертке два куска шелкового полотна, из него получатся хорошие платья к Новому году. А вот пирожки с фруктовой начинкой. Вы их пробовали у нас, только не все. Как придете домой, позовите гостей, пусть отведают пирожков. Домашние все же лучше покупных. Мешки, в которых вы приносили нам овощи, мы наполнили рисом с императорских полей. Не в каждом доме есть такой рис. А вот здесь фрукты из нашего сада, свежие и сушеные. В этих двух свертках серебро, по пятьдесят лянов в каждом. Это от госпожи Ван. Она хочет, чтобы на эти деньги вы открыли торговлю или же приобрели несколько му[9] земли и занялись собственным делом, а не просили о милости родных и друзей. И наконец, в этом пакете восемь лянов серебра от госпожи Фэнцзе. Помолчав, Пинъэр с улыбкой добавила: – А эти два халата и две юбки, четыре платка и моток шерстяных ниток от меня. Халаты и юбки я несколько раз надевала, если не хочется – не берите, уговаривать не посмею. Старуха не переставала благодарить Будду, а когда дело дошло до скромных подарков Пинъэр, воскликнула: – Что вы, барышня! Да разве побрезгую я такими вещами? Будь даже у меня деньги, ничего подобного я не смогла бы купить! Вот только не знаю, что делать. Взять – как-то нехорошо, не взять – вы обидитесь! – Ладно, – засмеялась Пинъэр, – мы свои люди! Берите, не стесняйтесь, а нам в конце года принесете сушеных овощей, чечевицы, а еще тыквы и баклажаны, в общем, все, что найдется. Овощи у нас любят и хозяева и слуги. Старуха слушала, поддакивала и благодарила за милость. – А сейчас советую вам побыстрее лечь спать и ни о чем не беспокоиться, – сказала Пинъэр, – я все соберу и оставлю здесь. Утром слуги наймут повозку и без хлопот довезут вас до дому. Старуха расчувствовалась и пошла благодарить Фэнцзе, а на ночлег отправилась отдыхать в дом матушки Цзя. Утром встала пораньше, чтобы распрощаться и уйти, но матушке Цзя нездоровилось, и та велела послать за доктором. – Доктор приехал, – вскоре доложила служанка. Одна из мамок попросила матушку Цзя лечь на кровать и закрыться пологом. – Стара я уже, чтобы прятаться, – возразила матушка Цзя. – И нечего опускать полог, пусть так осматривает. Вошел доктор в сопровождении Цзя Чжэня, Цзя Ляня и Цзя Жуна. По главной лестнице доктор не посмел идти, обошел стороной и, следуя за Цзя Чжэнем, поднялся на террасу. Служанки подняли дверную занавеску, и доктор увидел вышедшего ему навстречу Баоюя. Матушка Цзя сидела на низенькой тахте, одетая в теплый халат, подбитый мехом барашка. Рядом стояли девочки-служанки, совсем еще маленькие, не отпускавшие волосы, держа в руках мухогонки и полоскательницы. Пожилые мамки расположились по обе стороны с опахалами в руках. Остальные служанки в разноцветных платьях и головных уборах стояли за пологом. Доктор, не смея поднять глаза, приблизился к матушке Цзя и осведомился о ее здоровье. Матушка Цзя с головы до ног оглядела его и поняла, что перед ней придворный лекарь – на нем была форма чиновника шестого ранга. Матушка Цзя в свою очередь приветствовала доктора, а затем обратилась к Цзя Чжэню: – Как зовут господина придворного? – Его фамилия Ван, – поспешил ответить Цзя Чжэнь. – Когда-то служил при дворе доктор Ван Цзюньсяо, он очень точно определял болезни по пульсу, – заметила матушка Цзя. – Это мой дядя, – со сдержанной улыбкой ответил доктор, слегка поклонившись. – Вот как! – радостно воскликнула матушка Цзя. – Оказывается, мы с вами старые знакомые! Она протянула доктору руку, опустив ее на подушечку, которую подложили служанки. Одна из женщин принесла табуретку и поставила возле столика. Доктор Ван сел, закинул ногу на ногу, склонил набок голову, долго щупал пульс, после чего вдруг поднялся и вышел. – Доктор, наверное, утомился, – промолвила матушка Цзя. – Брат Цзя Чжэнь, напои его чаем! Цзя Чжэнь и Цзя Лянь бросились следом за доктором и повели его в кабинет. – У почтенной госпожи ничего серьезного, – сказал доктор. – Обычная простуда. Ей надо пить побольше жидкости. И быть в тепле. Можно обойтись без лекарства. Но я выпишу, понравится госпоже – пусть принимает. Доктор выписал рецепт, попил чаю и уже собрался уходить, но тут появилась нянька с Дацзе на руках. – Господин Ван, – обратилась она к доктору, – осмотрите нашу барышню. Доктор одну руку положил на ручку Дацзе, другой пощупал ее лоб, потом велел высунуть язык и улыбнулся: – Девочке не понравится то, что я скажу. Ей надо немного поголодать, затем я пришлю пилюли, пусть примет на ночь с имбирным отваром, и все будет в порядке. Других лекарств не нужно. Доктор поклонился и вышел. Цзя Чжэнь возвратился к матушке Цзя, передал ей, что сказал доктор, оставил рецепт и вышел. Сразу после ухода доктора госпожа Ван, Ли Вань, Фэнцзе и Баочай вышли из-за полога. Госпожа Ван посидела немного возле матушки Цзя, а затем удалилась к себе. Только теперь старуха Лю могла попрощаться с матушкой Цзя. – Приходи, когда будет время, – сказала ей матушка Цзя и обратилась к Юаньян: – Проводи как полагается бабушку Лю! Сама я не могу, плохо себя чувствую. Старуха Лю поблагодарила матушку Цая, попрощалась и вместе с Юаньян вышла. Когда они спустились в прихожую, Юаньян произнесла, указывая пальцем на сверток: – Здесь платья, их дарит тебе старая госпожа. Хочешь – носи сама, не хочешь – отдай кому-нибудь. Они совсем новые, ненадеванные. В чашке фрукты, запеченные в тесте, которые ты не успела попробовать. В пакете – лекарства – тычинки сливы, мазь от нарывов, пилюли, «сохраняющие жизнь», и рецепты. А в этих двух свертках безделушки. Затем Юаньян вынула из кошелька два слитка серебра, один прямой, как кисть для письма, другой кривой, как жезл «исполнения желаний» – жуи, показала старухе и улыбнулась: – Кошелек возьми себе, а серебро оставь мне! Радость старухи не знала границ. Она то и дело поминала Будду и не раздумывая воскликнула: – Ну конечно, барышня, оставьте себе! Юаньян рассмешило, что старуха ее слова приняла всерьез. Она положила серебро в кошелек и промолвила: – Я пошутила. У меня серебра хватает. Возьми эти слитки, в конце года подаришь детям. Пока они разговаривали, девочка-служанка принесла для старухи Лю чашку из фарфора Чэнхуа. – Это вам от второго господина Баоюя, – сказала служанка. – Что же это?! – вскричала старуха. – В каком перевоплощении я заслужила подобное счастье?! Она приняла чашку, а Юаньян продолжала: – Когда ты искупалась, я дала тебе надеть свое платье. Если не побрезгуешь, подарю еще несколько. Старуха рассыпалась в благодарностях. Она хотела было пойти еще раз поблагодарить Баоюя и барышень, а также госпожу Ван, но Юаньян ее удержала: – Не нужно! Они в это время не принимают. Я передам от тебя поклон. Когда будешь свободна, приходи снова! Юаньян позвала служанку и приказала: – Пойди ко вторым воротам, приведи двух мальчиков-слуг, пусть помогут бабушке перенести вещи. Женщина кивнула и вышла вместе со старухой. Они отправились к Фэнцзе, собрали вещи и приказали слугам перенести их в повозку. Проводив старуху, служанка вернулась обратно. Между тем Баочай и сестры сразу после завтрака отправились к матушке Цзя справиться о здоровье. На обратном пути Баочай сказала Дайюй: – Пойдем ко мне, я хочу кое о чем у тебя спросить. Дайюй ничего не ответила, лишь улыбнулась и следом за Баочай отправилась во двор Душистых трав. Войдя в дом, Баочай села на стул и с улыбкой произнесла: – Ты должна стать передо мной на колени! Ведь я собираюсь тебя судить! – Вы только посмотрите! Баочай сошла с ума! – недоумевая, воскликнула Дайюй. – За что меня судить? – Ты такая воспитанная, такая скромница, никогда не выходишь за ворота! – холодно усмехнулась Баочай. – А какие речи ведешь? Признавайся! Дайюй не могла понять, в чем дело, и продолжала улыбаться. Но тут в душу ей закралось подозрение. – Что же я такого сказала? – спросила она. – Не иначе как ты клевещешь? – Нечего притворяться! – воскликнула Баочай. – Ну-ка вспомни, что ты сказала вчера, когда мы играли в застольный приказ? И где только ты этого набралась? Дайюй на минуту задумалась и лишь сейчас вспомнила, что накануне допустила оплошность[10], приведя во время игры две фразы – одну из «Пионовой беседки», другую – из «Западного флигеля». Она покраснела, бросилась на грудь Баочай и стала просить: – Милая сестрица! Сама не знаю, как это у меня сорвалось с языка. Спасибо, что ты мне сказала, буду впредь осторожнее! – Я, признаться, удивилась, когда услышала, – с улыбкой промолвила Баочай, – но фразы показались мне до того красивыми, что я решила спросить, откуда ты их взяла. – Милая сестра! Прошу тебя, не рассказывай никому об этом, впредь я ничего подобного себе не позволю. Искреннее раскаяние тронуло Баочай, она повела Дайюй пить чай и сказала: – Думаешь, я святая? В детстве со мной было много хлопот. Семья наша принадлежала к числу образованных, дедушка любил собирать книги. Народу в доме было много, поэтому братья и сестры жили вместе. Каноническими книгами никто не интересовался. Братья увлекались кто уставными стихами, кто стансами, в доме были полные издания «Западного флигеля», «Лютни», «Ста пьес юаньских авторов». Братья читали их украдкой от сестер, а сестры – от братьев. Узнали об этом взрослые, поругали нас, поколотили, часть книг отняли, часть сожгли. После этого перестали обучать девочек грамоте. Ведь даже мужчинам лучше не читать, если они не понимают истинного смысла прочитанного. Что же говорить о девушках? Конечно, писать иероглифы и сочинять стихи – занятие не женское. Зато образованный мужчина может оказаться полезным в управлении государством. Только сейчас подобные люди перевелись. Читают все, а толку никакого. Не книги портят людей, люди оскверняют книги! Так уж лучше пусть пашут, сеют, занимаются торговлей – от этого вреда меньше. Мы с тобой должны прежде всего, вышивать или прясть. А свою грамотность употреблять на чтение канонических книг, раз уж выучили несколько иероглифов. Боже упаси даже брать в руки книги легкомысленные. Они могут сгубить всю жизнь! Баочай еще долго говорила, а Дайюй сидела, опустив голову, молча пила чай и поддакивала сестре, искренне с ней соглашаясь. Вдруг появилась служанка и сказала: – Госпожа Ли Вань зовет барышень к себе, чтобы посоветоваться по какому-то важному делу. Вторая барышня Инчунь, третья барышня Таньчунь, четвертая барышня Сичунь, а также барышня Сянъюнь и второй господин Баоюй дожидаются вас. – Что еще за дело? – спросила Баочай. – Придем – узнаем, – ответила Дайюй. Они отправились в деревушку Благоухающего риса и едва вошли, как Ли Вань заявила: – Не успели мы создать поэтическое общество, а уже появились нерадивые, отлынивающие от своих обязанностей! Четвертая барышня Сичунь просит отпуск на целый год! – Понятно! – смеясь, воскликнула Дайюй. – Вчера старая госпожа приказала ей нарисовать наш сад, вот она и просит отпуск! Зачем ей лишние хлопоты? – Старая госпожа тут ни при чем! – вмешалась Таньчунь. – Все придумала бабушка Лю. – Совершенно верно! – согласилась Дайюй. – Никак не пойму, с какой стороны она доводится нам бабушкой? Но лучше всего называть ее «саранча». Все расхохотались. – Вторая госпожа Фэнцзе тоже часто употребляет простонародные выражения, – сказала тут Баочай. – Но не всегда к месту из-за своей необразованности. А вот наша Чернобровка со своим злым языком, что ни скажет, в самую точку попадет. Выбросит из выражения все лишнее, придаст ему красивую форму, и получается как в «Чуньцю»[11], – не убавишь, не прибавишь! Если вспомнить, что было вчера, то более меткого прозвища, чем «саранча», для бабушки Лю не придумаешь! – Да и ты не уступаешь ни Фэнцзе, ни Дайюй, – смеясь, сказали все в один голос. – Я пригласила вас посоветоваться, – сказала Ли Вань, – на сколько дней можем мы отпустить Сичунь? Я ей предложила на месяц, а она обиделась, говорит, мало. Что вы на это скажете? – Говоря по правде, года и то не хватит, – заметила Дайюй. – Этот сад целый год разбивали, а чтобы его нарисовать, потребуется не менее двух лет! Сами посудите: надо растирать тушь, макать в нее кисть, резать бумагу, подбирать краски да еще… Тут Дайюй не выдержала и прыснула со смеху. Затем продолжала: – Нет, быстрее чем за два года такую картину не нарисуешь. Недаром говорят: «Тише едешь – дальше будешь». Все засмеялись, захлопали в ладоши. – Замечательно! – воскликнула Баочай. – Особенно хорошо сказано: «Тише едешь – дальше будешь». Лишь благодаря Сичунь мы узнали такое меткое, такое точное выражение! Ни одна наша вчерашняя шутка с ним не может сравниться! На первый взгляд в словах Чернобровки как будто нет ничего особенного, но в сочетании они оказываются очень интересными! Я чуть не умерла со смеху! – Дайюй рада надо мной посмеяться, а сестра Баочай ее поощряет! – обиженно произнесла Сичунь. – Скажи, – дернув Сичунь за рукав, обратилась к ней Дайюй, – ты собираешься рисовать только сад или же заодно и всех нас? – Я хотела нарисовать только сад, – ответила Сичунь, – но старая госпожа говорит, что надо еще и людей, иначе сад будет пустынным. Отказаться я не могла, а людей рисовать не очень умею. Вот и не знаю, что делать. – Людей рисовать не так уж трудно, – возразила Дайюй, – а вот изобразить растения и животных ты вряд ли сможешь. – Опять ты за свое, – оборвала ее Ли Вань. – Ну зачем нужны растения и животные? На худой конец можно нарисовать несколько птиц. – Все это не так уж важно, – улыбнулась Дайюй. – Главное, чтобы была «саранча». Иначе картина будет лишена всякого смысла. Последние слова утонули в хохоте. А сама Дайюй, корчась от смеха, продолжала: – Пусть скорее рисует, я уже и подпись под картиной придумала. А назвать ее лучше всего «Великое обжорство в обществе саранчи»! Все так и покатились со смеху. Вдруг что-то грохнуло. Это Сянъюнь так хохотала, что опрокинулась вместе со стулом – он оказался не очень устойчивым, но стоял неподалеку от стены, и девушка не свалилась на пол. Баоюй помог ей подняться, после чего бросил на Дайюй выразительный взгляд. Та поспешила во внутреннюю комнату, откинула с зеркала покрывало[12] и увидела, что волосы у нее на висках растрепались. Дайюй вынула из туалетного ящика щеточку для волос, поправила прическу, вернулась и сказала Ли Вань: – Я-то думала, ты позвала нас заниматься вышиванием или наставлять на путь истинный! А ты, оказывается, созвала нас, чтобы посмеяться и потешиться. – Вы слышите, как она над нами насмехается! – воскликнула Ли Вань. – Сама заварила кашу, а теперь уверяет, будто я виновата! Вот попадется тебе строгая свекровь да злые невестки, узнаешь тогда, как лукавить. Дайюй покраснела, дернула Баочай за рукав и сказала: – Ну что ж, дадим ей год отпуска! – Я вот что хочу сказать, – заявила тут Баочай. – Вы же знаете, что Сичунь умеет делать лишь небольшие рисунки, да и то самые примитивные. А ей надо нарисовать такой большой сад! Как же не отказаться от прочих увлечений? Наш сад сам по себе напоминает картину, поэтому при изображении искусственных горок, скал, деревьев, башен, павильонов и остальных строений надо соблюсти все пропорции. Иначе ничего не получится. Очень важна также перспектива. Что-то надо нарисовать на первом плане, что-то на втором. Одно добавить, другое убрать. Это затенить, то – выделить. В общем, прежде чем приняться за картину, необходимо сделать эскиз. Башни, террасы, дома и дворы – все должно быть на своем месте. А то ведь перила могут покоситься, колонны – обвалиться, двери и окна расползтись, ступени – поехать в разные стороны. Столы полезут на стены, вазы повиснут на занавесках. Смех, да и только! И людей надо расположить равномерно, чтобы не получилось в одном месте густо, в другом – пусто. Очень важна точность изображения. Одно неосторожное движение кистью, и рука получится опухшей, нога – кривой. Я уже не говорю о том, что и лицо может оказаться совсем непохожим. И волосы. В точности изображения, по-моему, и заключается трудность. И все же год отпуска много, месяц – мало. Дадим Сичунь полгода, а в помощники пусть возьмет Баоюя. Это не значит, что он будет учить ее рисовать – пожалуй, он может только испортить. Но если Сичунь окажется в затруднении, пусть Баоюй обратится либо к художникам, либо к тем, кто хорошо рисует. – Совершенно верно! – воскликнул обрадованный Баоюй. – Чжан Цзылян, например, великолепно рисует башни и террасы, Чэн Жисин – портреты красавиц, я могу хоть сейчас к ним пойти и обо всем расспросить. – Вечно ты суетишься, – прервала его Баочай, – стоит слово сказать, и ты готов бежать куда угодно. И все без толку. Погоди, сначала обсудим, тогда и пойдешь. Прежде надо решить, на чем рисовать! – У меня есть бумага, – не вытерпел Баоюй, – белоснежная, на ней не расплывается тушь. – Ты неисправим! – воскликнула Баочай. – На белоснежной бумаге можно писать иероглифы, делать наброски или рисовать пейзажи в подражание художникам эпохи Южная Сун. Бумага эта не впитывает тушь, что мешает делать штриховку и закраску. Тушь на такую бумагу плохо ложится и долго сохнет. Зачем же напрасно ее изводить, если для картины она не годится. Сад этот был устроен по очень точному и подробному плану. Поэтому советую тебе, Баоюй, попросить у старой госпожи этот план, затем взять у Фэнцзе кусок плотного шелка и все это отдать художникам. Пусть в соответствии с планом сделают на шелку разметку, расставят людей, а также подберут краски – темно-зеленую, золотую и серебристую, чтобы не нарушалась гармония. Еще необходима жаровня для приготовления клея, посудина для мытья кистей, большой стол, застланный войлоком, побольше блюдец и кистей. – Откуда я все это возьму? – замахала руками Сичунь. – Я рисовала самой обыкновенной кистью. Да и из красок у меня есть только умбра, гуммигут, охра и кармин. Еще две кисти для раскраски. Вот и все. – Что же ты раньше не сказала? У меня есть все необходимое, просто я думала, что у тебя это будет валяться без дела, потому и не давала. Если понадобится, могу прислать… Правда, краски у меня остались лишь на разрисовку вееров, и жаль все их израсходовать на картину. Мы вот как сделаем. Я составлю список того, что тебе нужно, и попросим у старой госпожи. Сама ты можешь что-нибудь забыть, поэтому я продиктую, а брат Баоюй запишет. Кисть и тушечница у Баоюя были наготове – он боялся что-нибудь упустить и, услышав, что Баочай собирается диктовать, обрадовался, схватил кисть и стал внимательно слушать. – Итак, кистей номер первый – четыре штуки, – начала Баочай, – кистей второй номер – четыре штуки, кистей третий номер – четыре; больших рисовальных кистей – четыре, кистей среднего размера – четыре, малых кистей – четыре, кистей «клешня южного краба» – десять, кистей «малая клешня краба» – десять, кистей «усы и брови» – десять, больших кистей для смешивания красок – двадцать, малых кистей – двадцать, плоских кистей – двадцать, кистей «ивовая ветвь» – двадцать; киновари в палочках – четыре ляна, умбры южной – четыре ляна, охры – четыре ляна, черной краски – четыре ляна, зелени – четыре ляна, желтой краски – четыре ляна, свинцовой пудры – четырнадцать коробочек, кармина – двенадцать плиток, красной краски – двести плиток, темно-золотой краски – двести плиток; клея – четыре ляна, купороса для грунтовки шелка… Впрочем, купороса не надо, пусть молодые люди, к которым обратится Баоюй, сами прогрунтуют. Краски мы постараемся приготовить – и развлечемся, и дело сделаем. Тебе на целый век хватит! Кроме того, потребуется четыре решета из тонкого шелка, четыре решета из плотного шелка, четыре подставки для кистей, четыре больших и малых ступки, двадцать больших чашек, десять тарелочек по пять цуней в поперечнике, двадцать фаянсовых блюдец по три цуня в поперечнике, две жаровни, два больших и два малых глиняных горшка, два больших фарфоровых стакана, два новых ведра для воды, четыре мешка из белой материи, каждый длиною в чи, двенадцать цзиней ивового угля, деревянный ящик с тремя отделениями, один чжан шелка, два ляна свежего имбиря, полцзиня сои… – Один чугунный котел и скребок для чистки накипи, – улыбаясь, добавила Дайюй. – А это для чего? – удивилась Баочай. – У тебя будет свежий имбирь и соя, у меня – котел, и у нас получится очень вкусная краска, – объяснила Дайюй. Все рассмеялись. – Чернобровка, ну что ты в этом смыслишь! – улыбнулась Баочай. – Ведь фаянсовые блюда и чашки растрескаются на огне, если не смазать донышко соком имбиря и соей. Все поддержали Баочай. Дайюй снова просмотрела список, тихонько толкнула Таньчунь в бок и шепнула: – Удивительно! Чтобы нарисовать одну картину, понадобилось столько кувшинов и ящиков? В этом списке, по-моему, целое приданое! Таньчунь улыбнулась. – Сестра Баочай, – сказала она, – почему ты не дашь ей по губам? Спроси, что она только что о тебе говорила. – Стоит ли спрашивать, – отозвалась Баочай, – недаром говорят: «Собака – не слон, у нее не вырастут бивни!» Она потащила Дайюй к кану и хотела ущипнуть за щеку. – Милая сестра! – взмолилась Дайюй. – Не сердись. Лучше наставь меня, как старшая сестра. По молодости лет я мало что смыслю! Все рассмеялись. Никто не знал, что в словах Дайюй таится намек, и стали просить: – Сжалься над нею! Прости! Но Баочай намек поняла – Дайюй имела в виду их разговор о «пристойных» книгах – и ничего больше не сказала. – Какая все же Баочай добрая, – с улыбкой заметила Дайюй, – я бы на ее месте ни за что не простила! – Не удивительно, что старая госпожа жалеет тебя, что все тебя любят! – воскликнула Баочай, грозя пальцем Дайюй. – Даже я тебя полюбила. Ну-ка подойди, я тебя по головке поглажу! Дайюй подошла, и Баочай несколько раз провела рукой по ее волосам. Баоюй смотрел на них и невольно думал: «Не стоило посылать Дайюй причесываться! С этим прекрасно справилась Баочай». Тут как раз послышался ее голос. – Завтра пойдешь к старой госпоже, – сказала она Баоюю, – и попросишь все, что значится в списке. Есть это в доме – хорошо, нет – придется попросить денег на покупку. Краски я помогу подобрать. Баоюй взял список, они еще немного поговорили и разошлись. После ужина все отправились к матушке Цзя справиться о здоровье. Ничего серьезного у нее не было – усталость и легкая простуда. Весь день она провела в тепле, дважды приняла лекарство и к вечеру почувствовала себя совершенно здоровой. Если хотите знать, что случилось на следующий день, прочтите следующую главу.

Глава сорок третья

В доме собирают деньги, чтобы отпраздновать день рождения Фэнцзе; Баоюй устраивает скромное жертвоприношение, чтобы выразить скрытое чувство

Итак, матушка Цзя дважды приняла прописанное врачом лекарство, и простуда, которую она схватила, гуляя по саду, прошла. Между тем госпожа Ван решила отправить кое-какие вещи Цзя Чжэну и позвала на совет Фэнцзе. Как раз в это время пришла служанка и сказала, что их просит прийти матушка Цзя. – Как вы себя чувствуете? – осведомилась госпожа Ван, входя в покои матушки Цзя. – Сегодня лучше, – ответила старая госпожа. – Отведала суп из молодого фазана, который ты мне прислала, – вкусный на редкость. Еще я с большим аппетитом съела два ломтика мяса. – Это вам Фэнцзе прислала суп из фазана, в знак искреннего почтения, – промолвила госпожа Ван. – Забота о родителях для нее превыше всего. Не зря вы ее любите! – Мне даже неловко так ее затруднять, – ответила матушка Цзя, улыбаясь. – Если мясо еще осталось, пусть поджарят несколько ломтиков, хорошенько посолят и приготовят рисовый отвар. Так вкуснее! Суп из фазана очень хорош, но рис к нему не идет. Фэнцзе тотчас же послала служанку на главную кухню передать приказание матушки Цзя. А матушка Цзя обратилась к госпоже Ван: – Я позвала тебя, чтобы поговорить об одном важном деле. Второго числа день рождения Фэнцзе. Два года подряд я собиралась устроить для нее праздник, но из-за множества дел всякий раз забывала об этом. В нынешнем году особых дел нет, так что можно будет как следует повеселиться. – Я тоже об этом думала! – улыбнулась госпожа Ван. – Давайте прямо сейчас все и обсудим. – Просто послать подарки, по-моему, неинтересно, – проговорила матушка Цзя. – Такой обычай давно всем приелся. Кроме того, можно подумать, что мы не ладим между собой и потому не общаемся. Давайте лучше соберемся все вместе и хорошенько отпразднуем. – Как скажете, так и будет, – с готовностью ответила госпожа Ван. – Так вот, – продолжала матушка Цзя, – поучимся у простых людей: пусть каждый внесет свою долю, а на собранные деньги устроим угощение. Годится? – Замечательно! – вскричала госпожа Ван. – Надо только решить, с кого сколько брать. Матушка Цзя, очень довольная, тотчас послала служанок за тетушкой Сюэ, госпожой Син, а также велела позвать всех барышень, Баоюя, госпожу Ю из дворца Нинго, мать управляющего Лай Да и всех пожилых женщин-экономок. Видя матушку Цзя в столь приподнятом настроении, служанки обрадовались и бросились выполнять приказание. Не прошло время, достаточное, чтобы пообедать, как все, словно птицы, слетелись в комнату матушки Цзя. Тетушка Сюэ и матушка Цзя сидели на возвышении друг против друга, госпожа Син и госпожа Ван – на стульях у входа, Баочай с сестрами – на кане, Баоюй примостился у ног матушки Цзя, остальные стояли. Матушка Цзя распорядилась принести скамеечки для матери Лай Да, а также старых мамок и нянек. По обычаю, издавна заведенному во дворце Жунго, старые слуги, приставленные к старшим членам рода, пользовались особым уважением, поэтому госпоже Ю и Фэнцзе приходилось стоять в то время, как старые мамки, извинившись перед ними, заняли места на скамеечках. Матушка Цзя рассказала, о чем они только что вели разговор с госпожой Ван, и все очень обрадовались. Кому же неохота повеселиться?! Многие в доме любили Фэнцзе и искренне желали сделать ей что-нибудь приятное; некоторые просто боялись, стараясь снискать ее расположение, деньги были у всех – поэтому никто не отказывался. – Я вношу двадцать лянов, – первой объявила матушка Цзя. – И я двадцать, – произнесла тетушка Сюэ. – Мы, конечно, не смеем равняться с почтенной госпожой, ибо стоим на целую ступень ниже, поэтому вносим по шестнадцать лянов, – заявили госпожа Син и госпожа Ван. – А мы стоим еще ниже, поэтому вносим по двенадцать лянов, – заявили госпожа Ю и Ли Вань. – Ты вдова, – заметила матушка Цзя, обращаясь к Ли Вань. – Как же можно брать с тебя деньги? Лучше я за тебя внесу! – Не торопитесь, бабушка, – прервала ее Фэнцзе, – давайте подсчитаем, сколько собрано, а потом видно будет. Вы и так внесли две доли, а теперь еще собираетесь платить двенадцать лянов за невестку. Смотрите не пожалейте! А то скажете потом, что израсходовали деньги из-за Фэнцзе, что, пользуясь моментом, Фэнцзе хитростью заставила вас внести в три-четыре раза больше других. А у меня и в мыслях ничего подобного не было. Слова Фэнцзе вызвали дружный смех. – Как же быть? – спросила матушка Цзя. – День рождения еще не наступил, а у меня уже душа болит от подобной несправедливости, – ответила Фэнцзе. – Кому-то может не понравиться, что я не внесу своей доли, и это меня огорчит. Поэтому позвольте мне внести деньги за Ли Вань. Тогда во время праздника я буду есть и веселиться за двоих. – Вот это правильно, – сказали госпожа Син и госпожа Ван. Пришлось матушке Цзя согласиться. Фэнцзе между тем продолжала: – Вполне справедливо, что вы, бабушка, внесли долю брата Баоюя и сестрицы Дайюй, а тетушка Сюэ – долю сестры Баочай! Но почему госпожи Син и Ван вносят лишь за себя? Так не годится! Вы, бабушка, понесете убыток! – Эта девчонка, пожалуй, права! – рассмеялась матушка Цзя. – Если б не она, осталась бы я, как всегда, внакладе! – За брата Баоюя и сестрицу Дайюй пусть внесут деньги госпожи Син и Ван, – продолжала Фэнцзе. – Таким образом, на каждую из них придется еще по одной доле. – Так и сделаем! – согласилась матушка Цзя. – Это нарушение родства! – сказала мать Лай Да, вставая с места. – Вы обидели госпожу Син и госпожу Ван! Одной из них вы приходитесь невесткой, другой – племянницей, но совершенно не заботитесь ни о свекрови, ни о своей тете, только о других! Вот и выходит, что никакая вы не невестка, а чужой человек, и не племянница по прямой линии, а только по побочной! Рассуждения старухи всех насмешили. Но, ничуть не смутившись, она продолжала: – Если младшие невестки вносят по двенадцать лянов, мы должны внести по восемь, потому что ниже их по положению. – Так не пойдет, – запротестовала матушка Цзя. – Я вас хорошо знаю! Положение у вас ниже, зато денег больше. Придется вносить столько же, сколько они! – Да, да, верно! – согласились остальные мамки. – А барышни пусть внесут для приличия столько, сколько им выдают на месяц, – произнесла матушка Цзя и обернулась к Юаньян. – Собери служанок и договоритесь, по скольку будете вносить! Юаньян вышла и через некоторое время вернулась вместе с Пинъэр, Сижэнь, Цайся и другими служанками. Одни согласились внести по два ляна, другие – по одному. – Ведь ты собираешься праздновать день рождения своей госпожи? – сказала матушка Цзя, обращаясь к Пинъэр. – Зачем же тебе вместе с нами вносить свою долю? – Доля долей, – ответила Пинъэр. – А еще я преподнесу госпоже от себя лично подарок! – Какое милое дитя! – воскликнула матушка Цзя. – Теперь уже известно, кто сколько вносит, – сказала Фэнцзе. – Осталось спросить у наложниц. Давайте их позовем, а то будут считать, что мы их презираем. – Верно! – подтвердила матушка Цзя. – Как это мы забыли о них? Только они вечно заняты и вряд ли сюда придут. Надо послать к ним служанок. Одна из девочек-служанок, не дожидаясь приказания, побежала к наложницам и, возвратившись, сказала: – Они внесут по два ляна. – А теперь подсчитайте, сколько всего получится, – распорядилась матушка Цзя. Между тем госпожа Ю тихонько ругала Фэнцзе: – Ненасытная дрянь! Все тебе мало! Вон сколько собрали, так еще и с этих горемык содрать надо! – Не болтай! – рассмеялась Фэнцзе. – Погоди, я сведу с тобой счеты! Подумаешь, горемыки! Раздают деньги направо, налево! Так уж лучше повеселиться на них! Наконец собранные деньги были подсчитаны – оказалось, сто пятьдесят лянов с мелочью. – Как много! – воскликнула матушка Цзя. – В один день не истратишь. – Этого может хватить на два, а то и на три дня, если не приглашать гостей и не готовить слишком много, – проговорила госпожа Ю. – На театральных представлениях тоже можно сэкономить. – Но Фэнцзе, может быть, захочет пригласить актеров? – возразила матушка Цзя. – Наш домашний театр уже надоел, – призналась Фэнцзе, – лучше пригласить какую-нибудь труппу, не так уж это дорого. – Пусть этим займется жена Цзя Чжэня, – распорядилась матушка Цзя. – А ты хоть денек отдохни от хлопот и повеселись хорошенько. – Верно, – согласилась госпожа Ю. Они поговорили еще немного, но, заметив, что матушка Цзя утомилась, стали расходиться. Проводив госпожу Син и госпожу Ван, госпожа Ю отправилась к Фэнцзе поговорить о предстоящем празднестве. – Ну что я могу тебе сказать? – пожала плечами Фэнцзе. – Главное, постарайся угодить старой госпоже, остальное – неважно. – Ну и везет тебе! – воскликнула госпожа Ю. – Я-то думаю, зачем нас позвали, оказывается, ради тебя! Мало того, что пришлось внести деньги, так еще и все хлопоты на меня взвалили! Хотелось бы знать, как ты меня за это отблагодаришь? – Помолчи! – рассмеялась Фэнцзе. – Не я тебя звала, не я должна благодарить! А боишься хлопот, пойди скажи старой госпоже, пусть поручит это дело кому-нибудь другому! – Вы только посмотрите на нее! – воскликнула госпожа Ю. – Я просто уговариваю тебя не злоупотреблять своим счастьем, а ты сердишься! Если счастье до краев, оно может вылиться! Они поговорили еще немного и разошлись. На следующее утро во дворец Нинго потянулись слуги, неся деньги. Госпожа Ю только что встала и занималась утренним туалетом. – Кто принес деньги? – спросила она у служанок. – Няня Линь, – последовал ответ. Госпожа Ю распорядилась ее позвать. Служанки привели няню Линь, жену Линь Чжисяо. Госпожа Ю сделала ей знак сесть на скамеечку, а сама, продолжая причесываться, спросила: – Сколько ты принесла? – Сколько собрала среди слуг, – ответила жена Линь Чжисяо. – Господа еще не дали. В это время на пороге появилась девочка-служанка. – Прислали деньги из дворца Жунго, – доложила она, – от наложниц. – Негодницы! – выругалась госпожа Ю. – Как хорошо они помнят все, что не следует! Старая госпожа в шутку сказала, что пай будем собирать со всех, так они приняли это всерьез! Ну ладно, раз принесли, давай сюда! Служанки, смеясь, поспешили сдать деньги. Их оказалось два пакета, сюда не вошли взносы Баочай и Дайюй. – Кто еще не внес? – спросила госпожа Ю. – Старая госпожа, две госпожи, барышни и девушки-служанки, – поспешно ответила жена Линь Чжисяо. – А госпожа Ли Вань? – осведомилась госпожа Ю. – Ее освободили от пая, – ответила жена Линь Чжисяо. – За нее внесет вторая госпожа Фэнцзе, так что не беспокойтесь! Госпожа Ю закончила свой туалет и приказала слугам подать коляску. Она отправилась прямо к Фэнцзе и увидела, как та упаковывает деньги, чтобы отослать ей. – Деньги собраны? – спросила госпожа Ю. – Да, – ответила Фэнцзе, – забирай скорее, потеряются, я не в ответе. – Разреши мне их прямо при тебе пересчитать, – сказала госпожа Ю. Она развернула сверток и принялась пересчитывать деньги – не хватало пая Ли Вань. – Так я и знала, что ты схитришь! – воскликнула госпожа Ю. – Почему нет доли Ли Вань? – Тебе мало? – спросила Фэнцзе. – Подумаешь, одного пая недостает! – Вчера ты при всех прикидывалась щедрой, а сейчас так и норовишь увильнуть от уплаты! – сказала госпожа Ю. – Ладно, не хочешь – не надо, но я скажу старой госпоже! – Ох, и дотошная же ты! – засмеялась Фэнцзе. – Только помни, поручат что-нибудь мне, я тоже не промахнусь! Не обижайся тогда! – Ладно, можешь не платить за Ли Вань, – проговорила госпожа Ю. – Это в благодарность за то, что ты относишься ко мне с уважением. Иначе я не согласилась бы. С этими словами она вытащила из общей суммы долю Пинъэр и позвала ее: – Иди забирай свои деньги, я сама за тебя внесу. – Не нужно, – отозвалась Пинъэр, поняв намек, – если останутся, отдадите мне в награду за труды. – Неужели ты думаешь, что твоей госпоже можно злоупотреблять своим положением, а мне нельзя хоть иногда быть великодушной? – произнесла госпожа Ю. Пришлось Пинъэр взять деньги обратно. – Я смотрю, твоя госпожа чересчур мелочна, – продолжала между тем госпожа Ю. – Зачем ей столько денег? В гроб, что ли, она их с собой возьмет? От Фэнцзе госпожа Ю отправилась к матушке Цзя, справилась о ее здоровье, поболтала о том о сем и пошла к Юаньян советоваться, как лучше устроить празднество, чтобы угодить матушке Цзя. Они быстро обо всем договорились, после чего госпожа Ю возвратила Юаньян два ляна, которые та внесла, и сказала: – Возьми, все равно останутся. Затем госпожа Ю пошла к госпоже Ван, они перекинулись несколькими словами, а когда госпожа Ван ушла в кумирню, госпожа Ю возвратила Цайюнь ее долю. Наложницам Чжао и Чжоу она тоже отдала деньги. Те сначала отказывались, но госпожа Ю стала их уговаривать: – Вы ведь бедны, откуда у вас могут быть лишние деньги? А узнает госпожа Фэнцзе, я все беру на себя. В конце концов наложницы согласились и долго благодарили госпожу Ю.

Незаметно наступило второе число девятого месяца. Все домочадцы готовились праздновать день рождения Фэнцзе. Благодаря госпоже Ю праздник обещал быть веселым, с театральными представлениями, играми и множеством других развлечений. Были приглашены фокусники и женщины-рассказчицы. – Не забывайте, что сегодня день собрания нашего общества, – предупредила Ли Вань девушек. – Баоюй не явился! Опять, наверное, увлекся какими-нибудь забавами! Она позвала девочку-служанку и приказала: – Пойди посмотри, что делает второй господин Баоюй, скажи, чтобы быстрее шел сюда! Через некоторое время служанка возвратилась и доложила: – Сестра Сижэнь говорит, что второй господин сегодня с самого утра куда-то уехал. – Куда он мог уехать? – удивились все. – Эта девчонка, видимо, рехнулась! Послали Цуймо. – Второй господин и в самом деле уехал, – вернувшись, сказала служанка, – хоронить какого-то друга. – Не может быть, – заявила Таньчунь. – Это он выдумал, чтобы уехать из дому. Позови-ка Сижэнь, я ее сама расспрошу! Но звать Сижэнь не пришлось, в этот момент она появилась на пороге. – Что бы ни случилось, он не должен был уезжать, – сказала Ли Вань. – Ведь нынче день рождения второй госпожи Фэнцзе, и все, начиная от старой госпожи и кончая слугами, будут веселиться. К тому же сегодня день собрания «Бегонии». Как же он посмел уйти, не попросив у нас разрешения? – Он еще вчера вечером предупредил, что поедет сегодня по важному делу к Бэйцзинскому вану, – со вздохом сказала Сижэнь. – Обещал не задерживаться. Я уговаривала его не ездить, но он и слушать не стал. Поднялся чуть свет, потребовал траурную одежду. Я и подумала, что, наверное, кто-то умер во дворце Бэйцзинского вана… – Если все так, как ты говоришь, то ему нужно было поехать, – согласилась Ли Вань, – но почему он до сих пор не вернулся? – Когда вернется, оштрафуем. А пока давайте без него сочинять стихи, – сказал кто-то. Но в это время появилась служанка и сказала, что матушка Цзя всех зовет к себе. Сижэнь доложила старой госпоже, что Баоюй уехал. Та сразу забеспокоилась, приказала слугам разыскать внука и привести к ней. Надобно вам знать, что Баоюй еще вечером приказал Бэймину: – Приготовь двух коней и жди меня утром у задних ворот сада. Никого с собой не бери! Предупреди Ли Гуя, что мы отправились к Бэйцзинскому вану. Если же меня станут искать, пусть скажет, что Бэйцзинский ван меня задержал ненадолго и что я скоро вернусь. Бэймин не догадывался о намерениях Баоюя и в точности выполнил приказание. Оседлал двух коней, отвел утром к задним воротам сада и стал ждать господина. Едва рассвело, Баоюй, в траурном платье, выскользнул из ворот, вскочил в седло и, ни слова не говоря, поскакал к городским воротам. Бэймин, подстегивая коня, помчался следом за ним. – Куда едем? – крикнул он на ходу. – А куда ведет эта дорога? – крикнул в ответ Баоюй. – К северным воротам, – отвечал Бэймин, – за ними все голо и пусто, ничего интересного нет. – Это мне и нужно! – сказал Баоюй. Он подхлестнул коня и поскакал дальше. Вскоре они выехали за городские ворота. Бэймин, недоумевая, молча следовал за Баоюем. Они проскакали без остановки еще семь-восемь ли. Дома попадались все реже, людей почти совсем не было. Наконец Баоюй осадил коня и обратился к Бэймину: – Здесь где-нибудь можно купить благовония? – Думаю, можно, – ответил Бэймин, – только не знаю какие. – Мне нужны сандал, рута и глициния-сян[13], – ответил Баоюй. – Это очень редкие благовония, – сказал Бэймин и спросил: – А зачем они вам? Ведь в сумочке, которую вы носите на поясе, есть немного благовоний. Поищите, может, найдете то, что вам нужно? «А ведь Бэймин прав!» – подумал Баоюй, снял с пояса сумочку и пошарил в ней. Там оказались два кусочка благовоний. Баоюй обрадовался, но виду не подал. Что и говорить, свои всегда лучше покупных. Затем он спросил у Бэймина, нельзя ли купить здесь курильницу. – Вот так здорово! – вскричал Бэймин. – Откуда возьмется за городом курильница? Надо было с собой привезти, раз она вам так нужна. – Дурак! – прикрикнул на него Баоюй. – Будь это так просто, не пришлось бы нам с тобой украдкой бежать из дома! Бэймин подумал минуту и радостно воскликнул: – У меня есть план! Не знаю только, понравится ли он вам. Я думаю, понадобится не только курильница, но и еще кое-что! Давайте тогда проедем еще два ли до монастыря Шуйсянь. – Неужели монастырь Шуйсянь так близко? – удивленно спросил Баоюй. – Это прекрасно! Едем скорее! Он подхлестнул коня и, обернувшись, крикнул Бэймину: – Монашки из этого монастыря часто бывают у нас в доме и не откажут, если мы попросим курильницу. – Это уж точно, – отвечал Бэймин. – Ведь мы не скупимся на пожертвования! Да и в другом нам не посмели бы отказать. Но вам, господин, почему-то не нравится монастырь Шуйсянь. Отчего же сейчас вы туда так стремитесь? – Дело не в монастыре. Мне не нравится, когда люди по своему невежеству слепо поклоняются духам и строят храмы, – возразил Баоюй. – Большей частью это недалекие господа и богатые барыни. Не разберутся толком, существует тот или иной дух или нет, и давай воздвигать ему храмы и приносить жертвы! Им все равно, что за дух, услышат какую-нибудь нелепую историю и верят! Взять к примеру монастырь Шуйсянь. Там приносят жертвы фее реки Ло, потому он и называется монастырь Шуйсянь – монастырь Речного духа. На самом же деле не было никакой феи реки Ло, все это выдумки Цао Цзыцзяня[14]. Кто мог подумать, что его стихи введут в заблуждение глупых людей и они начнут сооружать статуи в честь этой феи! Но сегодня все это весьма кстати, потому мы и едем в монастырь! Они бесшумно подскакали к воротам. Навстречу выбежала старая монахиня, справилась о здоровье Баоюя и приказала одной из монашек принять поводья. Неожиданный приезд Баоюя показался настоятельнице истинным чудом, как если бы вдруг с неба спустился дракон. Войдя в храм, Баоюй не стал кланяться статуе богини реки Ло, лишь мельком на нее взглянул. Вылепленная из глины, статуя тем не менее казалась прекрасной:

Вот-вот взметнется и взлетит, как лебедь, Когда он вспуган, всполошен.

Изысканна в движеньях, горделива, Как в небесах кружащийся дракон.

Из волн зеленых выплывает, Как нежный лотоса цветок,

При ней и солнце заиграло, Рассветом озарив восток.

Непрошеные слезы покатились по щекам Баоюя. Старая монахиня поднесла ему чай. А он попросил ее дать на время курильницу. Монахиня удалилась, и ждать пришлось довольно долго. Наконец она возвратилась, неся не только курильницу, но и бумажные изображения животных, сжигаемые при жертвоприношениях. Баоюй взял только курильницу, отдал Бэймину, и они отправились во внутренний сад, чтобы выбрать место почище. Они долго искали, и Бэймин наконец предложил пойти к возвышению у колодца. Там он поставил курильницу и отошел в сторону. Баоюй вытащил из сумочки благовония, зажег, молча, со слезами на глазах, отвесил несколько поклонов, затем обернулся к Бэймину и приказал убрать курильницу. Бэймин кивнул головой, но курильницу убирать не стал, опустился на колени, совершил несколько поклонов и принялся бормотать: – Я, Бэймин, несколько лет служу второму господину Баоюю и знаю все его заветные думы и желания. Но сегодня он мне не объяснил, зачем ему понадобилось совершать жертвоприношение, а расспрашивать его я не осмелился. Неведомый дух, принимающий эту жертву! Я не знаю твоего имени, но уверен, что когда-то ты жил у нас в доме, был девушкой, умной и непорочной, даже на небе никто не мог с ней сравниться. Второй господин Баоюй не в силах словами выразить свои чувства, и я молю тебя за него: если у тебя добрая душа и ты знаешь, что наш господин только и думает о тебе, навещай его как можно чаще. Ты сейчас в царстве тьмы, сделай же так, чтобы второй господин в своей будущей жизни воплотился в девушку и мог с тобой играть. Так вам обоим было бы интересно. – Произнеся это, Бэймин снова несколько раз поклонился и поднялся с колен. – Не болтай глупостей! – крикнул Баоюй, не сдержав улыбки, и легонько толкнул Бэймина ногой. – Люди услышат, смеяться будут! Бэймин взял курильницу и, следуя за Баоюем, сказал: – Вы ведь не успели поесть, и я велел монахине собрать на стол. Из дома вы сбежали, потому что там сегодня большой пир, а вам захотелось побыть в тишине. Но зачем же оставаться голодным? – Это ты прав, – согласился Баоюй. – Без вина и спектакля можно обойтись, а вот поесть не мешало бы. – Об этом я и толкую, – заметил Бэймин. – Не забудьте только, что ваша бабушка, матушка и все остальные беспокоятся. Поэтому вам следовало бы вернуться пораньше! Да и что здесь делать? Жертвоприношение вы совершили. Вы можете не участвовать в развлечениях, дело ваше, но старших надо уважать. Иначе дух, которому вы только что принесли жертву, и тот лишится покоя. – Я все понял, – ответил Баоюй. – Ты боишься, как бы вину за то, что я уехал, не взвалили на тебя, и теперь придумываешь причины, чтобы увезти меня поскорее отсюда. Но я ведь не собираюсь задерживаться. Долг свой я выполнил, а теперь хочу вернуться домой, пить вино и смотреть представление. – Вот и прекрасно! – воскликнул Бэймин. Они вошли в молитвенный зал. Старая монахиня уже расставила на столе простые кушанья из овощей. Баоюй и Бэймин перекусили, сели на коней и поскакали в город. – Держитесь покрепче, второй господин! – то и дело кричал Бэймин, ехавший позади. – Лошадь ведь необъезженная! Они довольно скоро добрались до города. Баоюй проскользнул черным ходом в сад и побежал во двор Наслаждения пурпуром. Сижэнь дома не было, лишь несколько старых служанок. Увидев Баоюя, они просияли от радости. – Амитаба, наконец-то! – не переставали восклицать служанки. – Барышня Сижэнь места себе не находит от беспокойства. Только что все сели за стол, идите же скорее, господин! Баоюй быстро переоделся и спросил у служанок: – Где устроили торжество? – В большом расписном зале, том, что недавно выстроен, – ответили служанки. Еще издали до слуха Баоюя донеслись звуки свирелей и флейт. Миновав проходной зал, он вдруг заметил Юйчуань, которая в одиночестве сидела на террасе и плакала. Заметив Баоюя, она вздохнула и, прищелкнув языком, воскликнула: – Ах! Наконец-то явился феникс! Поторопитесь, не то испортите все веселье! – Не догадываешься, где я был? – спросил Баоюй. Юйчуань, будто не слыша, принялась утирать слезы. Очень недовольный, Баоюй вошел в расписной зал, поклонился матушке Цзя и госпоже Ван. Его приход и в самом деле был воспринят так, как если бы вдруг появился феникс. – Откуда ты? Почему так поздно? Почему не поздравляешь свою старшую сестру? – засыпала его матушка Цзя вопросами и обратилась к Фэнцзе: – Твой братец совершенно не понимает приличий! В доме такое важное событие, а ему хоть бы что! Взял да сбежал. И никому ни слова! Если такое повторится, я пожалуюсь отцу, когда тот вернется, – пусть хорошенько его поколотит! – Поздравление – это ладно, – сказала Фэнцзе. – А вот уехать не спросившись, не взяв с собой провожатых, брату Баоюю никак не следовало! На улицах полно повозок, лошадей, могут задавить. К тому же людям нашего круга необходимо строго соблюдать приличия! – Почему слуги делают все, что он хочет? – возмущенно произнесла матушка Цзя. – Едут, куда ему вздумается, не доложив об этом!.. Где ты был? Ел что-нибудь? В дороге с тобой ничего не случилось? – У Бэйцзинского вана умерла любимая наложница, – стал оправдываться Баоюй, – и я поехал выразить ему соболезнование. И так он плакал и убивался, что я не мог сразу его покинуть. – Смотри, больше не уезжай тайком! – сказала матушка Цзя. – Не то в самом деле пожалуюсь отцу! Баоюй обещал. Матушка Цзя хотела распорядиться, чтобы поколотили слугу, который сопровождал Баоюя, но ее принялись отговаривать: – Не сердитесь, почтенная госпожа! Баоюй обещал, что такое больше не повторится. Ничего не случилось, он дома, так что давайте лучше повеселимся! Стоило матушке Цзя увидеть Баоюя, как гнев ее моментально сменился радостью. Вскоре пришла Сижэнь. Все успокоились и продолжали смотреть представление. Актеры показывали пьесу «Терновая шпилька». Матушка Цзя и тетушка Сюэ то плакали, то смеялись, то выражали негодование, будто все это было не на сцене, а в жизни. Если хотите узнать, чем окончился праздник, прочтите следующую главу.

Глава сорок четвертая

Непредвиденная случайность вызывает у Фэнцзе ревность; после пережитой неприятности Пинъэр приводит в порядок свой туалет

Итак, Баоюй и сестры смотрели пьесу «Терновая шпилька». В начале акта «Муж совершает жертвоприношение» Дайюй сказала Баочай: – Этот Ван Шипэн какой-то странный: не все ли равно, где устраивать жертвоприношение? Зачем бежать на берег реки! Недаром гласит пословица: «Глядя на вещь, вспоминаешь о ее хозяине». Ведь у всех вод Поднебесной источник один, поэтому можно без опасений в любом месте набрать чашку воды, поплакать над ней и так излить свои чувства. Баочай ничего не ответила, а Баоюй, слышавший эти слова, очень смутился.

А теперь расскажем о матушке Цзя. Ей очень хотелось, чтобы в день своего рождения Фэнцзе хорошенько повеселилась. Сама она вскоре покинула пиршественный зал, прилегла на тахту и вместе с тетушкой Сюэ продолжала смотреть пьесу. Перед ними стоял маленький столик, на столике – блюда с излюбленными яствами. Они то лакомились, то беседовали между собой. Блюда с больших столов отдали служанкам, и они могли есть на террасе, как вздумается, не соблюдая этикета. Госпожа Ван и госпожа Син расположились за высоким столиком, а барышни – на циновках снаружи. Вскоре матушка Цзя позвала госпожу Ю и сказала: – Пусть Фэнцзе сядет на возвышение, а ты ей прислуживай, не ленись! Обязанности хозяйки возьмешь на себя, Фэнцзе надо отдохнуть – круглый год она трудится изо всех сил. – Она говорит, что не привыкла сидеть на почетном месте, – ответила госпожа Ю, – что на возвышении чувствует себя стесненно и даже выпить не может в свое удовольствие. – Я сама ее усажу, раз ты не можешь, – заявила матушка Цзя и позвала Фэнцзе. – Не верьте ей, бабушка, я уже выпила несколько чарок! – воскликнула Фэнцзе. Матушка Цзя засмеялась и приказала госпоже Ю и служанкам: – Отведите ее и усадите на стул, и пусть каждая из вас в знак уважения поднесет ей кубок. Придется и мне идти к ней на поклон. Госпожа Ю улыбнулась, подхватила Фэнцзе под руку, усадила как было приказано, наполнила вином кубок и промолвила: – Ты целый год трудишься, всячески угождаешь старой госпоже, госпоже Ван и мне, единственное, чем я могу выразить тебе свою признательность, это собственноручно поднести тебе кубок! Выпей из моих рук, хоть глоток! – Если ты искренне желаешь выразить мне свое уважение, встань на колени, тогда я выпью, – лукаво улыбнулась Фэнцзе. – Опомнись, кому ты это говоришь! – воскликнула госпожа Ю. – Впрочем, пусть будет по-твоему. Но только сегодня. Не думай, что так будет всегда! Зато в наказание я заставлю тебя выпить два кубка! Отказаться было нельзя, и Фэнцзе пришлось согласиться. Затем все барышни поднесли ей по кубку – из каждого Фэнцзе отпила по два глотка. Матушке Цзя это понравилось. Она привела старых мамок, которые тоже принялись потчевать Фэнцзе вином. Чтобы никого не обидеть, Фэнцзе пила и пила. Но когда дошла очередь до Юаньян, Фэнцзе взмолилась: – Милые сестры, пощадите! Отложим на завтра! Я непременно выпью! – Неужели мы не заслужили твоего уважения? – обиженно произнесла Юаньян. – Сама госпожа и то не пренебрегает нами. Все тебя просят, а ты ломаешься. Может, не стоило мне сюда приходить… Не будешь пить, мы уйдем! – с этими словами Юаньян повернулась, но Фэнцзе ее удержала. – Дорогая сестра, я выпью!.. Она взяла у Юаньян кубок, осушила до дна. Лишь после этого Юаньян успокоилась, и пир продолжался. Захмелев, Фэнцзе почувствовала сердцебиение и решила пойти к себе отдохнуть. Но в этот момент появились фокусники, и Фэнцзе обратилась к госпоже Ю: – Приготовь для них деньги, а я пойду проветрюсь. Госпожа Ю кивнула. Улучив момент, когда на нее никто не смотрел, Фэнцзе встала из-за стола и через внутреннюю дверь вышла на террасу. Пинъэр выскользнула следом за ней. Фэнцзе оперлась о ее плечо, и они пошли по проходному залу. Там у выхода они заметили служанку, которая при их появлении бросилась бежать. В душу Фэнцзе закралось подозрение, и она окликнула девушку. Та, будто не слыша, продолжала бежать. И вернулась, лишь когда Фэнцзе окликнула ее несколько раз. Подозрения Фэнцзе усилились. Она вернулась в проходной зал, велела служанке открыть ставни, чтобы было светлей, села на ступени и приказала служанке опуститься на колени. У служанки от страха душа ушла в пятки, она плакала в голос и стала просить о пощаде. – Ты почему убежала? – спросила Фэнцзе. – Я ведь не злой дух. – Я вас даже не видела, госпожа, – сквозь слезы отвечала девушка. – Просто вспомнила, что в комнатах не осталось никого из служанок, вот и побежала. – А сюда зачем приходила, раз в комнатах никого нет? – продолжала допытываться Фэнцзе. – И почему не остановилась, когда мы с Пинъэр тебя звали? Оглохла, что ли? Ведь не так далеко ты была! Лучше не отпирайся, говори правду. Фэнцзе дала служанке две звонкие пощечины, та даже покачнулась, щеки вспухли и покраснели. – Госпожа, не так сильно, пожалейте свою ручку! – сказала Пинъэр. – Тогда бей сама, – приказала Фэнцзе, – и спроси, почему она хотела от нас убежать. Не признается – велю прижечь ей язык! Услышав это, служанка едва не умерла от страха и крикнула: – Это второй господин Цзя Лянь велел мне следить за вами и, если вы уйдете с пира, сразу сказать ему. Но вы появились так неожиданно, что я растерялась! Фэнцзе, заподозрив неладное, снова спросила: – Зачем это господину понадобилось за мной следить? Неужели он боится, что я приду домой? Что-то тут не так! Говори, тогда пощажу! А не скажешь, велю вырезать у тебя кусок мяса! Она вытащила из головы шпильку и с силой ткнула ею прямо в лицо служанки. Охнув от боли, служанка вскричала: – Я все расскажу, госпожа, только не выдавайте меня! Стоявшая рядом Пинъэр утешала девушку, торопя поскорее рассказать все, что она знает. – Второй господин Цзя Лянь только что пришел домой, вынул из ящика два слитка серебра, две головные шпильки, два куска шелка, велел отнести жене слуги Баоэра и передать, чтобы она пришла к нему, – сказала служанка. – Жена Баоэра приняла подарки и вскоре пришла. Тогда второй господин велел мне дождаться, когда вы будете возвращаться с пира, и сказать ему. Больше я ничего не знаю. Фэнцзе задохнулась от гнева, но быстро овладела собой и побежала к дому. Девочка-служанка, выходившая из ворот, при ее появлении пустилась наутек. Фэнцзе окликнула ее. Девочка оказалась умной и сообразительной и, как только поняла, что скрыться не удастся, бросилась навстречу Фэнцзе и с улыбкой сказала: – Я как раз хотела идти за вами, госпожа! – Зачем? – спросила Фэнцзе. – Сказать, что второй господин дома… – ответила та и повторила все, что Фэнцзе уже слышала. – А ты что в это время делала? – обрушилась на нее Фэнцзе. – Почему раньше не сказала, а когда увидела меня, стала оправдываться? Она дала служанке такую оплеуху, что та отлетела в сторону, а сама тихонько подкралась к дому. – Хорошо бы, твой Янь-ван[15] поскорее издох! – услышала она донесшийся из окна голос. – Но мне тогда пришлось бы взять другую! – ответил Цзя Лянь. – Кто может поручиться, что она окажется лучше? – После ее смерти возьми в жены Пинъэр. Она добрее! – сказал женский голос. – Она и Пинъэр ко мне не подпускает, – произнес Цзя Лянь. – Пинъэр злится, но сказать об этом не смеет. И за какие только грехи мне достался этот черт в юбке? Тут Фэнцзе затряслась от злости, подумав, что и Пинъэр ее за глаза ругает. Хмель ударил Фэнцзе в голову, ни в чем не повинная Пинъэр схлопотала две пощечины, после чего Фэнцзе, распахнув дверь, влетела в комнату. Она вцепилась в жену Баоэра и принялась было ее колотить, но, боясь, как бы Цзя Лянь не улизнул, стала в дверях и разразилась бранью: – Потаскуха! Подлая тварь! Крадешь мужа у жены да еще желаешь ей смерти!.. Ну-ка, Пинъэр, подойди ко мне! Все вы, потаскухи, одной веревочкой связаны, все меня ненавидите! Только и знаете что обманывать! Она дала Пинъэр еще несколько пощечин, и та, глотая слезы, стала кричать: – Мало того, что сами занимаетесь непотребными делами, так еще и меня впутываете!.. И она с кулаками набросилась на жену Баоэра. Надо сказать, что Цзя Лянь уже успел выпить, пришел домой в веселом настроении и забыл об осторожности. Фэнцзе застала его врасплох, и он растерялся. Когда Фэнцзе била жену Баоэра, Цзя Лянь, чувствуя себя виноватым, не вмешивался, но стоило это сделать Пинъэр, как он вышел из себя, пнул ее ногой и заорал: – И ты в драку, блудница! Пинъэр, не очень-то смелая от природы, сразу сникла и, плача, вскричала: – Не путайте меня в свои дела! Тут Фэнцзе еще больше распалилась и приказала Пинъэр хорошенько отделать жену Баоэра. Доведенная до отчаяния, Пинъэр бросилась искать нож, чтобы покончить с собой, но, как только выбежала из комнаты, служанки принялись ее утешать. А Фэнцзе бросилась к Цзя Ляню и запричитала: – Я все слышала! Они хотят меня погубить! Лучше сам меня задуши! – С какой стати я буду тебя душить! – вскипев от гнева, закричал Цзя Лянь, схватив со стены меч. – Я всех перебью, пусть даже мне придется поплатиться за это жизнью! В разгар скандала появилась госпожа Ю в сопровождении целой толпы слуг и служанок. – Что случилось? – воскликнула она. – Только что все веселились, и вдруг на тебе, крик и шум! Тут Цзя Лянь совсем разошелся и стал кричать, что убьет Фэнцзе. Зато Фэнцзе сразу притихла и, плача, побежала к матушке Цзя. Пьеса к этому времени уже окончилась, и матушка Цзя отдыхала. Фэнцзе бросилась к ней в ноги и взмолилась: – Бабушка, спасите! Муж собирается меня убить! – В чем дело?! – переполошились матушка Цзя и госпожа Син. – Я пошла домой переодеться, – стала рассказывать Фэнцзе, – и вдруг слышу, муж с кем-то разговаривает! Я думала, у него гости, и не посмела войти, остановилась под окном. Оказалось, у него жена Баоэра! Они советовались, как меня извести, хотели подсыпать мне яду, а после моей смерти муж обещал сделать своей законной женой Пинъэр! Я рассердилась и поколотила Пинъэр, но с ним не посмела ругаться и только спросила, за что он желает мне смерти. Цзя Лянь не знал, куда деваться от стыда, и погнался за мной, чтобы убить! – Этого еще не хватало! – выслушав ее, закричала матушка Цзя. – Ну-ка приведите сюда негодяя! Не успела она это произнести, как появился Цзя Лянь с мечом в руках. За ним бежали толпой слуги. Цзя Лянь был уверен, что матушка Цзя его любит, что все сойдет ему с рук, и слушать никого не хотел. – Негодяй! – закричали госпожи Син и Ван, бросаясь ему навстречу. – Совсем с ума сошел! Ведь старая госпожа здесь! – Старая госпожа во всем попустительствует этой дряни, иначе она не посмела бы мне перечить! – крикнул Цзя Лянь и остановился, глядя исподлобья. – Еще и ругать меня вздумала! – Вон отсюда! – закричала госпожа Син, вырывая меч из рук Цзя Ляня. Но тот кривлялся и нес всякий вздор. – Я знаю, нас, женщин, ты ни во что не ставишь! – закричала матушка Цзя. – Сейчас позовем отца! Быть может, его ты послушаешь! Цзя Лянь бросился вон. Он был так разгневан, что домой не пошел, а отправился ночевать к себе в кабинет. Госпожи Син и Ван стали успокаивать Фэнцзе, а матушка Цзя сказала: – Ну что за важность! Он еще молод и блудлив, словно кот. Разве его удержишь? Кто в молодости не ошибается? Это я виновата! Позволила Фэнцзе выпить лишнего, а у нее вспыхнула ревность! Все засмеялись. – Не беспокойся, – продолжала матушка Цзя, – завтра я заставлю твоего муженька просить у тебя прощения! А сейчас разговаривать с ним бесполезно! Но какова эта паршивка, Пинъэр! Кто бы мог подумать, что она занимается подобными делами! – Пинъэр ни при чем! – вступилась за служанку госпожа Ю. – Просто Фэнцзе выместила на ней свою злость! Муж с женой ссорятся, а гнев на Пинъэр срывают. Конечно, ей обидно! Так что вы зря ее ругаете, почтенная госпожа! – Пожалуй, ты права, – согласилась матушка Цзя. – Эта девочка не похожа на потаскушку! Жаль, что Фэнцзе ее обидела! Пойди скажи Пинъэр, – обратилась она к Хупо, – что завтра же я велю ее господину и госпоже просить у нее прощения. А нынче не хочу портить Фэнцзе праздник. Ли Вань увела плачущую Пинъэр в сад Роскошных зрелищ. Бедняжка слова не могла вымолвить, захлебываясь слезами. – Ты умная девушка, – принялась утешать ее Баочай. – Вспомни, как добра к тебе госпожа! Ну, а сегодня она выпила лишнего и на тебе сорвала свой гнев! Не рассердись она, ее сочли бы лицемеркой и стали смеяться. В это время пришла Хупо и передала приказание матушки Цзя. Пинъэр просияла от радости. Баочай между тем, отдохнув немного, решила прогуляться и навестить матушку Цзя и Фэнцзе. Как только она ушла, Баоюй пригласил Пинъэр во двор Наслаждения пурпуром. – Я сразу хотела позвать тебя к нам, – обрадовалась Сижэнь, – но госпожа Ли Вань и барышни тебя увели. – Спасибо тебе, – улыбаясь, промолвила Пинъэр и добавила: – Ты только подумай, как незаслуженно меня оскорбили! – Но ведь госпожа Фэнцзе всегда к тебе хорошо относилась, – возразила Сижэнь. – А тут на нее нашло. С кем не бывает? – О госпоже я не говорю, – ответила Пинъэр. – Но с какой стати эта потаскушка сделала из меня посмешище, а наш глупый господин поколотил! Снова по лицу Пинъэр покатились слезы. – Дорогая сестра, не расстраивайся, – стал утешать ее Баоюй, – я за них обоих прошу у тебя прощения. – Вы-то совсем ни при чем, – промолвила Пинъэр. – Мы, братья и сестры, единое целое, – возразил Баоюй. – Потому друг за друга в ответе… Как жаль, что ты испачкала свое новое платье! – вдруг вскричал он, желая отвлечь Пинъэр от этого разговора. – Надень пока платье сестры Сижэнь, а мы с твоего смоем пятна и хорошенько прогладим. Да и причесаться тебе не мешает. Баоюй велел принести воды и согреть утюг. Пинъэр давно слышала, что Баоюй ласков и обходителен с девушками. Баоюй же досадовал, что не может сблизиться с Пинъэр – она была наложницей Цзя Ляня и доверенной служанкой Фэнцзе. Тем временем Сижэнь открыла сундук, вытащила два почти новых платья и отдала Пинъэр. Та стала умываться. Баоюй стоял рядом и говорил, улыбаясь: – Тебе, сестра, еще надо нарумяниться и припудриться, тогда ничего не будет заметно. Ведь у твоей госпожи сегодня торжественный день. Кроме того, старая госпожа присылала служанку тебя утешить. Пинъэр сочла совет Баоюя разумным, но никак не могла найти пудру. Тогда Баоюй подбежал к туалетному столику и открыл вазочку из фарфора времен Сюань-дэ[16], там лежали яшмовые пластинки, в каждой пластинке – десять гнезд, в гнездах – тюбики с пудрой, румянами, помадой. Баоюй взял одну пластинку и протянул Пинъэр со словами: – Здесь есть пудра из цветов жасмина с добавлением благовоний. Пинъэр взяла тюбик с бледно-розовой пудрой, высыпала немного на ладонь и потерла щеку. Пудра и в самом деле была отменной – нежной и мягкой, она ложилась ровным слоем и освежала лицо. В другом тюбике оказалась розовая паста. Это были румяна. – Таких румян в лавке не купишь, – сказал Баоюй. – Там они какого-то тусклого, грязного цвета. Эти же сделаны из эссенции лучших румян. Ее развели в воде, дали отстояться, затем сварили на пару из росы, собранной с цветов. Одной капельки этих румян на кончике шпильки достаточно, чтобы накрасить губы; а если добавить чуть-чуть воды и растереть на ладони, то второй каплей можно нарумянить лицо. Пинъэр сделала все, как сказал Баоюй. Румяна и в самом деле были свежие и ароматные – лицо благоухало. После этого Баоюй взял нож, каким обычно срезают стебли бамбука, срезал цветок осенней душистой кумарунии, только что распустившийся в вазе, и приколол к волосам Пинъэр. В этот момент Ли Вань прислала служанку сказать Пинъэр, что ее зовет госпожа. Баоюй был раздосадован. Он давно ждал случая сделать Пинъэр что-нибудь приятное. Ему нравилось, что девушка умна и хороша собой, не в пример иным служанкам, настоящим тупицам. К тому же день рождения Фэнцзе совпадал с днем рождения Цзиньчуань, не так давно покончившей с собой. Воспоминания о ней омрачали радость Баоюя и весь день не давали покоя. А тут еще скандал между Фэнцзе и Цзя Лянем. И все же радость встречи с Пинъэр развеяла печаль Баоюя. Он прилег и предался размышлениям. Цзя Лянь, думал он, груб с женщинами, ему бы только заниматься распутством. А Пинъэр – круглая сирота, некому за нее заступиться, даже братьев и сестер нет, вот и приходится ей все терпеть от господ – Цзя Ляня и Фэнцзе. Как же она несчастна! Тут Баоюй еще больше расстроился, встал с кровати, взял платье Пинъэр, погладил и аккуратно сложил. Мокрый от слез платочек Пинъэр он сполоснул и повесил сушить. В его душе смешались радость с печалью. Он отправился в деревушку Благоухающего риса, поболтал с Ли Вань и ушел, когда настало время зажигать лампы. Ночь Пинъэр провела у Ли Вань, а Фэнцзе у матушки Цзя. Вернувшись домой поздно вечером, Цзя Лянь никого не застал, но идти за женой постеснялся. Утром, проснувшись, он вспомнил о ссоре и его охватило раскаяние. В это время к нему пришла госпожа Син звать его к матушке Цзя. Цзя Ляню стыдно было показаться ей на глаза, но ничего не поделаешь, пришлось идти. Представ перед старой госпожой, Цзя Лянь опустился на колени. – Ну, что скажешь? – строго спросила матушка Цзя. – Умоляю, простите меня! – с трудом вымолвил Цзя Лянь. – Я вчера выпил лишнего и, сам того не желая, причинил вам беспокойство. – Негодяй! – гневно произнесла матушка Цзя. – Налакался зелья и радуйся! Так нет, он еще вздумал жену бить! Ведь Фэнцзе все считают деспотичной, но ты и ее напугал, едва не убил, хорошо, она ко мне прибежала!.. Цзя Ляню было обидно, что его одного во всем обвиняют, но перечить он не посмел и лишь кивал головой в знак согласия. – Мало тебе Фэнцзе и Пинъэр? Ведь обе – красавицы, – продолжала матушка Цзя. – А ты целыми днями гоняешься за гулящими девками, каждую дрянь в дом тащишь! Из-за какой-то паршивой потаскухи избил жену и наложницу! Скажи спасибо, что ты из знатной семьи, в простой – тебя бы по щекам отхлестали за такое! Сейчас же проси у жены прощения и отведи домой, тогда я забуду о случившемся! А вздумаешь упрямиться, на глаза не показывайся. Слова матушки Цзя расстроили Цзя Ляня, но когда он взглянул на Фэнцзе, неубранную, с пожелтевшим после бессонной ночи лицом, сердце его сжалось от боли. «Попрошу у нее прощения, – решил он, – так будет лучше. И старая госпожа останется довольна…» – Я охотно выполню приказ почтенной госпожи, – промолвил он, – боюсь только, что после этого с женой вообще сладу не будет. – Глупости говоришь, – улыбнулась матушка Цзя. – Она женщина порядочная и приличия знает! Если же она в чем-нибудь перед тобой провинится, я прикажу тебе ее наказать. Цзя Лянь поднялся с колен, низко поклонился Фэнцзе и промолвил: – Я виноват перед тобой, не сердись! Все рассмеялись. А матушка Цзя с улыбкой сказала: – Если Фэнцзе не перестанет сердиться, я сама на нее рассержусь! Сказав так, матушка Цзя приказала позвать Пинъэр, чтобы Цзя Лянь и Фэнцзе ее успокоили. Взглянув на Пинъэр, Цзя Лянь забыл обо всем на свете, недаром гласит пословица: «Наложница всегда лучше жены». Он бросился к Пинъэр и сказал: – Прости, что я тебя обидел! И за твою госпожу я приношу извинения! Он низко поклонился Пинъэр, насмешив матушку Цзя и Фэнцзе. Затем матушка Цзя приказала Фэнцзе извиниться перед Пинъэр, но Пинъэр сама подошла к госпоже и, поклонившись ей до земли, промолвила: – Желаю вам всяческого счастья, моя госпожа, я вас разгневала и за это была строго наказана! Фэнцзе, испытывая стыд и раскаяние, крепко обняла девушку и заплакала. – Я много лет вам служу, госпожа, и вы никогда меня пальцем не тронули, – продолжала Пинъэр. – Я не сержусь на вас, понимаю, что во всем виновата та потаскушка! По щекам Пинъэр снова заструились слезы. Матушка Цзя позвала служанок и велела им проводить Цзя Ляня, Фэнцзе и Пинъэр домой. – Смотрите! – предупредила она. – Кто снова вспомнит об этой ссоре, быть тому битым! Цзя Лянь, Фэнцзе и Пинъэр низко поклонились матушке Цзя, госпоже Син и госпоже Ван и удалились. Дома Фэнцзе сказала Цзя Ляню: – Неужели я в самом деле так страшна, как Янь-ван или якша? Та дрянь желала мне смерти, а ты ей поддакивал! Неужели на тысячу плохих дней у нас не было ни одного хорошего? Обидно, что какую-то потаскуху ты ставишь выше жены! Как после этого жить на свете?! Она закрыла лицо руками и заплакала. – Тебе все мало! – воскликнул Цзя Лянь. – Лучше подумала бы, кто из нас больше виноват? Ты своего добилась, я на коленях просил у тебя прощения! Чего же ты еще хочешь? Чтобы я тебе кланялся? Не бывать этому! Кто требует слишком много, может все потерять! Сказано это было до того выразительно, что Фэнцзе не нашлась что ответить, а Пинъэр хихикнула. – Ладно, – улыбнулся Цзя Лянь. – Просто не знаю, что с вами делать! В этот момент вбежала служанка с криком: – Жена Баоэра повесилась!.. Цзя Лянь и Фэнцзе вздрогнули. Но Фэнцзе тотчас же оправилась от испуга и крикнула: – Подохла, и ладно! Что тут особенного? Нечего поднимать шум из-за пустяков! Вскоре пришла жена Линь Чжисяо и сказала: – Родственники жены Баоэра хотят подавать на вас в суд! – Пусть подают! – усмехнулась Фэнцзе. – Я сама собиралась подать на нее. – Я их уговаривала не подавать, – сказала жена Линь Чжисяо, – даже припугнула, потом пообещала денег, и, думаю, все обойдется. – Нет у меня денег, – перебила ее Фэнцзе. – Да и были бы, не дала! Нечего их ни уговаривать, ни запугивать – пусть подают в суд! Дела они не выиграют, я еще привлеку их к ответу за «вымогательство от имени покойницы»! Жена Линь Чжисяо не знала, как быть, но, заметив, что Цзя Лянь делает ей знаки, вышла и стала ждать. Между тем Цзя Лянь сказал Фэнцзе: – Пойду разузнаю, как там дела. – Только не вздумай давать им деньги! – предупредила Фэнцзе. Но Цзя Лянь посоветовался с Линь Чжисяо, и тот со слугой отослал родственникам покойной двести лянов серебра. Опасаясь, как бы те не отказались от денег, Цзя Лянь договорился с квартальным старостой, чтобы тот немедленно прислал людей обследовать труп и выдал разрешение на похороны. Пришлось пострадавшей стороне смириться – в суд подавать было поздно. Расходы на похороны Линь Чжисяо занес в приходно-расходную книгу, расписав по разным статьям, как приказал Цзя Лянь. Кроме того, Цзя Лянь дал несколько лянов серебра Баоэру и пообещал найти ему хорошую жену. Для Баоэра это была большая честь, и он не только не сердился, но по-прежнему заискивал перед Цзя Лянем. Однако подробно мы об этом рассказывать не будем.

Фэнцзе, хоть и была обеспокоена случившимся, виду не подавала. Оставшись как-то наедине с Пинъэр, она с улыбкой сказала: – Не сердись, это вино на меня так подействовало. Куда я тебя ударила? Покажи! С трудом сдерживая слезы, Пинъэр ответила: – Пустяки, вы только хотели ударить, но промахнулись. В этот момент за дверью послышался голос служанки: – Пришли госпожа Ли Вань и барышни! Если вас интересует, что произошло дальше, прочтите следующую главу.

Глава сорок пятая

Дружескими речами девушки скрепляют дружеский союз; ненастным вечером Дайюй сочиняет стихи о ненастье

Итак, как раз когда Фэнцзе старалась задобрить Пинъэр, пришли сестры и Ли Вань. Фэнцзе любезно предложила им сесть, а Пинъэр поспешила налить чай. – Вы нагрянули целой толпой, будто получили от меня приглашения! – смеясь, сказала Фэнцзе. – У нас к тебе два дела, – начала Таньчунь. – Первое касается меня, второе – сестры Сичунь. Старая госпожа просила нас поговорить с тобой о ней. – И что, важные дела? – с улыбкой спросила Фэнцзе. – Мы создали поэтическое общество, но далеко не все явились на первое собрание, – промолвила Таньчунь. – Совести у людей нет, и они нарушают правила. Вот я и подумала, не стать ли тебе арбитром нашего общества, чтобы по справедливости решать спорные вопросы. Это первое дело. А вот второе. Четвертая сестра Сичунь сейчас рисует наш сад, и ей то одного не хватает, то другого. Мы сказали об этом старой госпоже, а она говорит: «Поищите в башне, которая стоит в глубине сада. Может, найдете все необходимое. А не найдете – придется купить». – Сочинять я не умею, – возразила Фэнцзе. – Другое дело – поесть. Тут никто со мной не сравнится! – Не можешь писать стихов – не надо, – улыбнулась Таньчунь. – Будешь следить за порядком в нашей «Бегонии», наказывать лентяев и нерадивых. – Нечего зубы мне заговаривать, я сразу догадалась, к чему вы клоните! – засмеялась Фэнцзе. – Посредник вам не нужен, вам нужна меняльная лавка, чтобы снабжать вас деньгами! Общество обществом, а угощение угощением. Денег у вас нет, вот и решили привлечь меня к этому делу. Правду я говорю? – Правду, – ответили все в один голос, а Ли Вань сказала: – У тебя что на уме, то и на языке. – Ты считаешься старшей невесткой! – воскликнула Фэнцзе. – Но вместо того, чтобы учить барышень грамоте, правилам приличия и вышиванию, придумала какое-то поэтическое общество, а расходов нести не хочешь! О бабушке и госпожах я не говорю – они люди старые, замкнулись в себе, ничем не интересуются. Но ты! Каждый месяц получаешь десять лянов серебра, вдвое больше, чем мы! Еще десять дают бабушка и свекровь, жалеют тебя, как вдову, боятся, как бы вы с сыном не терпели лишений. В общем, выходит столько, сколько у бабушки и свекрови. К тому же тебе выделили участок земли в саду, который ты сдаешь в аренду. Ты, можно сказать, самая богатая! А семья у тебя небольшая: вместе со слугами человек десять, не больше. На еду и одежду вам отдельно дают, как и всем. Так что в год доход ваш не менее четырех-пяти сот лянов серебра! Что тебе стоит дать сестрам сто лянов на развлечения? Ну сколько лет может просуществовать ваше общество? Девушкам скоро пора замуж! Могла бы на год, пусть на два, принять на себя такие мизерные расходы! Но ты хочешь переложить их на меня, бережешь свои деньги! Разве не так? – Вы только послушайте! – с притворным возмущением вскричала Ли Вань. – Я ей слово, а она сто! Впрочем, ничего удивительного! Нищие всегда считают копейки! Ты самая настоящая дрянь, просто тебе посчастливилось родиться в образованной чиновной семье и выйти удачно замуж! А будь ты служанка, пошла бы на все, чтобы заграбастать побольше! За что ты поколотила Пинъэр? Просто так, потому что все тебе сходит с рук! Напрасно тебя напоили. Если бы не старая госпожа, я непременно вступилась бы за Пинъэр! Не знаю, как я пережила этот проклятый день твоего рождения! До сих пор во мне кипит гнев. И после всего ты еще вздумала меня укорять! Ведь ты недостойна даже подавать Пинъэр туфли! Было бы вполне справедливо вам поменяться местами! Слова Ли Вань встречены были дружным смехом. – Так вот, оказывается, зачем вы ко мне пришли! Картина и общество тут ни при чем, – улыбнулась Фэнцзе, – вам просто хотелось отомстить за Пинъэр! Раз у нее появились такие заступники, теперь у меня руки связаны! Обещаю больше пальцем не тронуть Пинъэр. Барышня Пинъэр, идите сюда, при госпоже Ли Вань и барышнях я попрошу у вас прощения… Весьма сожалею, что выпила вчера лишнего и грубо обошлась с вами… Снова раздался смех. – Говорила я, что отомщу за тебя? – сказала Ли Вань, обращаясь к Пинъэр. – Вам смешно, а мне каково?! – вскричала Пинъэр. – Ладно! – произнесла Ли Вань. – Неси ключ от башни, пусть твоя госпожа поищет там то, что нам нужно. – Шли бы вы лучше в сад и не мешали мне! – промолвила Фэнцзе. – Я как раз собиралась подсчитать расход риса в доме, и еще старая госпожа присылала за мной – хочет о чем-то поговорить. Кроме того, надо распорядиться насчет платьев барышням к Новому году! – А мне что за дело, – засмеялась Ли Вань. – Выполни мою просьбу, и я пойду спать; пусть тогда барышни меня не тревожат! – Милая сестрица, не уделишь ли мне хоть минутку? – с усмешкой спросила Фэнцзе. – Ты всегда меня так любила, а теперь возненавидела. Неужели из-за Пинъэр? Бывало, скажешь: «Дорогая сестрица, отдохни хоть немного от дела». Что же случилось? Того и гляди, доведешь меня до самоубийства! И если платья для барышень к сроку не будут готовы, вся вина падет на тебя! И так старая госпожа считает, что ты ничем не интересуешься, все тебе безразлично. Ладно, возьму всю вину на себя, тебя утруждать не стану! – Нет, вы только послушайте! – вскричала Ли Вань. – Ох и острый же у нее язык!.. Ты мне прямо скажи: будешь или не будешь посредником? – Конечно, буду, – ответила с жаром Фэнцзе. – Ведь иначе я нарушу обычаи сада Роскошных зрелищ. И свою долю внесу! Думаете, я не люблю угощений и вечно дома сижу? Завтра же вступлю в должность и для начала внесу пятьдесят лянов серебра на угощение. Только предупреждаю, ни стихов, ни сочинений я писать не умею. Следить за порядком – дело другое. Боюсь только, что, получив деньги, вы исключите меня из общества! – Эти слова вызвали смех. – Я велю вынести из башни все, что там есть, – продолжала Фэнцзе, – возьмете что нужно, а чего не найдете, купим. Кусок шелка могу вам дать. План сада у старой госпожи, сейчас его взял старший господин Цзя Чжэнь. Чтобы избавить вас от лишних хлопот, я пошлю кого-нибудь за планом, а заодно велю молодым людям загрунтовать полотно. Согласны? – Спасибо тебе! – поблагодарила Ли Вань. – Это уже другой разговор… Идемте домой, – обратилась она к сестрам. – Если Фэнцзе не выполнит обещания, придем и устроим скандал. С этими словами она встала и направилась к выходу. Девушки последовали за ней. – Все это наверняка выдумал Баоюй! – крикнула вслед им Фэнцзе. – Никому больше такое в голову не придет! – Хорошо, что напомнила! – воскликнула Ли Вань, обернувшись. – Я как раз хотела поговорить с тобой о Баоюе. На первое же собрание общества он опоздал! У всех у нас мягкий характер, вот ты и скажи, как поступить с ним, как его наказать! – Заставьте его подмести ваши комнаты, – немного подумав, ответила Фэнцзе. – Прекрасная мысль! – смеясь, ответили девушки. Тут на пороге появилась мамка Лай, поддерживаемая девочкой-служанкой. – Садитесь, тетушка! – сказала Фэнцзе. Она бросилась мамке навстречу и принялась поздравлять. Мамка Лай села на край кана и, улыбаясь, проговорила: – Лишь благодаря милости господ у меня такая радость! Вчера, когда брат Цай принес от вас подарки, внук вышел за порог и низко поклонился в сторону вашего дома! – Когда же внук ваш отбывает к месту новой службы? – спросила Ли Вань. – Когда ему будет угодно, – отвечала мамка. – Я теперь ему не указ! Недавно он стал мне кланяться, так я до того расчувствовалась, что не нашла нужных слов и лишь сказала: «Дитя мое, ты, хоть и стал чиновником, не вздумай бесчинствовать и своевольничать! Тебе уже тридцать, по своему положению ты слуга, но милости господ излились на тебя в тот миг, когда ты появился на свет. Благодаря милостям господ и стараниям родителей ты выучился читать и писать, тебе, как знатному, прислуживали няньки да служанки. Ты вырос, но до сих пор не знаешь, каким иероглифом обозначается слово „раб“. Всю жизнь ты наслаждался счастьем и не представляешь, как маялись твой дед и твой отец! Они во всем себе отказывали, чтобы вырастить тебя достойным человеком. Столько серебра на тебя истрачено, что из него можно было бы отлить человека такого же, как ты, роста! Едва тебе минуло двадцать, господа пообещали купить тебе чиновничью должность. Это ли не великая милость?! Знатные и те, бывает, терпят голод и холод, а ты обрел столь великое счастье! Десять лет ты жил припеваючи, а мы к каким только уловкам не прибегали, чтобы господин помог тебе получить должность! Начальник уезда, конечно, чин небольшой, но и у него дела важные. Запомни: в каких бы местах тебе ни пришлось служить, будь отцом и матерью для народа! Будь скромным и честным, преданно служи государству, проявляй почтительность к старшим. Не то небо покарает тебя!» Ли Вань и Фэнцзе слушали мамку с улыбкой, а потом сказали: – Ты сомневаешься в своем внуке, а мы им очень довольны. Когда-то давно он приезжал раза два, а в последние годы вообще не появлялся. В списках поздравляющих его имя значилось лишь в новогодний праздник да в дни рождения. Как-то он приходил поклониться старой госпоже и госпоже Ван, и мы мельком видели его во дворе старой госпожи. На нем было новое чиновничье платье, и он показался нам более толстым, чем прежде. Радоваться, а не печалиться надо, что внук получил назначение! Если что не так, у него есть родители, пусть наставят его, а ты довольствуйся тем, что тебе принадлежит по праву. Выберешь время, приезжай к старой госпоже поиграть в домино или же побеседовать. Кто тебя здесь обидит, кто проявит неуважение, если ты будешь жить в богатом доме? Никто! Будешь наравне с господами! Пинъэр поднесла мамке Лай чаю. – Барышня! – вскочив с места, воскликнула мамка. – Вели девчонкам чай наливать, зачем утруждать себя! Мамка Лай отхлебнула из чашки и продолжала: – Вы не знаете, госпожа! Внук нуждается в строгом присмотре. Стоит дать ему волю, того и гляди, учинит скандал, тогда хлопот не оберешься! Люди с умом сразу поймут, что это мальчишество, иные же осуждать станут, скажут, что он, пользуясь своим положением, притесняет слабых, вот и пострадает доброе имя господ. Я никак не могла с ним сладить и не раз жаловалась родителям, просила его наказать. После этого он немного исправился… Взять хотя бы тебя! – Она ткнула пальцем в Баоюя, который тоже был здесь. —Обижайся не обижайся, а я правду скажу: отец с тобой строг, а старая госпожа только портит, поблажки дает, защищает. Все знают, как дед колотил твоего отца в детстве! Но отец не безобразничал, как ты! Или же взять твоего дядю Цзя Шэ! Озорничать он, конечно, любил, но, не в пример тебе, за девушками не волочился, и все же ему каждый день попадало. А отец Цзя Чжэня из восточного дворца? Он по пустякам вспыхивал, как масло, попавшее на огонь! А с сыном обходился словно со злодеем или разбойником. А теперь точно так же воспитывает своих детей господин Цзя Чжэнь, собственными глазами вижу, собственными ушами слышу. Он себя не щадит, но и от него пощады не жди, если в чем-нибудь провинился. Как же детям и племянникам его не бояться?! Если ты мальчик умный, должен радоваться моим словам, если же глупый, ругаешь меня в душе, только вслух боишься сказать! В это время пришла жена Лай Да, а следом за нею – жены Чжоу Жуя и Чжан Цая, у них были к Фэнцзе дела. – Ты за свекровью пришла? – спросила Фэнцзе у жены Лай Да. – Нет, – ответила та. – Я пришла спросить, не удостоите ли вы, госпожа и барышни, нас своим посещением? – О-хо-хо! Башка моя дурья! – воскликнула мамка Лай. – Завела речь о «залежалом зерне и гнилом кунжуте»![17] А главное забыла сказать. Ведь внук мой назначен на должность, родные и друзья хотят его поздравить, и нам приходится устраивать угощение. Я и подумала, что в один день всех пригласить невозможно. И получится неудобно. Помня, что счастье мы обрели лишь благодаря господам нашим, мы решили пировать целых три дня, даже если бы нам пришлось разориться. В первый день мы расставим в нашем скромном саду несколько столов, соорудим подмостки для актеров и пригласим старую госпожу, госпожу Ван, госпожу Син, невесток и барышень; еще несколько столов поставим в большом зале, где тоже соорудим сцену, и туда пригласим господ, тогда будет настоящий праздник. На второй день мы пригласим родных и друзей, а на третий – всех знакомых из дворцов Жунго и Нинго… Ради такого великого счастья, обретенного нами благодаря господам, не грех и три дня повеселиться! – Когда же вы решили устроить праздник? – спросили Ли Вань и Фэнцзе. – Мы непременно придем. А пожалует ли старая госпожа – не знаем. – Мы выбрали для праздника четырнадцатое число и очень надеемся, что господа окажут нам честь своим посещением, – поспешила сказать жена Лай Да, опередив свекровь. – Как другие – не знаю, но сама я непременно приду, – заверила Фэнцзе. – Только давайте заранее уговоримся, никаких поздравлений и подарков от меня не будет, посижу немного, поем и уйду. Так что не обессудьте! – Зачем вы так говорите, госпожа? – улыбнулась жена Лай Да. – Главное, чтобы вам понравилось наше угощение, это будет лучше самого дорогого подарка! – Я только что была у старой госпожи, она обещала непременно прийти, – сказала мамка Лай. – Разве не выказала она этим мне своего уважения? Она поднялась, еще несколько раз повторила свое приглашение и собралась уходить. Но в этот момент заметила жену Чжоу Жуя. Стукнув себя по лбу, будто что-то вспомнив, мамка Лай спросила: – Не скажете ли, госпожа, в чем провинился сын тетушки Чжоу? Почему его выгнали? – Я давно хотела об этом поговорить, но за делами все забывала, – с улыбкой ответила Фэнцзе. – Когда вернетесь домой, передайте мужу, что во дворцах Жунго и Нинго в услугах сына тетушки Чжоу больше не нуждаются, пусть идет на все четыре стороны. Жена Лай Да закивала, а жена Чжоу Жуя бросилась на колени и стала умолять Фэнцзе простить ее сына. – В чем дело? – спросила мамка Лай. – Расскажите, может быть, я чем-нибудь помогу. – Вчера был день моего рождения, – стала рассказывать Фэнцзе. – Сынок ее первым успел налакаться. Он как раз дежурил у ворот, и когда мать принесла мне подарки, не принял их, не разобрал и не принес в дом. Мало того, стал поносить всех, кто принес подарки! Лишь после того, как две наших служанки его уняли, он соизволил позвать слуг, чтобы подарки отнесли в дом. Слуги принесли все в целости и сохранности, он же взял короб с пампушками, но споткнулся, и пампушки рассыпались. Когда все разошлись, я послала Цаймин сделать ему выговор, но он и ее обругал. Вот до чего обнаглел! Ну что после этого делать с этаким негодяем, если не выгнать? – Вот оно что, оказывается! – воскликнула мамка Лай. – Не сердитесь, госпожа, за то, что я вам скажу: если он провинился, надо его побить, поругать, чтобы впредь неповадно было, а выгонять, пожалуй, не стоит. Его нельзя равнять со слугами, что родились у вас в доме. Его привезла госпожа Ван, когда вышла замуж и переехала сюда. Вряд ли госпоже будет приятно узнать, что его прогнали. Прикажите дать ему несколько палок, и все. Если не ради его матери, то хотя бы ради госпожи! – Ладно! – уступила наконец Фэнцзе и обратилась к жене Лай Да: – Завтра же приведите парня сюда и дайте ему сорок палок да предупредите, чтобы больше не пил! Жена Лай Да кивнула головой. Обрадованная жена Чжоу Жуя хотела поклониться мамке Лай, но жена Лай Да ее оттащила в сторону. Вскоре старухи ушли. А Ли Вань и сестры возвратились в сад. Вечером Фэнцзе приказала служанкам разыскать оставшиеся от прежних времен принадлежности для живописи и отнести в сад. Баочай все тщательно пересмотрела, пригодной оказалась лишь половина вещей. На следующий день составили список того, что необходимо купить, и вручили Фэнцзе. Но рассказывать об этом подробно мы не будем. И вот наконец прогрунтованный холст с нанесенным на него эскизом был доставлен Сичунь, которой помогал Баоюй. Время от времени к ним приходили Таньчунь, Ли Вань, Инчунь и Баочай. Посмотрят, поболтают и уйдут. С каждым днем холодало, ночи становились длиннее, и Баочай, захватив рукоделие, часто приходила к матери вечерами поговорить. Днем она дважды навещала матушку Цзя, шутила, смеялась, притворяясь веселой. В свободное время заглядывала к сестрам поболтать. В общем, почти весь день у нее был занят, и она ложилась спать только в третью стражу. Осенью и весной постоянно болела Дайюй. А нынешней осенью еще переутомилась, поскольку гуляла и веселилась больше обычного – надо было вместе с матушкой Цзя участвовать во всех празднествах. И теперь у Дайюй начался сильный кашель и ей стало так худо, как никогда прежде. Она совсем не выходила из дому, все время лежала, без конца принимала лекарства. В минуты особенно острой тоски ей хотелось видеть сестер. Но стоило им прийти, как она раздражалась. Все ей сочувствовали, старались не обижать и не сердились за то, что она часто пренебрегала приличиями. Как-то Баочай пришла навестить Дайюй и завела разговор о ее болезни. – К тебе один за другим ходят врачи, – сказала она, – ты принимаешь столько лекарств, и все без толку. Попроси, чтобы пригласили опытного доктора. Или тебе нравится каждую весну и осень болеть? Это никуда не годится! – Моя болезнь неизлечима, никакие врачи не помогут, – ответила Дайюй. – Это ясно с первого взгляда, стоит только посмотреть, даже когда нет приступов! – Об этом я и хотела поговорить, – промолвила Баочай. – Древняя пословица гласит: «Живет долго тот, кто хорошо ест!» А ты почти не притрагиваешься к еде. Откуда же у тебя возьмутся телесные и душевные силы? – Жизнь и смерть посылает Судьба, богатство и знатность – Небо, – ответила Дайюй. – И человек тут бессилен. С каждым годом я чувствую себя все хуже и хуже. Во время разговора у Дайюй несколько раз начинались приступы кашля. – Вчера на глаза мне попался рецепт, который тебе выписал доктор, – промолвила Баочай. – По-моему, там слишком много женьшеня и циннамона. Говорят, это снадобья укрепляющие, но увлекаться ими не стоит. Прежде всего тебе надо лечить желудок и печень. Погаснет огонь в печени, поправится желудок, улучшится пищеварение. Советую тебе каждое утро, как только встанешь, взять два ляна ласточкиных гнезд, пять цяней сахарных леденцов и сварить отвар. Он лучше всякого лекарства и действует укрепляюще. – Ты так добра, – со вздохом произнесла Дайюй. – Я же из-за своей мнительности думала, ты хитришь. Но в тот день, когда ты уговаривала меня не читать непристойные книги и утешала, я поняла, что заблуждалась. Меня это тронуло до глубины души. С тех пор как моя мать покинула этот мир и я осталась совсем одна, без сестер и братьев, никто так дружески, так искренне со мной не говорил. Недаром Сянъюнь считает тебя доброй. А я с ней спорила, пока сама не убедилась в твоей доброте! Я вечно задевала тебя, насмехалась, а ты все равно была со мной ласкова. Я говорю так, потому что верю в твою искренность. Вот ты советуешь мне пить отвар из ласточкиных гнезд! Достать их нетрудно. Только вряд ли они помогут, со здоровьем у меня совсем плохо. Болезнь каждый год обостряется. И так мне без конца приглашают врачей, готовят лекарства из женьшеня и циннамона, я весь дом подняла на ноги. Если я попрошу отвар из ласточкиных гнезд, бабушка, тетя и Фэнцзе, конечно, не откажут, а прислуга будет ворчать, что со мной много хлопот. Сама подумай. Брата Баоюя и сестру Фэнцзе готовы съесть, потому что старая госпожа их любит, каких только пакостей о них не говорят? А я вообще здесь чужая, нет у меня ни опоры, ни поддержки, приютили на время, и ладно. Прислуга и так меня ненавидит, зачем же навлекать на свою голову проклятья? – Кстати, мое положение не лучше твоего, – сказала Баочай. – Ну как ты можешь сравнивать! – воскликнула Дайюй. – У тебя есть мать, старший брат, вы здесь ведете торговлю, владеете домами, на родине у вас тоже есть дома и земли. Вы в гостях у родственников, ни в чем от них не зависите, в любое время можете уехать. У меня же нет ничего! Меня кормят, поят, одевают, обувают как родную дочь. Сама посуди, не вызывает ли это зависти у всяких ничтожных людишек? – Стоит ли говорить о таких пустяках! – воскликнула Баочай. – Единственное, на что придется немного потратиться, это на свадебный убор для тебя, но пока об этом не идет речь! Щеки Дайюй залились румянцем. – Я считала тебя серьезной, а ты вздумала надо мной насмехаться! – произнесла она. – Ведь я все рассказала, надеясь найти у тебя сочувствие! – Я, разумеется, пошутила, но в каждой шутке есть доля правды, – ответила Баочай. – Ты только не беспокойся, пока я здесь, буду тебя навещать. Понадобится что-нибудь или же кто-то тебя обидит, говори, не стесняйся, все, что в моих силах, я сделаю. Старший брат у меня есть, конечно, но ты знаешь, какой он! Мама единственный близкий мне человек! В общем, обе мы с тобой одиноки и потому друг другу сочувствуем. Ты умна, зачем же постоянно «вздыхать, как Сыма Ню»[18]? То, что ты говоришь, верно, лучше не утруждать никого понапрасну. Завтра же поговорю с мамой и, если у нас еще есть ласточкины гнезда, пришлю тебе несколько лянов. Вели служанке каждый день готовить отвар – тогда не придется никого беспокоить. – Все это не имеет значения, но я так тебе признательна за заботу! – улыбнулась Дайюй. – Стоит ли говорить об этом! – промолвила Баочай. – Мне только жаль, что не каждому я в силах сделать добро!.. Впрочем, ладно, ты, наверное, устала, и мне пора уходить. – Приходи еще вечером, – попросила на прощанье Дайюй. Баочай обещала и вышла из комнаты. И о ней мы пока больше рассказывать не будем. Дайюй между тем выпила немного рисового отвара и снова легла. Солнце клонилось к закату. Неожиданно небо нахмурилось, в листве зашумел мелкий моросящий дождь, и сразу стало уныло и мрачно. Наступили сумерки, быстро стемнело. Слушая грустную песню дождя, Дайюй еще острее ощутила свое одиночество. Она знала, что Баочай из-за дождя не придет, встала с постели, взяла первую попавшуюся под руку книгу. Это было «Собрание народных напевов», среди которых оказались песни «Осенняя печаль одинокой женщины» и «Грусть расставания». Волнение охватило Дайюй, она взяла кисть и быстро написала стихи в подражание «Расставанию» и «Цветам на реке в лунную весеннюю ночь».

Ненастный вечер у осеннего окна

Осенних цветов увяданье печально, На травах осенних бледна желтизна, Мерцая, чуть светит осенний светильник, Осенняя ночь так темна и длинна! И чувствую около окон осенних: Предела осенней тоске не найдешь! Ничто не поможет развеять печали, Когда в этом мире лишь ветер да дождь. Зачем же так истово ветры с дождями Всю осень шумят от темна до темна И так же внезапно мою оборвали Блаженную зелень мечты у окна?[19] Осенние думы наполнили душу, Пытаюсь заснуть, но не ведаю сна, — И вот зажигаю за ширмой осенней Свечу, чтобы слезы роняла она.[20] Слезу за слезой на подсвечник роняя, Огарок его омывает края, Печалью и скорбью меня наполняя О тех, с кем в разлуке, с кем дума моя… В чей двор обезлюдевший ветер осенний Проникнуть не сможет, сквозь стены пройдя? Чьи окна осенние в пору такую Не слышат унылого шума дождя? Не в силах, увы, одеяло из шелка Меня от осеннего ветра спасти, Все больше воды проникает в жилище, А дождь утихает, чтоб снова пойти. Все ночи подряд льет и льет заунывно, И ветер шумит все сильней и сильней, И вместе со мной при светильнике ночью Скорбит о печали-разлуке моей… Холодною дымкой окутанный дворик. Здесь проблеска нет для грустящей души. Бамбук поредевший. В окне – запустенье. Лишь падают капли на землю в тиши.

Дайюй перечитала стихотворение, отложила кисть и уже собралась лечь спать, как вдруг вошла девочка-служанка и доложила: – Пришел второй господин Баоюй. Только она ушла, на пороге появился Баоюй в широкополой бамбуковой шляпе и накинутом на плечи дождевом плаще. – Откуда такой рыболов? – завидев его, с улыбкой спросила Дайюй. – Как себя чувствуешь? – не отвечая на шутку, осведомился Баоюй. – Лекарство пила? Как аппетит? Он снял шляпу, сбросил плащ, посветил лампой на лицо Дайюй, свободной рукой заслоняя от света глаза. – Сегодня ты выглядишь лучше, – произнес он, внимательно оглядев Дайюй. На Баоюе был короткий халат из красного шелка, перехваченный в талии широким поясом, одновременно служившим полотенцем для вытирания пота, зеленые шелковые штаны, на ногах – носки, вышитые шелком и золотом, и домашние туфли с узором из бабочек, порхающих среди цветов. – Что же ты в дождь надел такие туфли? – заволновалась Дайюй. – Скорее снимай их и просуши! – Я пришел в деревянных башмаках, – с улыбкой отвечал Баоюй, – оставил их на террасе. Дайюй осмотрела его шляпу и сплетенный из стеблей плащ. Такой тонкой, искусной работы ей прежде не приходилось видеть, и она спросила: – Из каких стеблей сделан твой плащ? Обычно стебли торчат, как иглы ежа! – Плащ, шляпу и ботинки прислал мне в подарок Бэйцзинский ван, – ответил Баоюй. – В таком же наряде он сам ходит во время дождя. Если хочешь, я и тебе раздобуду!.. Наряд в общем-то обычный, только шляпа особенная. Верхняя часть снимается, остаются только поля, а зимой, когда идет снег, их можно пристегнуть к шапочке. Такие шляпы годятся и для мужчин и для женщин, могу тебе прислать, если хочешь. Будешь зимой носить. – Не надо, – ответила Дайюй. – В этой шляпе я буду похожа на рыбачку с подмостков или с картинки. Тут она вспомнила, что нечто подобное сказала только что Баочай, покраснела, обхватила голову руками, прижалась лицом к столу и закашлялась. Баоюй не придал никакого значения словам Дайюй. Вдруг он заметил листок со стихами, прочел и не смог сдержать свое восхищение. Дайюй выхватила листок и поднесла к лампе, собираясь сжечь. – Все равно я запомнил, – с улыбкой сказал Баоюй. – Я хочу отдохнуть, – бросила в ответ Дайюй. – Уходи, пожалуйста, завтра придешь. Баоюй вытащил из-за пазухи золотые часы величиной с грецкий орех, посмотрел и сказал: – Уже девять, пора отдыхать, напрасно я тебя потревожил. Накинув плащ, он направился к выходу, но вдруг обернулся: – Может быть, тебе хочется чего-нибудь вкусного, я завтра же скажу бабушке, и она велит приготовить. А служанкам говорить бесполезно, тупые они. – Ладно, подумаю и скажу, – пообещала Дайюй. – А теперь уходи, вон как льет дождь! У тебя есть провожатые? – Есть! – отозвались из-за двери женщины. – Уже и фонарь зажгли и зонт раскрыли, ждем господина! – В такую погоду зажигать фонарь?! – воскликнула Дайюй. – Ничего, это «бараний рог», – сказал Баоюй, – он не боится дождя. Дайюй тем не менее сняла с полки круглый стеклянный фонарик, приказала зажечь в нем восковую свечу и протянула Баоюю: – Возьми! Этот фонарь посветлее, с ним всегда ходят в дождь. – Такой и у меня есть, – промолвил Баоюй, – но я приказал его не зажигать – поскользнешься и разобьешь. – По-твоему, лучше самому разбиться? – спросила Дайюй. – Ведь ты не привык ходить в деревянных башмаках! Боишься поскользнуться, пусть служанки несут фонарь! Он, я думаю, легче твоего, и во время дождя с ним очень удобно. Возьми же, а завтра пришлешь обратно!.. Разобьешь – не беда! Не понимаю, почему вдруг ты стал скрягой и «готов разрезать живот, чтобы спрятать туда жемчуг»? Баоюй молча взял у Дайюй фонарь и вышел. Впереди шли две женщины, неся зонт и фонарь «бараний рог», позади – девочки-служанки с зонтиками. Баоюй отдал фонарь одной из девочек-служанок и пошел рядом с ней. Не успел уйти Баоюй, как появились служанки со двора Душистых трав – тоже с фонарем и зонтом – и, протягивая Дайюй пакет с ласточкиными гнездами и белоснежным сахаром, сказали: – Такого не купите. Это от нашей барышни. А кончится – она еще пришлет. – Премного вам благодарна! – ответила Дайюй, позвала служанок и приказала им угостить женщин чаем. – Мы чай пить не будем, дел много, – отказались те. – Знаю, что дел у вас много, – с улыбкой отвечала Дайюй. – Погода стоит прохладная, ночи – длинные, как раз хорошо играть в карты и вино попивать. – Не буду вас обманывать, барышня, – сказала одна из женщин, – в этом году мне повезло! Каждую ночь у ворот дежурит несколько человек, и, чтобы не уснуть, мы собираемся и играем. По крайней мере не так нудно сидеть! Я в играх – главная, так что надо спешить. Да и ворота уже заперты. – Вы уж меня извините, – сказала Дайюй. – Мало того, что из-за меня вас оторвали от дела, так еще и под дождем пришлось мокнуть. Возвращайтесь, пожалуйста, не буду мешать вам разбогатеть. Она приказала своим служанкам дать женщинам по нескольку сот монет и налить вина, чтобы согрелись. Деньги женщины взяли, а от вина отказались. – Спасибо, но пить мы не будем, – сказали они, поблагодарили, поклонились и вышли. Цзыцзюань переставила лампу, опустила дверную занавеску и помогла Дайюй лечь в постель. Но уснуть девочка никак не могла. В голову лезли всякие мысли. Она думала о том, что у Баочай есть мать и старший брат, а у нее —никого. Баоюй с ней всегда ласков, а она почему-то ему не верит. Снаружи доносился шум дождя, сквозь шелковый полог проникал холод, и девочке стало грустно, из глаз покатились слезы. Лишь ко времени четвертой стражи Дайюй уснула. О том, как провела она эту ночь, рассказывать мы не будем. Если же хотите узнать, что произошло дальше, прочтите следующую главу.

Глава сорок шестая

Безнравственный человек замышляет безнравственный поступок; Юаньян дает клятву не выходить замуж

Итак, Дайюй уснула лишь ко времени четвертой стражи. И пока мы рассказывать о ней больше не будем, а вернемся к Фэнцзе. Ее позвала к себе госпожа Син, и Фэнцзе, не догадываясь, в чем дело, быстро оделась, приказала подать коляску и отправилась к свекрови. Едва Фэнцзе вошла, госпожа Син отослала служанок и как-то нерешительно сказала: – Есть у меня одно деликатное дело, я, право, не знаю, как быть, и решила посоветоваться с тобой. Моему мужу приглянулась Юаньян, и он хочет сделать ее своей наложницей. Ничего особенного в этом нет, но неизвестно, согласится ли старая госпожа. Вот он и велел мне с ней поговорить. Как бы это устроить? – Не стоит наживать неприятности, – промолвила в ответ Фэнцзе. – Ведь старая госпожа даже есть не может, если рядом нет Юаньян! Разве согласится она ее отдать? Сама слышала, как старая госпожа не раз говорила: «Цзя Шэ уже в летах, и наложница ему не нужна». Ничего, кроме страданий, он девушке дать не может. Начнет жить с наложницей, перестанет заботиться о своем здоровье, забросит служебные дела! Вы только подумайте, госпожа, что затевает старший господин Цзя Шэ? Как говорится, пощекочешь тигра травинкой в носу, считай, что попал к нему в лапы. Можете сердиться, но к старой госпоже я с этим делом пойти не посмею. Ничего не получится, только навлеку на себя неприятности. Ваш муж далеко не молод и стал плохо соображать. Уговорите его, госпожа, отказаться от своего намерения. Да и как он будет смотреть в глаза всем своим родичам, если станет заниматься подобными глупостями? – В других семьях мужчины заводят по нескольку наложниц, а нам почему нельзя? – холодно усмехнувшись, спросила госпожа Син. – Уговаривать его бесполезно. Но я знаю, что старая госпожа ни за что не отдаст любимую служанку в наложницы старшему сыну, к которому перейдет по наследству должность отца! Я просто хотела с тобой посоветоваться, а ты сразу стала на меня нападать, не заставлю же я тебя идти к старой госпоже – сама с ней поговорю. Думаешь, бесполезно? Но ты знаешь Цзя Шэ! Если я ничего не добьюсь, он непременно затеет со мной ссору! Фэнцзе знала, что госпожа Син не блещет умом, боится мужа, всячески ему льстит, чтобы не лишиться его расположения. К тому же жадна до денег. Всем в доме ведает Цзя Шэ, но если вдруг в руки госпожи Син попадают деньги, она оставляет себе большую часть и экономит буквально на всем, чтобы хоть как-то покрыть безумные траты, которые делает Цзя Шэ. Она никому не доверяет, ни детям, ни слугам. Выслушав госпожу Син, Фэнцзе поняла, что уговаривать ее бесполезно, и сказала: – Вы правы. Я совершенно не знаю жизни. Мало что смыслю в делах. Будь Юаньян не служанкой, а даже жемчужиной, кому ее отдали бы родители, как не господину Цзя Шэ? Нечего верить тому, что говорят за глаза… Какая я все же дура! Взять, к примеру, моего мужа! Стоит ему провиниться, вы его готовы убить, а придет он к вам на поклон, вы на все для него готовы. Так и старая госпожа – наверняка не откажет господину Цзя Шэ. По секрету скажу вам: старая госпожа нынче в хорошем расположении духа, так что идите к ней прямо сейчас, не медлите! Я тоже пойду, постараюсь развеселить старую госпожу и уведу с собой всех, кто будет в ее покоях, чтобы вы могли с ней поговорить с глазу на глаз. Если на худой конец она и не согласится отдать Юаньян, по крайней мере, знать об этом никто не будет. – Но мне хотелось бы прежде поговорить с самой Юаньян, – заметила госпожа Син. – Ведь если старая госпожа откажет, потом уже ничего не сделаешь. А Юаньян, хоть и застенчива, упорствовать, надеюсь, не станет. Вот тогда я и поговорю со старой госпожой. Не станет же она идти против желания Юаньян. «Кто хочет уйти, того не удержишь!» – гласит пословица. Уверена, все уладится! – Как вы мудры! – воскликнула Фэнцзе. – Теперь я уверена, что все будет в порядке! Какой служанке не хочется стать госпожой? Ведь это лучше, чем выйти замуж за какого-нибудь непутевого парня! – Совершенно с вами согласна, – промолвила госпожа Син. – Не только Юаньян, любая из наших управительниц не отказалась бы от такой завидной доли! Так что иди к старой госпоже, развесели ее, только о нашем разговоре ни слова. А я приду после ужина. «Неизвестно, согласится ли Юаньян, – подумала Фэнцзе. – Она – упрямая. Поэтому лучше мне одной не ходить к старой госпоже. А то свекровь может подумать, что это я подговорила Юаньян отказаться, и весь свой гнев обратит на меня. Пойду-ка я лучше с нею вместе, так будет спокойнее. Не все ли равно, согласится старая госпожа или не согласится». И Фэнцзе с улыбкой обратилась к госпоже Син: – Совсем забыла! Когда я шла к вам, тетушка прислала мне две корзины перепелок; я распорядилась их зажарить и хотела прислать вам к ужину. Кроме того, я по дороге к вам встретила у ворот слуг, которые выкатывали вашу коляску, чтобы починить. Так что, госпожа, давайте поедем вместе в моей коляске! Госпожа Син согласилась и велела служанкам подать выходное платье. Фэнцзе помогла свекрови переодеться, после чего обе женщины вышли и сели в коляску. Фэнцзе сказала госпоже Син: – Лучше я приду следом за вами, а то спросит старая госпожа, что мне нужно, я не буду знать, что ответить. Госпожа Син сочла соображения Фэнцзе вполне разумными и отправилась к матушке Цзя одна. Поболтав с ней немного, госпожа Син вышла, сказав, что хочет навестить госпожу Ван. Юаньян в это время вышивала у себя в комнате и, заметив госпожу Син, проходившую мимо, встала. – Что ты делаешь? – спросила госпожа Син, взяла у Юаньян вышиванье и с улыбкой проговорила: – Дай-ка посмотреть! Юаньян молчала. – Да это замечательно! – воскликнула госпожа Син. Она отдала девушке вышиванье и внимательно ее оглядела. Юаньян была в поношенной сатиновой кофте светло-коричневого цвета, черной шелковой безрукавке, отороченной бахромой, и светло-зеленой юбке. У девушки была тонкая талия, округлые плечи, черные, как вороново крыло, волосы, овальное лицо с прямым носом; на щеках – несколько едва заметных веснушек. Девушке стало не по себе от пристального взгляда госпожи Син. – Что это вы, госпожа, так поздно пришли? – удивленно спросила она. Госпожа Син обернулась, бросила выразительный взгляд на сопровождавших ее служанок, и те тотчас же покинули комнату. Госпожа Син села рядом с Юаньян, взяла ее за руку и с улыбкой сказала: – Я пришла сообщить тебе радостную весть. Юаньян сразу догадалась, в чем дело, покраснела и опустила голову. – Господину Цзя Шэ нужна женщина, которой он мог бы довериться, – продолжала госпожа Син. – Он давно хотел купить наложницу, но не решается сделать это через посредника. Мало ли какие бывают девушки! Вдруг начнет строить козни да интриги плести. Тогда господин стал приглядываться к девушкам из нашего дворца, целых полгода выбирал, ни одна не пришлась по душе: то внешность неподходящая, то характер. А ты приглянулась ему: красивая, добрая, скромная, честная. Так вот, я хочу просить старую госпожу отдать тебя старшему господину Цзя Шэ. Как только ты войдешь в наш дом и откроешь лицо, старший господин сделает тебя младшей женой, будешь пользоваться уважением и почетом. Нрав у тебя твердый, чего хочешь, того добьешься в жизни. Пословица гласит: «Золото обменивается только на золото», вот почему ты и приглянулась старшему господину! Если согласишься, осуществятся твои желания, а завистники сразу прикусят язык. Пойдем со мной к старой госпоже! С этими словами госпожа Син взяла Юаньян за руку. Юаньян еще гуще покраснела, высвободила руку и не двигалась с места. Госпожа Син решила, что она стыдится, и сказала: – Что ты робеешь? Говорить буду я, тебе – не придется! Юаньян еще ниже опустила голову. – Ты что, не согласна? – удивилась госпожа Син. – Тогда скажу тебе прямо – глупая ты! Неужели служанкой быть лучше, чем госпожой? Года через два-три тебя выдадут замуж за простого парня, и ты так и останешься рабыней! Соглашайся! Тебе у нас будет хорошо. У меня характер мягкий, уживчивый, ты это знаешь, да и старший господин тебя не обидит. А родишь ему сына или дочь, сравняешься со мной по положению. Слуги будут тебе угождать. Откажешься, жалеть будешь! Юаньян по-прежнему молчала, не поднимая головы. – Ты же умница и вдруг заупрямилась! Может, что-нибудь не по тебе? Говори прямо! Я сделаю все, как ты захочешь! И с родителями твоими поговорю, если самой стыдно. Они спросят, согласна ли ты, тогда выскажешь им всю правду. С этими словами госпожа Син встала и отправилась к Фэнцзе. Фэнцзе уже успела переодеться и рассказать Пинъэр о своем разговоре с госпожой Син. – Думаю, ничего не получится, – с сомнением покачала головой Пинъэр. – Мы часто делимся друг с другом, и, судя по тому, что говорит Юаньян, вряд ли она согласится. Впрочем, увидим! – Госпожа Син непременно придет советоваться со мной, – заметила Фэнцзе. – Хорошо, если ей удалось все уладить, если же ничего не вышло, мне незачем вмешиваться! Лучше скажи, готовы ли перепелки? И еще что-нибудь вели приготовить, есть хочется, а сама погуляй; придешь, когда уйдет госпожа Син. Пинъэр приказала служанкам выполнить распоряжение Фэнцзе и вольной птицей выпорхнула в сад.

Юаньян догадалась, что госпожа Син отправилась за советом к Фэнцзе и что скоро к ней снова придут с этим же разговором. Поэтому она позвала Хупо и сказала: – Если меня позовет старая госпожа, скажи, что я себя плохо чувствую и пошла в сад проветриться. Хупо обещала, и Юаньян отправилась в сад. Здесь ей попалась навстречу Пинъэр. – А, новая наложница! – смеясь, вскричала Пинъэр, предварительно убедившись, что поблизости никого нет. – Вы все будто сговорились меня извести! – краснея, воскликнула Юаньян. – Вот погоди, я твоей госпоже устрою скандал! Пинъэр пожалела о сказанном, схватила Юаньян за руку, отвела в тень развесистого клена, усадила на камень и слово в слово передала все, что ей рассказала Фэнцзе. – Я думала, все мы дружны между собой! – с холодной усмешкой произнесла Юаньян, выслушав Пинъэр. – Чего только мы не вытворяли в детстве, чего не говорили друг другу! Иных в живых нет, некоторых прогнали, или же они ушли прислуживать другим господам. Все мы выросли, у каждой из нас своя жизнь. Но я осталась такой, как была – никого не обманываю, говорю все как есть. Так вот, скажу тебе по секрету, смотри не передавай своей госпоже! Я не только в наложницы не пойду к старшему господину, но и законной женой его не стану, если бы, к примеру, госпожа Син умерла и он прислал ко мне трех свах. Пинъэр хотела ей возразить, но в этот момент из-за горки донесся смех. – Вот бесстыжая! Не боишься, что после таких слов типун тебе на язык сядет? Вздрогнув от испуга, Пинъэр и Юаньян вскочили и побежали в ту сторону, откуда послышался смех. Там они увидели Сижэнь. – Что случилось? – спросила та. – Ну-ка расскажите! Они сели на камни, и Пинъэр повторила свой рассказ. – Говоря по правде, нам не следовало бы заводить подобные разговоры, – заметила Сижэнь. – Но справедливости ради надо признать, что старший господин поступает подло! Будь у него хоть капля совести, не стал бы он так безобразничать! – Если ты и в самом деле не хочешь становиться наложницей, – сказала Пинъэр, – я дам тебе хороший совет. Попроси старую госпожу сказать, что она уже обещала отдать тебя второму господину Цзя Ляню. Тогда старший господин отступится. – Ну и дрянь же ты! – воскликнула Юаньян. – Поговори еще! Ведь твоя госпожа недавно несла такой же вздор! И вот чем это кончилось! – Тогда скажи, что старая госпожа обещала отдать тебя второму господину Баоюю, – предложила Сижэнь. – После этого старший господин Цзя Шэ даже думать о тебе перестанет! – Негодницы! – крикнула Юаньян. – Чтоб вы подохли! Я думала, вы мне сочувствуете, хотите помочь, а вы насмехаетесь! Рано обрадовались! Думаете, вас не ждет такая же участь? Не все делается так, как мы хотим! – Милая сестра! – воскликнули девушки, заметив, что Юаньян не на шутку рассержена. – Нечего злиться! Ведь все мы живем с самого детства как сестры! Все это шутка! Да и не слышал никто. Успокойся и расскажи, что ты думаешь делать? – Что делать? – проговорила Юаньян. – Не пойду в наложницы, и все тут! – На этом дело не кончится, – возразила Пинъэр, покачав головой. – Не так это просто. Ведь ты знаешь характер старшего господина! Пока ты прислуживаешь старой госпоже, он не осмеливается тебя трогать. Но так вечно продолжаться не может! Когда-нибудь тебе придется расстаться со старой госпожой. И ты попадешь в руки старшего господина. Тогда будет хуже! – Сколько проживет старая госпожа, столько я буду ей служить, – с холодной усмешкой ответила Юаньян, – а когда она умрет, старший господин должен будет целых три года соблюдать траур! Не посмеет же он взять наложницу сразу после смерти матери! А три года – срок не малый. Пройдут они – тогда и буду думать. На худой конец постригусь в монашки. Или же покончу с собой. Разве обязательно выходить замуж? Можно и так прожить, сохранить чистоту и невинность! – Что эта негодяйка болтает?! – вскричали Сижэнь и Пинъэр. – Чего стесняться, раз дело приняло такой оборот?! – крикнула в ответ Юаньян, – Со временем убедитесь, что я правду сказала. Госпожа Син обещала поговорить с моими родителями! Что ж, пусть едет в Нанкин их искать! – Твои родители остались в Нанкине присматривать за господским домом, – сказала Пинъэр, – и госпоже Син их нетрудно найти. Еще ты забыла, что твой старший брат с женой живут здесь… Жаль, что ты родилась во дворце Жунго! Нам лучше – нас ведь купили. – А чем хуже девушки, которые родились здесь? – вскричала Юаньян. – Как говорится, вола силой не заставишь пить воду. Выходит, если я не соглашусь, старший господин убьет моих родителей? Вдруг девушки заметили, что к ним направляется Ваньян, жена старшего брата Юаньян. – Госпожа Син, поскольку родители твои далеко, решила сговориться с женой твоего старшего брата, – сказала Сижэнь, кивнув в сторону Ваньян. – Да, эта потаскуха готова, как говорится, «в шесть царств продать одного верблюда»! – воскликнула Юаньян. – Из кожи вон лезет, чтобы угодить господам! Ваньян тем временем подошла к девушкам. – Я ищу тебя, ищу, а ты, оказывается, вот где! – обратилась она к Юаньян. – Пойдем, мне нужно с тобой поговорить. – Что ты хотела сказать? – спросила Юаньян. – Говори, не стесняйся! – Лучше я одной тебе скажу, – ответила Ваньян. – Надеюсь, ты обрадуешься! – Уж не хочешь ли ты мне сообщить ту же новость, что и госпожа Син? – спросила Юаньян. – Ну, раз ты все знаешь, незачем мне стараться! – воскликнула женщина. – Пойдем, расскажу тебе подробности! Подумать только, радость-то какая! Тут Юаньян не стерпела, выпрямилась во весь рост, плюнула Ваньян в лицо и, тыча в нее пальцем, стала ругаться: – Заткни свой поганый рот и убирайся! Хороша новость, нечего сказать! Думала, обрадуюсь? Теперь я поняла, почему тебе завидно, когда чья-нибудь дочь становится наложницей, – благодаря ее покровительству можно устраивать свои делишки. Вот у тебя и разгорелись глаза, и ты готова бросить меня в пекло! Рассчитываете с моей помощью стать господами и делать все что заблагорассудится! А если я не угожу господину – бросите меня на произвол судьбы? Юаньян в голос заплакала. Пинъэр и Сижэнь принялись ее утешать. Ваньян смутилась: – Скажи прямо, согласна или не согласна, – нечего других приплетать! Недаром пословица гласит: «Не говори карлику, что он мал». Не стану с тобой спорить, хоть ты и ругаешь меня, ну а эти девушки при чем? Думаешь, им приятно слушать, что ты болтаешь о наложницах? – Неправда, – вскричали Пинъэр и Сижэнь, – она вовсе не нас имела в виду, это вы других приплетаете. Никто пока не собирается брать нас в наложницы! А если бы и взяли, корысти от этого никому никакой – родных-то у нас тут нет! С какой же стати Юаньян нас будет ругать? – Стыдно ей, вот она и валит все с больной головы на здоровую, против меня вас хочет настроить, – промолвила Юаньян. – Хорошо, что вы не попались на ее удочку. Я, глупая, наболтала невесть что, а ей это на руку! Ваньян поняла, что попала в дурацкое положение, и, сердясь, удалилась. Юаньян продолжала ругаться, с трудом Пинъэр и Сижэнь ее успокоили. – Ты зачем от нас пряталась? – спросила Пинъэр у Сижэнь. – Я ходила к четвертой барышне Сичунь, думала, второй господин Баоюй у нее, но оказалось, он только что ушел, и я вернулась, надеясь встретить его по дороге, но почему-то не встретила. И пошла к барышне Линь Дайюй. По пути мне попалась служанка, она сказала, что и у барышни Линь Дайюй его нет. Тогда я решила, что он вышел из сада, и вдруг увидела тебя. Спряталась за дерево, и ты меня не заметила. Потом к тебе подошла Юаньян. Я перебежала за горку и стала слушать ваш разговор. Мне и в голову не пришло, что, имея четыре глаза, вы меня не увидите! – Тебя не заметили четыре глаза, а меня – шесть! – произнес кто-то, смеясь. Девушки вздрогнули от неожиданности, обернулись. И как вы думаете, кто стоял перед ними?.. Баоюй! – А я тебя ищу! – опомнившись, воскликнула Сижэнь. – Откуда ты явился? – Я был у сестры Сичунь, вышел, вдруг ты навстречу, – с улыбкой произнес Баоюй. – Я сразу догадался, что ты меня ищешь, но решил над тобой подшутить и спрятался. А ты прошла мимо, зашла во двор, но вскоре снова появилась, расспрашивая обо мне служанку. А я в это время сидел в укрытии и смеялся. Когда ты подошла совсем близко, я хотел тебя напугать, но ты сама спряталась, и я понял, что ты тоже хочешь кого-то напугать, и тут заметил Пинъэр и Юаньян. Тогда я тихонько выбрался из укрытия, сделал небольшой крюк и зашел сзади. А когда ты вышла и стала беседовать с ними, спрятался в том месте, где пряталась ты. – Давайте посмотрим, нет ли еще кого-нибудь поблизости? – предложила Пинъэр. – Никого нет! – заверил ее Баоюй. Юаньян догадалась, что Баоюй слышал весь разговор, и, чтобы скрыть смущение, легла на камень и притворилась спящей. – Камень холодный, – затормошил ее Баоюй. – Иди лучше домой спать! Он тормошил Юаньян до тех пор, пока она не встала. Затем пригласил Пинъэр зайти выпить чаю, а Сижэнь пригласила Юаньян, и они вчетвером отправились во двор Наслаждения пурпуром. Баоюй и в самом деле слышал разговор девушек, и на душе у него было невесело. Он сочувствовал Юаньян и, едва зайдя в дом, сразу прошел во внутренние покои и лег на кровать, предоставив девушек самим себе. Госпожа Син тем временем расспрашивала Фэнцзе об отце Юаньян. Вот что рассказала ей Фэнцзе: – Отца Юаньян зовут Цзинь Цай, они с женой живут в Нанкине, присматривают за нашим домом. Сюда он приезжает редко. Зато Цзинь Вэньсян, старший брат Юаньян, служит у старой госпожи и ведает всякого рода закупками, а жена его – старшая прачка, тоже у старой госпожи. Госпожа Син велела позвать жену Цзинь Вэньсяна и все ей рассказала. Та, разумеется, очень обрадовалась и пошла искать Юаньян, надеясь все быстро уладить. Но совершенно неожиданно Юаньян ее обругала, да еще от Сижэнь и Пинъэр ей досталось. Пристыженная и злая, она возвратилась к госпоже Син и сказала: – Ничего не выйдет! Она еще и обругала меня! А Сижэнь помогла! Такого наговорила, что повторить стыдно! – О Пинъэр она предпочла умолчать, боясь Фэнцзе. – Вы, госпожа, посоветовали бы старшему господину Цзя Шэ купить себе другую наложницу. Эта дрянь не заслуживает такой чести, да и у нас, видно, судьба несчастливая. – А при чем тут Сижэнь? – возмутилась госпожа Син. – И откуда ей это стало известно?.. С ней еще кто-нибудь был? – Барышня Пинъэр, – ответила Ваньян. – Дала бы ей оплеуху! – заметила Фэнцзе. – Только я выйду, она убегает. Вернешься – ее и след простыл! Она тоже на стороне Юаньян? Тоже тебя ругала? – Нет, барышня Пинъэр издали наблюдала, – спохватилась Ваньян, сообразив, что сказала лишнее. – Я даже не знаю, она ли это была, может, мне показалось. – Позовите Пинъэр, скажите, что ее хочет видеть старшая госпожа, – распорядилась Фэнцзе. – Пусть немедля идет! Фэнъэр побежала выполнять приказание, но вскоре вернулась и доложила: – Сейчас у Пинъэр барышня Линь Дайюй, и Пинъэр не может прийти. Барышня Дайюй велела вам передать, что задержит Пинъэр по какому-то делу. Притворившись рассерженной, Фэнцзе нарочито громко спросила: – По делу? Что еще за дело? Госпоже Син ничего не оставалось, как вернуться домой. Вечером она обо всем рассказала мужу. Цзя Шэ подумал немного, распорядился позвать Цзя Ляня и сказал ему. – Вызови из Нанкина Цзинь Цая. Надеюсь, там есть кому присмотреть за домом! – Недавно мы получили из Нанкина письмо и узнали, что у Цзинь Цая астма, – ответил Цзя Лянь. – На всякий случай послали деньги на гроб. Возможно, бедняги уже нет в живых; или же он в тяжелом состоянии. А жена его совершенно глухая. – Все вы мерзавцы! – заорал Цзя Шэ. – Наглецы! Хотел бы я знать, откуда такая осведомленность? Вон отсюда! Перепуганный Цзя Лянь выскочил за дверь, а Цзя Шэ велел позвать Цзинь Вэньсяна. Цзя Лянь стоял в прихожей, не решаясь ни уйти, ни вновь предстать перед отцом. Тем временем пришел Цзинь Вэньсян. Слуги провели его во внутренние покои, и пробыл он там столько времени, сколько необходимо, чтобы четыре-пять раз хорошенько пообедать. Цзя Лянь не посмел его ни о чем расспрашивать и отправился домой, лишь узнав, что Цзя Шэ лег спать. А поздно вечером Фэнцзе рассказала ему о событиях того дня. Юаньян всю ночь не спала. А утром пришел ее брат и попросил у матушки Цзя разрешения взять Юаньян на день домой. Юаньян очень не хотелось идти, но, опасаясь, как бы старая госпожа чего-нибудь не заподозрила, девушка скрепя сердце согласилась. Дома брат передал Юаньян свой разговор с Цзя Шэ и принялся расписывать все преимущества сделанного ей предложения. Ведь это такая честь! Какое высокое положение она займет, если даст согласие! Все станут звать ее тетушкой. Но Юаньян слышать ничего не хотела, молчала, только зубами скрипела. Пришлось Цзинь Вэньсяну снова пойти к Цзя Шэ и рассказать, как обстоит дело. – Передай жене, – едва сдерживая гнев, произнес Цзя Шэ, – чтобы сказала Юаньян следующее: «Испокон веков красавицы любили молодых; ей, вероятно, не нравится, что я стар! Может быть, ей приглянулся Баоюй или Цзя Лянь! Пусть выбросит из головы эту дурь! Никто не посмеет взять ее в наложницы, зная, что она мне отказала. И пусть не надеется, что старая госпожа ее пожалеет и выдаст замуж где-нибудь на стороне. В какую бы семью Юаньян ни попала, от меня ей все равно не уйти! Я отступлюсь лишь в том случае, если она умрет или же даст обет до конца своих дней не выходить замуж! Так что пусть лучше подумает, какие получит выгоды, если примет мое предложение, и соглашается!» Цзинь Вэньсян слушал и поддакивал. – Не вздумай меня обманывать! – предупредил Цзя Шэ. – Завтра же велю жене еще раз поговорить с Юаньян. Будет упорствовать – не ваша вина. Но если не согласится, не сносить вам головы! Цзинь Вэньсян вернулся домой, жене ничего не сказал, позвал Юаньян и слово в слово передал ей свой разговор с Цзя Шэ. Задохнувшись от гнева, Юаньян крикнула: – Даже если бы я согласилась, вам пришлось бы спросить дозволения у старой госпожи. Брат с женой решили, что Юаньян смирилась, и, очень довольная, Ваньян повела Юаньян к матушке Цзя. Там в это время собрались госпожа Ван, тетушка Сюэ, Ли Вань, Фэнцзе, Баочай с сестрами и несколько пожилых женщин-экономок, чтобы поболтать и развлечься. Юаньян вошла, опустилась на колени перед матушкой Цзя и рассказала, о чем говорила с ней госпожа Син, а также брат и его жена. – Я не согласилась стать наложницей старшего господина Цзя Шэ, – промолвила Юаньян, – тогда он заявил, что я либо влюбилась в Баоюя, либо жду, когда меня выдадут замуж на стороне. Он сказал, что даже на небе я от него не скроюсь. Так вот, знайте все, что я клянусь до конца дней своих не выходить замуж не только за Баоюя, но и за Баоцзиня, Баоиня[21], Драгоценного небесного владыку и самого Яшмового владыку. Если даже будет на то ваша воля, почтенная госпожа, я не выполню ее, хоть режьте меня! Я буду служить вам до тех пор, пока вы не уйдете на запад[22]. Но и после этого не стану жить с отцом, матерью или же старшим братом! Я покончу с собой либо постригусь в монахини! Пусть язык у меня отсохнет, если я вру! Призываю в свидетели Солнце и Луну, добрых и злых духов, Небо и Землю! Сказав это, Юаньян выхватила из кармана ножницы, которые принесла с собой, и стала стричь волосы. Служанки бросились отнимать ножницы, но Юаньян уже успела срезать целую прядь. К счастью, это осталось незаметным, потому что волосы были густые. Старая госпожа затряслась от гнева и закричала: – У меня осталась всего одна преданная служанка, а против нее вздумали строить козни! Не помня себя, матушка Цзя ткнула пальцем в сторону госпожи Ван: – Все вы мне лжете! Прикидываетесь, будто относитесь ко мне с уважением, а сами только и ищете случая, как бы надуть! Появится у меня что-нибудь стоящее – начинаете клянчить, отдай да отдай! Так и с Юаньян. Увидели, что я люблю эту девочку, и норовите забрать. Зависть замучила. А я без нее как без рук! Госпожа Ван быстро встала, не смея в ответ слово вымолвить. Тетушка Сюэ не решилась за нее вступиться, чтобы не перечить старой госпоже, а Ли Вань поспешила увести Юаньян. Таньчунь, девушка умная, сразу смекнула, что госпожу Ван несправедливо обидели, но ни тетушка Сюэ, родная сестра госпожи Ван, ни Баочай, ни тем более Ли Вань, Фэнцзе и Баоюй не посмеют вмешиваться. Это могли бы сделать девушки. Но Инчунь чересчур застенчива, Сичунь – слишком молода, поэтому Таньчунь, стоявшая под окном и слышавшая все, о чем говорилось в комнате, вбежала и обратилась к матушке Цзя. – При чем тут госпожа? – крикнула она. – Ведь все это дело рук старшего дяди Цзя Шэ! Откуда было об этом знать тете Ван? Гнев матушки Цзя мгновенно прошел, и она улыбнулась. – Поглупела я на старости лет! – воскликнула она и повернулась к тетушке Сюэ: – Вы уж не смейтесь надо мной! Ваша сестра лучше моей старшей невестки Син! Та только мужа боится, а передо мной делает вид, будто почтительна к старшим. Напрасно я обидела вашу сестру. – Вы просто питаете слабость к своей младшей невестке, – ответила тетушка Сюэ, – жалеете ее. – Никакой слабости я к ней не питаю, – возразила матушка Цзя и обратилась к Баоюю: – Почему ты не вступился за мать, Баоюй, когда я несправедливо ее обидела? – Да разве я мог, защищая матушку, упрекать старшего дядю Цзя Шэ и старшую тетю Син? – возразил Баоюй. – Вот и пришлось матушке всю вину принять на себя. Больше некому. Я мог сделать это вместо нее, но вы не поверили бы мне! – Разумно, – согласилась матушка Цзя. – Встань теперь на колени перед матерью и скажи: «Мама, не обижайся! Бабушка стара стала, прости ее ради меня». Баоюй подбежал к госпоже Ван и опустился на колени. Госпожа Ван подняла его и с улыбкой промолвила: – Ладно, встань! Не надо за бабушку просить прощения! – И Фэнцзе меня не остановила! – продолжала старая госпожа. – Не посмела, – ответила Фэнцзе. – За что же меня упрекать? Матушка Цзя засмеялась, а вслед за ней и все остальные. – Кто же все-таки виноват? – снова спросила матушка Цзя. – Сами подумайте – кто? – промолвила Фэнцзе. – У вас служанки как на подбор, одна лучше другой, вот все и зарятся. Хорошо, что я жена вашего внука! А будь я сама внуком, давно попросила бы отдать Юаньян мне. – Выходит, я виновата? – улыбнулась матушка Цзя. – А кто же еще? – ответила Фэнцзе. – В таком случае бери Юаньян себе, я ее отпускаю, – промолвила матушка Цзя. – Вот если в будущей жизни я стану мужчиной, непременно ее у вас попрошу, – пошутила Фэнцзе. – Возьми тогда ее для Цзя Ляня, посмотрим, осмелится ли после этого твой бессовестный свекор домогаться ее, – сказала матушка Цзя. – Цзя Лянь для нее не годится, – возразила Фэнцзе. – Это только мы с Пинъэр – друзья по несчастью – кое-как управляемся с ним. Слова эти были встречены дружным смехом. – Пожаловала старшая госпожа Син, – доложила девочка-служанка. Госпожа Ван поднялась навстречу жене Цзя Шэ. Если хотите узнать, что произошло дальше, прочтите следующую главу.

Глава сорок седьмая

Глупца, играющего чувствами, беспощадно избивают; жестокий отрок, спасаясь от беды, бежит в далекие края

Итак, услышав, что пожаловала госпожа Син, госпожа Ван поспешила ей навстречу. Госпожа Син, не зная, что матушке Цзя все уже известно, пришла узнать, чем кончились переговоры. Но едва переступила порог, как служанки ей рассказали, что произошло. Госпожа Син хотела вернуться, но было поздно – в доме уже знали о ее приходе. Госпожа Син вошла, справилась о здоровье матушки Цзя, но та в ответ не проронила ни слова. Госпожа Син смутилась. Фэнцзе, сославшись на дела, улизнула. Следом за Юаньян ушли тетушка Сюэ и госпожа Ван, боясь оказаться лишними. Госпожа Син осталась наедине с матушкой Цзя. – Я уже знаю, что твой муж хочет взять в наложницы Юаньян и ты пришла просить за него. Что же, ты, как говорится, «трижды послушная и четырежды добродетельная»! Однако на сей раз перестаралась! В доме полным-полно сыновей и внуков, но ты боишься навлечь на себя гнев мужа! Мало того: он безобразничает, а ты потакаешь! Госпожа Син густо покраснела. – Я пыталась его отговорить, – робко произнесла она, – но он слушать не желает! Вы же знаете, госпожа, его нрав! Что мне оставалось делать! – А если он велит тебе убить человека? – гневно спросила матушка Цзя. – Убьешь? Подумай: жена твоего брата честная, скромная, здоровье у нее слабое, а хлопот полон рот. Ей, как говорится, то и дело приходится хвататься то за грабли, то за метлу. И это при том, что ты ей помогаешь. Нас Юаньян выручает, ведь я нынче делами не занимаюсь. А Юаньян так внимательна, так предана мне! О чем бы я ни попросила, все раздобудет. И за служанками следит, чтобы не ленились. Так неужели я должна теперь все бремя хлопот взвалить на себя? Сама о себе заботиться? Просить то одно, то другое, если понадобится? Никого, кроме Юаньян, у меня не осталось! Она старше других и потому знает, как мне угодить! Никогда ничего не клянчит, ни одежду, ни деньги. За это и снискала себе всеобщее уважение, и господа, и служанки ей доверяют. Эта девочка – мне опора. Да и у других, благодаря ей, убавилось хлопот! Не угодят мне жены моих сыновей и внуков, она все за них сделает, лишь бы я не сердилась. А как умеет поговорить, развеселить меня! Нет, никакая жемчужина мне ее не заменит! Нужна твоему мужу наложница, пусть купит какую хочет. Деньги я дам, восемь тысяч лянов серебра, десять, сколько потребуется! А Юаньян пусть выбросит из головы, если искренне хочет выказать мне сыновнее послушание. Так и передай ему, когда вернешься домой. Матушка Цзя перевела дух и приказала одной из служанок: – Позови тетушку Сюэ и барышень! Жаль, что все разошлись и не слышали нашего разговора! Служанка ушла выполнять приказание, и вскоре снова все собрались. Лишь тетушка Сюэ не пошла, сказав посланной за ней служанке: – Ведь я только оттуда. Зачем снова идти? Передай, что я сплю! – Старая госпожа рассердится, если вы не придете, – промолвила девочка. – Пожалейте хоть нас! Я готова вас отнести на спине, если вам трудно идти! – Ах ты, маленькая плутовка! – рассмеялась тетушка. – Тебе-то чего бояться? Поругают, и все! С этими словами тетушка поднялась и последовала за девочкой. Едва она переступила порог, как матушка Цзя пригласила ее сесть и сказала: – Давайте сыграем в карты! Я знаю, вы, как и я, игрок слабый, поэтому сядем рядом и будем друг друга поддерживать, а то Фэнцзе непременно нас обыграет. – Совершенно с вами согласна, – кивнула головой тетушка Сюэ. – Вы уж, почтенная госпожа, выручайте меня! Сыграем вчетвером или же одни будут играть, а другие помогать нам? – А разве можно не вчетвером? – спросила госпожа Ван. – Один пусть помогает, так веселее, – заметила Фэнцзе. – Позовите Юаньян, – распорядилась матушка Цзя. – Пусть сядет рядом со мной. Тетушка Сюэ плохо видит, а Юаньян будет нам подсказывать ходы. Фэнцзе хихикнула и шепнула Таньчунь: – Вы все грамотные, а гадать не умеете! – При чем тут гадание, – удивилась Таньчунь. – Не гадать надо, а думать, как выиграть у старой госпожи несколько монет! – Я хотела погадать, сколько проиграю! – ответила Фэнцзе. – Где уж мне мечтать о выигрыше! Не успела сесть, как справа и слева от меня устроили засаду. Слова Фэнцзе насмешили матушку Цзя и тетушку Сюэ. Вскоре пришла Юаньян и села возле матушки Цзя, а рядом с ней – Фэнцзе. Расстелили красный ковер, перемешали карты и объявили младшего. Игра началась. Заметив, что после нескольких ходов матушка Цзя почти набрала нужную комбинацию, Юаньян незаметно сделала знак Фэнцзе, как раз был ее ход. Фэнцзе поняла, что матушке Цзя не хватает карты с двумя очками, но сделала вид, будто усиленно думает. – Нужная мне карта у тетушки Сюэ, – с нарочитой неуверенностью произнесла Фэнцзе. – Если не пойти с нее, ничего не получится. – Нужной тебе карты у меня нет, – заявила тетушка Сюэ. – Что ж, проверим, – заметила Фэнцзе. – Проверять будешь потом, а сейчас ходи, – торопила ее тетушка Сюэ, – посмотрим, с какой карты ты пойдешь! Фэнцзе сделала ход, тетушка Сюэ увидела два очка и рассмеялась: – Вот оно что! Теперь, пожалуй, выигрыш достанется почтенной госпоже! – Я неправильно пошла! – как бы спохватившись, воскликнула Фэнцзе. – Поздно! Раньше надо было думать! – промолвила матушка Цзя. – Попробуй только взять карты обратно! – Надо было мне прежде погадать! – сокрушалась Фэнцзе. – Сама виновата, обижаться не на кого. – Так и надо, сама себя высекла! – заметила матушка Цзя. – Думать нужно, а не гадать, – и она обратилась к тетушке Сюэ: – Я совсем не стремилась к выигрышу. Зачем мне эти гроши? Просто везет, и все! – Разумеется, – поддакнула тетушка Сюэ. – Кто посмеет в этом усомниться? Фэнцзе тем временем отсчитывала монеты. Но, услышав слова тетушки Сюэ, быстро нанизала их на веревочку и воскликнула: – Вот и прекрасно! Бабушка играет не ради денег, а ради удачи! А я – наоборот. Поэтому денег отдавать не стану, лучше их спрячу! Матушка Цзя никогда не тасовала карты, это делала вместо нее Юаньян. Вот и сейчас она продолжала беседовать с тетушкой Сюэ. Наконец она заметила, что Юаньян сидит неподвижно, и спросила: – Что ты все время дуешься, даже не хочешь тасовать карты? – Потому что госпожа Фэнцзе не желает отдавать деньги! – улыбнулась в ответ Юаньян. – Пусть не отдает, ей же хуже! – проговорила матушка Цзя и велела девочке-служанке взять у Фэнцзе связку монет. Служанка взяла и положила деньги перед матушкой Цзя. – Отдайте! – взмолилась Фэнцзе. – Фэнцзе и в самом деле мелочна! – заметила тетушка Сюэ. – Шуток не понимает! Тут Фэнцзе встала, дернула тетушку Сюэ за рукав и, указывая пальцем на деревянную шкатулку, куда матушка Цзя имела обыкновение прятать деньги, сказала: – Взгляните, тетушка! Мне не сосчитать денег, которые у меня «вышутили» и спрятали в шкатулку! Видите эту связку монет? И часа не пройдет, как она присоединится к тем, что лежат в бабушкиной шкатулке. Так не проще ли сразу положить деньги в шкатулку? Тогда бабушка успокоится и поспешит отослать меня «по важному делу». Стены, казалось, задрожали от смеха, но тут Пинъэр, как нарочно, принесла Фэнцзе еще связку, на случай, если у нее не хватит. – Не надо! – замахала руками Фэнцзе. – Отдай бабушке! Пусть спрячет в шкатулку. Все меньше хлопот! Матушка Цзя затряслась от хохота и даже рассыпала по столу карты. – Юаньян, дай-ка ей оплеуху! – крикнула старая госпожа. Пинъэр, как ей было приказано, положила деньги перед матушкой Цзя, а сама, засмеявшись, ушла. Во дворе ей встретился Цзя Лянь и спросил: – Старшая госпожа Син у матушки Цзя? Отец велел ее позвать. – Не ходи туда, – сказала Пинъэр. – Старая госпожа рассердилась на госпожу Син, и лишь сейчас госпоже Син удалось немного умерить ее гнев. – Я только спрошу у старой госпожи, поедет ли она четырнадцатого числа к Лай Да и нужен ли ей паланкин, – проговорил Цзя Лянь. – Так мне удастся вызвать матушку и ублажить старую госпожу. Что ты на это скажешь? – Лучше не ходи, – посоветовала Пинъэр. – Старая госпожа так разгневалась, что даже обругала госпожу Ван и своего любимого Баоюя. А уж тебе подавно достанется! – Но страсти как будто бы улеглись, – стоял на своем Цзя Лянь. – С какой же стати она опять будет гневаться? Тем более что я тут вообще ни при чем. Отец велел мне привести матушку и рассердится, если я не выполню его приказа. Подумав, что Цзя Лянь прав, Пинъэр последовала за ним в покои матушки Цзя. Бесшумно ступая, Цзя Лянь приблизился к двери, отодвинул занавеску и заглянул в комнату. Госпожа Син все еще стояла перед матушкой Цзя, не смея пошевельнуться. И это сразу бросилось Цзя Ляню в глаза. Фэнцзе, от которой ничто не могло ускользнуть, заметила Цзя Ляня, сделала ему знак не входить, а на госпожу Син бросила выразительный взгляд. Госпожа Син сразу смекнула, в чем дело, но просто так было неудобно уйти, и она налила матушке Цзя чашку чая. Вдруг матушка Цзя обернулась, а Цзя Лянь не успел вовремя спрятаться. – Кто это сует голову в дверь, как шкодливый мальчишка? – спросила матушка Цзя. – И мне показалось, будто там кто-то есть! – поддакнула Фэнцзе, вставая с места. Но тут Цзя Лянь появился в комнате и, низко кланяясь матушке Цзя, промолвил: – Позвольте узнать, почтенная госпожа, поедете ли вы четырнадцатого числа к Лай Да и нужен ли вам паланкин? – Если ты только за этим пришел, почему прятался? – спросила матушка Цзя. – Снова хитришь! – Я хотел об этом спросить у жены, но увидел, что вы играете в карты, и не посмел мешать, – ответил Цзя Лянь. – Что это тебе приспичило? – недоверчиво спросила матушка Цзя, – Не мог подождать, пока жена вернется домой? Впервые вижу, чтобы ты тайком пробирался ко мне! Уж не шпионить ли ты пришел? Даже перепугал меня, негодяй этакий! Твоя жена еще долго будет играть со мной в карты, так что обратись лучше к жене какого-нибудь Чжаоэра, чем изводить собственную супругу! Все засмеялись. – Не Чжаоэра, а Баоэра! – поправила Юаньян. – Зачем впутывать Чжаоэра? – Ты права! – согласилась матушка Цзя. – Где уж мне запомнить всех этих «носящих на спине» и «носящих на руках»![23] Стоит вспомнить давешнюю историю, как во мне поднимается гнев! Я вошла в эту семью, выйдя замуж за правнука, а сейчас и у меня уже есть женатые внуки! Много пережила я здесь за пятьдесят четыре года, но такого бесстыдства видеть не приходилось! Вон отсюда! Цзя Лянь мгновенно ретировался. – Говорила тебе, не ходи, а ты не послушался, вот и нарвался на неприятность, – сказала Пинъэр. Она стояла под окном и слышала весь разговор. Вскоре после Цзя Ляня вышла госпожа Син. – Весь скандал разыгрался из-за отца! – сказал ей Цзя Лянь. – А виноватыми в конечном счете оказались мы с вами! – Паршивое отродье! – обрушилась на него госпожа Син. – Другой рад был бы умереть за отца, а этому слово сказали, и он уже ропщет! Негодяй! Все эти дни отец места себе не находит от гнева, смотри, как бы тебя не поколотил! – Матушка, отец ждет вас, идите скорее, – перебил ее Цзя Лянь. – Он давно меня за вами послал. Цзя Лянь проводил мать, а сам возвратился к себе. Госпожа Син рассказала Цзя Шэ о своем разговоре с матушкой Цзя. Цзя Шэ сгорал от стыда, но ничего не мог сделать. Он стал избегать встреч с матушкой Цзя, ссылаясь на недомогание, и ежедневно посылал либо госпожу Син, либо Цзя Ляня справиться о ее здоровье. От Юаньян ему пришлось отказаться, и он взял в наложницы семнадцатилетнюю девушку по имени Яньхун, за которую заплатил пятьсот лянов серебра. Но это к нашему повествованию не относится.

После ухода госпожи Син еще долго играли в карты и только к ужину разошлись. Но рассказывать об этом мы не будем. Время летит незаметно. Наступило четырнадцатое число. Еще затемно жена Лай Да явилась во дворец Жунго приглашать гостей. Матушка Цзя была в хорошем настроении. Вместе с тетушкой Сюэ, госпожой Ван, Баоюем и его сестрами она отправилась к Лай Да и провела у него в саду добрую половину дня. Что и говорить, сад Лай Да не шел ни в какое сравнение с садом Роскошных зрелищ, но был достаточно красив и просторен; ручейки, скалы, рощицы, деревья, башни, беседки, террасы – все радовало глаз. В большой гостиной собрались мужчины – Сюэ Пань, Цзя Чжэнь, Цзя Лянь, Цзя Жун и их близкие родственники. Были среди гостей также крупные чиновники и знатные молодые люди. С одним из них, Лю Сянлянем, Сюэ Паню уже приходилось встречаться, и он хорошо его запомнил. Прекрасный актер, Лю Сянлянь великолепно исполнял роли молодых героинь и любовниц, и Сюэ Паню очень хотелось с ним позабавиться. Но все не представлялось подходящего случая. И вот сейчас, снова встретившись с юношей, Сюэ Пань был вне себя от радости. Цзя Чжэнь, да и остальные гости тоже, были поклонниками таланта Лю Сянляня и, выпив немного, упросили его исполнить несколько актов из какой-нибудь пьесы. Затем они сдвинули вместе свои циновки, уселись поудобнее и стали болтать с Лю Сянлянем, шутить и смеяться. Лю Сянлянь происходил из знатной семьи, рано осиротел и не смог окончить учение. Веселый и живой от природы, он обладал благородным характером, был чужд мелочных забот, увлекался играми с копьем, танцами с мечом, вином и картами, игрой на флейте и цитре, проводил ночи с гетерами. Жизнь его полна была удовольствий и развлечений. Многие и не подозревали, что юноша знатного происхождения, считали его простым актером. Лай Шанжун, сын Лай Да, давно сдружился с Лю Сянлянем. Но он знать не знал о тайной слабости Сюэ Паня. А тот ни о чем не мог думать и ждал лишь момента, чтобы удовлетворить свою похоть. Но, как назло, к Лю Сянляню подошел Лай Шанжун и сказал: – Второй господин Баоюй велел передать, что хочет с тобой поговорить. Он давно приметил тебя, но счел неудобным вызывать при гостях. Смотри же, не уходи домой, не предупредив меня. А то господин Баоюй рассердится за то, что я не выполнил его просьбы. Лай Шанжун вышел и велел мальчику-слуге попросить кого-нибудь из служанок потихоньку вызвать Баоюя. Не прошло времени, достаточного для того, чтобы выпить чашку чаю, как Лай Шанжун вернулся с Баоюем. – Дорогой дядюшка, – обратился он к Баоюю, – вот вам Лю Сянлянь, а мне надо к гостям. Баоюй повел Лю Сянляня в кабинет, примыкавший к гостиной, и спросил, не пришлось ли ему в последние дни побывать на могиле Цинь Чжуна. – Как же, был! – произнес в ответ Лю Сянлянь. – Ездил на соколиную охоту в места, что всего в двух ли от его могилы. Лето выдалось нынче дождливое, и я подумал, что могилу может размыть, поехал взглянуть – опасения мои подтвердились. Вернулся домой, раздобыл несколько сот монет, нанял людей, и они привели могилу в порядок. – Теперь все понятно! – сказал Баоюй. – В прошлом месяце в нашем саду расцвели лотосы. Я сорвал десяток штук и велел Бэймину отвезти на могилу, а когда он вернулся, спросил, не размыло ли могилу дождем, на что он ответил: «Не только не размыло, но, кажется, будто ее лишь сейчас насыпали». Я сразу подумал, что это какой-нибудь его друг позаботился. А я словно в клетке. Не волен распоряжаться собой, за каждым моим шагом следят, из дому не дают выйти. Уговаривают, увещевают. Я свободен только в словах, а не в действиях! И деньги у меня есть, но тратить их по своему усмотрению я не могу! – Вам незачем беспокоиться, я сделаю все, что нужно, – пообещал Лю Сянлянь. – Отрадно само по себе то, что вы об этом не забываете. В первый день десятого месяца я собираюсь снова съездить на могилу, уже и деньги приготовил. Я беден, у меня нет сбережений, а заведется несколько монет, сейчас же трачу их на что попало. Вот и решил немного отложить на приведение в порядок могилы. – А я как раз хотел послать за тобой Бэймина, – ответил Баоюй, – чтобы поговорить об этом. Но ты целыми днями бродишь, и неизвестно, где тебя искать. – Не надо меня искать, – сказал Лю Сянлянь. – В подобных делах каждый поступает так, как велит ему долг. Я скоро уеду и вернусь года через три, а то и через пять. – Зачем? – удивился Баоюй. – Хочу осуществить свою заветную мечту. Какую? Об этом вы узнаете, когда я возвращусь из странствий! – усмехнулся в ответ Лю Сянлянь. – А сейчас разрешите попрощаться! – Так скоро? – воскликнул Баоюй. – Побудь до вечера, и вместе отправимся домой. – Мне надо скрыться от вашего двоюродного брата Сюэ Паня, а то как бы не вышел скандал, – ответил Лю Сянлянь. – Пожалуй, ты прав, – согласился Баоюй. – Только скажи мне, когда соберешься уезжать. Непременно! – В глазах Баоюя блеснули слезы. – Разумеется, я приду попрощаться, – пообещал Лю Сянлянь, – но прошу вас никому ни слова о моем отъезде. А теперь идите в гостиную, провожать меня не надо. Лю Сянлянь покинул кабинет и направился к воротам, но тут заметил Сюэ Паня. – Кто посмел отпустить Лю Сянляня? – закричал тот. Лю Сянлянь шагнул к Сюэ Паню, намереваясь ударом кулака свалить его с ног, но тут подумал, что затеять драку, да еще спьяна, значит повредить доброму имени Лай Шанжуна, и сдержался. А Сюэ Пань, увидев Лю Сянляня, обрадовался так, словно нашел драгоценную жемчужину. – Брат мой, ты куда? – он готов был заключить Сянляня в объятия. – Немного прогуляюсь, – ответил тот. – Не уходи, без тебя сразу станет скучно, – с улыбкой произнес Сюэ Пань. – Посиди со мной, чтобы я знал, что ты меня хоть чуточку любишь! Если у тебя есть какое-нибудь срочное дело, поручи его мне, только останься. Ради тебя я готов на все! Хочешь, сделаю тебя чиновником! Хочешь – богачом! Возмущенный до глубины души, Лю Сянлянь решил хорошенько проучить Сюэ Паня, отвел его в укромное место и тихо сказал: – Ты в самом деле хочешь со мной подружиться или притворяешься? Вне себя от радости Сюэ Пань огляделся и промолвил: – Дорогой брат, зачем ты меня об этом спрашиваешь? Сдохнуть мне на этом месте, если я вру! – Ладно, – кивнул Лю Сянлянь, – только здесь неудобно. Давай вернемся, посидим еще немного. Потом я выйду, а ты незаметно последуешь за мной. Отправимся ко мне и всю ночь будем пить вино. У меня, кстати, есть два мальчика. Они еще ни разу не выходили за ворота, принимают гостей только дома. С собой никого не бери, у меня найдется кому прислуживать. – В самом деле? – откликнулся Сюэ Пань. От радости у него хмель наполовину прошел. – Конечно, – улыбнулся в ответ Лю Сянлянь. – Не веришь? Я правду тебе говорю! – Почему же мне не верить? Ведь я не дурак! – возразил Сюэ Пань. – Но как тебя найти, если ты уйдешь первым? – Я живу за северными городскими воротами, – ответил Лю Сянлянь. – Ты можешь до утра не возвращаться домой? – Зачем мне дом, если ты рядом? – воскликнул Сюэ Пань. – В таком случае буду тебя ждать на мосту за воротами, – промолвил Лю Сянлянь. – А пока давай выпьем. Как только я уйду, ты незаметно выйди, чтобы никто не обратил внимания. – Да, да, – поспешил ответить Сюэ Пань. Они вернулись к столу, выпили по кубку вина. Сюэ Пань сгорал от страсти, то и дело поглядывал на Лю Сянляня и все больше распалялся. Он осушал кубок за кубком, наливая то из одного чайника, то из другого, пока окончательно не захмелел. Лю Сянлянь между тем встал из-за стола, выскользнул за дверь и приказал мальчику-слуге: – Иди домой, я прогуляюсь за город и скоро вернусь! Он вскочил на коня и ускакал. Миновав северные ворота, Лю Сянлянь остановился на мосту и стал дожидаться Сюэ Паня. Прошло довольно много времени, прежде чем он его увидал. Сюэ Пань мчался во весь опор, вытаращив глаза и разинув рот. Он то озирался, то всматривался в даль и промчался мимо Лю Сянляня, даже не заметив его. Смеясь и досадуя, Лю Сянлянь поехал следом за ним. Сюэ Пань, увидев, что вокруг ни души, решил ехать обратно, повернул коня и тут столкнулся лицом к лицу с Лю Сянлянем. – Я знал, что ты сдержишь слово! – вскричал он, захлебываясь от восторга. – Едем скорее! – заторопил его Лю Сянлянь. – Быть может, кто-то заметил, что мы ушли, и преследует нас. Лю Сянлянь подстегнул коня и поскакал вперед. Сюэ Пань не отставал ни на шаг. У пруда, заросшего густым камышом, Лю Сянлянь спешился, привязал коня к дереву и обратился к Сюэ Паню с такими словами: – Слезай! Давай поклянемся друг другу сохранить в тайне то, что произойдет между нами. И пусть постигнет кара того, кто эту клятву нарушит. – Что же, вполне разумно, – согласился Сюэ Пань. Он тоже спешился, привязал коня и, опустившись на колени, громко произнес: – Если я когда-нибудь нарушу клятву, пусть Небо и Земля меня покарают!.. И тут Сюэ Паню почудилось, будто совсем рядом загремел барабан, а на голову обрушился удар тяжелого молота. На какой-то миг Сюэ Пань потерял сознание, перед глазами поплыли красные круги, и он рухнул наземь. Тогда Лю Сянлянь наклонился и стал хлестать его по лицу. И вскоре, все в синяках и кровоподтеках, оно стало походить на лоток с фруктами. Сюэ Пань попробовал встать, но Лю Сянлянь пнул его сапогом, и тот снова растянулся на земле. – Ведь ты же сам согласился! – пробормотал Сюэ Пань. – Не хотел – так и сказал бы! А то заманил меня сюда да еще бьешь. – И Сюэ Пань стал всячески поносить юношу. – Эх ты, слепец! – вскричал Лю Сянлянь. – Да знаешь ли ты, кто я такой, твой старший господин Лю? Вместо того чтобы прощения просить, еще ругаться вздумал! Убивать я тебя не стану, а проучить – проучу! Он схватил плетку и принялся стегать Сюэ Паня по спине. После тридцати, а может быть, сорока ударов хмель с Сюэ Паня как рукой сняло и он завизжал от боли. – Только это ты и можешь! – холодно усмехнувшись, бросил Лю Сянлянь. – А я думал, ты смелый и не боишься побоев! Он схватил Сюэ Паня за ногу, оттащил в сторону и швырнул в заросли камыша. – Теперь понял, кто я? – спросил он, вываляв Сюэ Паня в грязи. Сюэ Пань не двигался, только стонал. Лю Сянлянь бросил плеть и ткнул его несколько раз кулаком. – Ребра переломаешь! – катаясь по земле, вопил Сюэ Пань. – Теперь я вижу, ты человек честный, меня просто ввели в заблуждение. – Не лги! Сам хорош! – промолвил Лю Сянлянь. – Да я ничего плохого не говорю! – выкрикнул Сюэ Пань. – Я лишь сказал, что ошибался и что ты честный человек! – А повежливее не можешь, тогда я, может быть, пощажу тебя… – Дорогой брат… – заныл Сюэ Пань. Лю Сянлянь еще раз ткнул его кулаком в бок, потом еще и еще. – Дорогой старший брат… Снова удар. – Дорогой, почтенный господин! – завопил Сюэ Пань. – Простите меня, неразумного! Отныне я буду вас уважать и бояться! – Выпей воды из болота! – приказал Лю Сянлянь. – Вода очень грязная, не могу! – взмолился Сюэ Пань. Лю Сянлянь снова занес кулак. – Выпью! Выпью! Сюэ Пань наклонился, сделал глоток, но его тут же вырвало. – Подлая тварь! Пей, не то хуже будет! – Простите меня! – молвил Сюэ Пань, низко кланяясь. – Это зачтется вам после смерти! Не могу я пить эту грязь, хоть убейте! – Задохнешься от своей вони! – плюнул в сердцах Лю Сянлянь, вскочил на коня и умчался. Сюэ Пань проклинал себя за свою опрометчивость! Как жестоко он ошибся! Попробовал встать, но все тело нестерпимо ныло. Тем временем гости хватились Сюэ Паня и Лю Сянляня. Кто-то сказал, что они поскакали к северным городским воротам. Слуга Сюэ Паня не мог сказать ничего вразумительного. Он до смерти боялся своего господина, а поскольку тот приказал ему оставаться на месте, не посмел сделать и шагу. Тогда Цзя Чжэнь велел Цзя Жуну взять нескольких слуг и отправиться на поиски к северным воротам. В двух ли от моста Цзя Жун заметил привязанную к дереву лошадь Сюэ Паня. – Все в порядке! – воскликнул он. – Нашелся конь, найдется и хозяин! И в самом деле, в этот момент из камышей донесся стон. Все бросились туда и увидели Сюэ Паня, словно свинья, валявшегося в грязи. Одежда на нем висела клочьями, лицо вспухло – его невозможно было узнать. Цзя Жун сразу смекнул, в чем дело, спешился и приказал слугам поднять Сюэ Паня. – Дядюшка Сюэ! – воскликнул он. – Вы всегда были опрометчивы. Ведь я вас предупреждал. Вот и угодили в болото! Не иначе как вы приглянулись господину Лун-вану[24], он обещал сделать вас своим зятем, а вместо этого посадил на рога! Сюэ Пань готов был от стыда провалиться сквозь землю. Не то что сесть на коня, он от боли подняться не мог. Цзя Жун приказал одному из слуг сбегать на городскую заставу за паланкином, после чего все вместе отправились в город. Цзя Жун хотел вернуться к Лай Да и продолжить веселье, но Сюэ Пань умолял отвезти его домой и никому не рассказывать о случившемся. Цзя Жун обещал, отвез Сюэ Паня домой, а сам отправился снова к Лай Да и обо всем рассказал Цзя Чжэню. Цзя Чжэнь сразу понял, что это Лю Сянлянь побил Сюэ Паня, и с улыбкой сказал: – Так ему и надо! Вечером, после ухода гостей, Цзя Чжэнь отправился к Сюэ Паню справиться о самочувствии. Но Сюэ Пань отказался его принять, сославшись на нездоровье.

Вернувшись из гостей, тетушка Сюэ и Баочай застали Сянлин в слезах. Расспросив ее, что да как, они поспешили в спальню Сюэ Паня. Он был избит так, что живого места не осталось, только кости, к счастью, уцелели. Тетушке Сюэ жаль было сына, но она отругала его, а затем стала вовсю поносить Лю Сянляня. Она хотела рассказать обо всем госпоже Ван и послать людей на поиски Лю Сянляня, но Баочай стала ее отговаривать. – Не стоит, мама, – сказала она. – Обычная история. Напились и поскандалили. Кто больше захмелел, тому больше досталось. О нас и так идет молва, будто мы попираем законы Неба и Земли, а все потому, что вы попустительствуете брату, жалеете его. Уж если хотите дать выход своему гневу, подождите, пока брат поправится и сможет выходить из дому. Тогда господин Цзя Чжэнь и Цзя Лянь устроят угощение, пригласят обидчика и при всех заставят его кланяться и просить прощения. Если же сейчас поднимете шум, все скажут, что это вы из любви к сыну потворствуете всем его безобразиям. Ведь брат пострадал случайно! Так неужели вы хотите из-за этого поднять всех родственников на ноги и, пользуясь их влиянием, преследовать простого человека? – Дитя мое, ты, как всегда, права! – воскликнула растроганная тетушка Сюэ. – А я от гнева совершенно обезумела. – Вот и хорошо, что вы со мной согласны, мама, – сказала Баочай. – Брат вас не слушается, совсем от рук отбился и с каждым днем становится все хуже. И поделом ему! Хорошо бы кто-нибудь еще разок его так проучил! Сюэ Пань ругался, грозился разрушить дом своего обидчика, убить его, подать на него в суд. Наконец тетушка Сюэ не выдержала. – Не слушайте его! – крикнула она слугам. – Лю Сянлянь был пьян, ничего не соображал, а сейчас раскаивается, даже сбежал от страха! Услышав слова матери, Сюэ Пань… Если хотите узнать, что сделал Сюэ Пань, прочтите следующую главу.

Глава сорок восьмая

Злоупотребляющий чувствами юноша ошибается в своих чувствах и уезжает в дальние края; преклоняющаяся перед изящным девушка настойчиво стремится к изящному и учится сочинять стихи

Итак, гнев Сюэ Паня после слов матери немного поостыл. Через несколько дней боль прошла, но синяки и кровоподтеки остались, поэтому Сюэ Пань вынужден был притворяться больным, чтобы избежать встреч с родственниками и друзьями. Не успели оглянуться, как наступил десятый месяц. Некоторые приказчики Сюэ Паня уже подвели счета и собирались на Новый год домой. Пришлось Сюэ Паню устроить им проводы с угощением. Среди приказчиков был некий Чжан Дэхуэй. С самого детства он служил в закладной лавке Сюэ Паня и сумел сколотить состояние в две-три тысячи лянов серебра. Он просил отпустить его домой до будущей весны. – В нынешнем году не хватает благовоний и бумажных денег для совершения жертвоприношений, – сказал он Сюэ Паню, – поэтому в будущем году они могут подорожать. Я пришлю сыновей присматривать за лавкой, а сам вернусь к празднику начала лета. По дороге закуплю бумажных денег и благовонных вееров, чтобы здесь продать. Уверен, что, несмотря на высокие пошлины и прочие расходы, прибыль получим хорошую. Сюэ Пань внимательно слушал Чжан Дэхуэя, а сам думал: «После того, что случилось, мне стыдно смотреть людям в глаза. Хорошо бы скрыться хоть на полгода, но как это сделать? Нельзя же все время притворяться больным! Я хоть и взрослый, а ничему не научился, ни в гражданском ведомстве, ни в военном служить не могу. Считается, будто я занимаюсь торговлей, но ни весов, ни счетов я никогда в руках не держал, не бывал в дальних краях, тамошних нравов не знаю, даже не представляю, какие страны с нами соседствуют, а какие находятся далеко. Хорошо бы деньжат раздобыть да и отправиться на годик странствовать с Чжан Дэхуэем. Удастся что-нибудь заработать – хорошо, не удастся – тоже не беда: только бы от стыда укрыться! Да и вообще неплохо попутешествовать!» Обмозговав все, Сюэ Пань сразу после ухода гостей потолковал с Чжан Дэхуэем и велел ему задержаться на день-другой, чтобы вместе отправиться в путь. Вечером о своем разговоре с приказчиком Сюэ Пань рассказал матери. Тетушка Сюэ и обрадовалась, и встревожилась. Ее мало беспокоило, что сын может растратить деньги, хуже, если он снова что-нибудь натворит. – Когда ты рядом, мне спокойнее, – говорила она. – Зачем тебе заниматься торговлей? Ведь прибыль нам не нужна. Но Сюэ Пань был упрям и стоял на своем. – Мама, – сказал он, – ты вечно твердишь, что я ничего не смыслю в делах, этого не умею, того не знаю, никаких наук не постиг. Вот я и решил взяться за ум, остепениться. Научусь вести торговлю и буду уважаемым человеком. А ты хочешь держать меня взаперти, словно девчонку! Так я никогда не стану самостоятельным! Чжан Дэхуэя мы знаем. Он – человек опытный, всегда поможет советом, наставит на правильный путь. Он знает, что почем, какой товар ходовой, а какой – нет. Разве плохо у него поучиться?! А ты не хочешь меня отпускать… Ладно, хватит разговоров! Дня через два уеду, и все! А в будущем году вернусь разбогатевшим, тогда узнаете, на что я способен! Сюэ Пань сердито замолчал и пошел спать. А тетушка Сюэ стала держать совет с Баочай. – Это хорошо, что брат всерьез решил заняться делом, – сказала Баочай. – Одно меня тревожит: как бы вдали от дома в нем снова не взыграла пагубная страсть. Но убиваться из-за этого не стоит. Исправится он – прекрасно, не исправится – ничего не поделаешь. На все воля Неба! Ведь он совсем не знает жизни, хотя и взрослый, и если держать его взаперти, что будет с ним дальше? Дайте ему для начала тысячу лянов серебра, и пусть попытает счастья. Приказчик ему поможет, обманывать, я думаю, не станет. А главное – рядом не будет собутыльников и прихлебателей, которые заискивают перед ним. Заработает – будет сыт, не заработает – поголодает, помочь там некому. Трудности и лишения пойдут ему только на пользу! – Ты права, – согласилась наконец тетушка Сюэ. – Пусть учится жить, на это денег не жалко. На том разговор и кончился. Ночью не случилось ничего примечательного, о чем стоило бы рассказывать. На следующий день тетушка Сюэ велела сыну приготовить угощение и пригласить Чжан Дэхуэя. Она наказала приказчику хорошенько присматривать за сыном, и Чжан Дэхуэй обещал все в точности выполнить. Он поблагодарил за угощение и, прощаясь, сказал Сюэ Паню, к его великой радости: – Четырнадцатое число – счастливый день для отъезда. Приготовьте все необходимое, наймите мулов, с самого утра двинемся в путь. Тетушка Сюэ, Баочай, Сянлин и две старые мамки несколько дней хлопотали, снаряжая Сюэ Паня в дорогу. Сопровождать его приказано было мужу кормилицы, двум старым преданным слугам и двум мальчикам, находившимся в услужении у Сюэ Паня. Таким образом, набралось всего шесть человек. Наняли четырех мулов и три повозки для багажа. Для Сюэ Паня приготовили вороного иноходца и еще запасную лошадь. Пока шли приготовления, тетушка Сюэ, Баочай и остальные родственники целыми днями напутствовали Сюэ Паня. Но об этом мы рассказывать не будем. Тринадцатого числа Сюэ Пань попрощался со своим дядей по материнской линии, а также с родственниками из семьи Цзя. Тетушка Сюэ привезла в столицу пятерых слуг, трех старых мамок и девочку-служанку. После отъезда Сюэ Паня из мужчин в доме осталось всего двое слуг. Им было не уследить за всем домом, поэтому тетушка Сюэ распорядилась снять занавески и пологи в кабинете Сюэ Паня, вынести оттуда все украшения и спрятать. Жен двух слуг, которые уехали с Сюэ Панем, она попросила временно перейти к ней. Затем приказала Сянлин: – Хорошенько прибери комнату молодого господина и запри на замок! Спать будешь у меня! – Мама, ведь у вас есть другие служанки, – заметила Баочай. – Разрешите Сянлин жить у меня. В саду у нас малолюдно, ночи – длинные, и, чтобы скоротать время, я вечерами занимаюсь рукоделием. Пусть у меня будет компаньонка. – Я не подумала об этом! – воскликнула тетушка Сюэ. – Надо было сразу отправить ее к тебе! Несколько дней назад я сказала твоему брату, что нужно купить для тебя еще одну служанку, Вэньсин еще слишком мала, а Инъэр не может со всем управиться. – Купить можно, дело не в деньгах, но будет ли от нее польза? – возразила Баочай. – Не оказалась бы она балованной. Сначала надо разузнать, что за девушка, а уж затем покупать. Она приказала Сянлин собрать постель и все украшения, одной из старых мамок – отнести все это во двор Душистых трав, после чего вместе с Сянлин отправилась в сад Роскошных зрелищ. – Я давно собиралась попросить госпожу, чтобы разрешила мне жить у вас, когда уедет ваш брат, – сказала дорогой Сянлин. – Но боялась, как бы госпожа не подумала, будто я хочу развлекаться в саду. Ведь госпожа очень мнительна. Но, к моей великой радости, барышня, вы сами поговорили с ней! – Я знала, что ты давно мечтаешь пожить в саду, – с улыбкой произнесла Баочай, – вот только не представлялось возможности. Ты каждый день туда приходила, но всегда торопилась. А это неинтересно! Теперь пользуйся случаем и живи здесь хоть целый год! Да и мне веселее будет! – Дорогая барышня! – попросила Сянлин. – Научите меня сочинять стихи! – А ты, как говорится, «захватив Лу, заришься на Шу»! – рассмеялась в ответ Баочай. – Повремени немного. Первым делом ты должна справиться о здоровье старой госпожи и остальных господ. Только смотри не говори никому, что переехала в сад! А спросят, скажи, что ты временно моя гостья. Когда вернешься, сходи к барышням! Сянлин уже собралась идти, как вдруг появилась Пинъэр. Сянлин поспешила ей поклониться и справилась о здоровье. Пинъэр улыбнулась и в свою очередь справилась о здоровье Сянлин. – У меня появилась новая компаньонка, и я хотела сообщить об этом твоей госпоже, – сказала Баочай, обращаясь к Пинъэр. – Да что вы говорите, барышня? – воскликнула Пинъэр. – Право, я даже не знаю, что и сказать. – Порядок есть порядок, – промолвила Баочай. – Недаром говорится: «В каждой гостинице – свой хозяин, в каждом храме – свой настоятель». Дело это, разумеется, маловажное, но все же лучше предупредить, пусть ночные сторожа в саду знают, что здесь поселился еще один человек, и будут внимательны, запирая ворота. Скажи об этом своей госпоже, когда вернешься домой, тогда я не буду посылать к ней служанок. – Ведь ты пришла сюда только сейчас, – заметила Пинъэр, обращаясь к Сянлин. – И, согласно порядку, должна пойти поклониться своим новым соседям! За Сянлин ответила Баочай: – Я только что приказала ей это сделать. – К нам пока не ходи, – повернувшись к Сянлин, предупредила Пинъэр. – Второй господин Цзя Лянь болен. Сянлин почтительно поддакнула и отправилась к матушке Цзя. Только Сянлин ушла, Пинъэр с опаской обратилась к Баочай. – Слышали новость, барышня? – Ничего не слышала, – ответила Баочай. – Несколько дней собирала брата в дорогу и ни с кем не встречалась, даже барышень целых два дня не видела. – Старший господин Цзя Шэ так избил второго господина Цзя Ляня, что тот шевельнуться не может! Неужто не слыхали? – удивилась Пинъэр. – Кое-что слышала, но, признаться, не поверила, – ответила Баочай. – Хотела поговорить с твоей госпожой, но неожиданно повстречала тебя. За что же господин Цзя Шэ так избил господина Цзя Ляня? – Все из-за этого Цзя Юйцуня! – сердито промолвила Пинъэр. – И откуда только его принесло? Паршивое отродье! Жаль, что он до сих пор не подох с голоду! Десяти лет не прошло, как он явился в наш дом, а сколько из-за него всяких бед!.. Нынешней весной старший господин где-то увидел старинные веера, и, когда возвратился домой, его собственная коллекция вееров показалась ему никуда не годной; он велел во что бы то ни стало раздобыть те веера, что видел. Однако их владелец, по прозвищу Каменный Дурак, сказал, что веера ни за какие деньги не продаст, хотя их в доме у него по крайней мере двадцать штук, а сам он чуть ли с голоду не умирает. Чего только не сделал господин Цзя Лянь, чтобы разыскать владельца этих вееров! Ну, познакомились они. Вскоре господин Цзя Лянь был приглашен к нему в гости, и хозяин показал ему веера. Но словам господина Цзя Ляня, такие веера встречаются очень редко, все они сделаны из бамбука сянфэй или из оленьего бамбука, и на каждом древняя надпись. Услышал это старший господин и приказал второму господину Цзя Ляню за любую цену купить эти веера. Но Каменный Дурак уперся и ни в какую. «Пусть, – говорит, – я с голоду умру, а ни одного веера не продам, даже за тысячу лянов». Старший господин очень разгневался на господина Цзя Ляня за то, что не умеет совершать торговые сделки. Уже и серебро разменяли, предложили Каменному Дураку пятьсот лянов, а тот: «Не продам и все. Хотите заполучить веера, прежде возьмите мою жизнь!» Ну что тут поделаешь? И вдруг подвернулся этот бессовестный Цзя Юйцунь! Услышал, что старший господин хочет приобрести веера, ложно обвинил Каменного Дурака в том, будто тот не уплатил в казну каких-то денег, распорядился доставить его в ямынь и присудил: «Продать все имущество для уплаты долгов!» А веера описал и прислал по казенной цене господину Цзя Шэ. Не знаю, жив ли сейчас Каменный Дурак, но только старший господин вызвал к себе второго господина Цзя Ляня и говорит ему: «Ты вот не смог достать веера, а другие смогли!» Второй господин дерзнул возразить: «Не дело это – ради каких-то вееров разорять человека!» Старший господин еще больше рассердился, стал к нему придираться, то за одно, то за другое, и в конце концов поколотил. И даже не положил на скамью – не по спине бил, а по чем попало, по голове, по рукам, лицо ему разбил. У вашей матушки, говорят, есть какое-то снадобье от ушибов, попросите немного, барышня, если можно! Баочай тотчас велела Инъэр принести две пилюли, после чего обратилась к Пинъэр: – В таком случае передай от меня поклон своей госпоже, а сама я к ней не пойду. – Хорошо! – ответила Пинъэр и удалилась. Сянлин тем временем успела проведать матушку Цзя и остальных. А после ужина к матушке Цзя отправилась Баочай, и Сянлин сразу побежала в павильон реки Сяосян к Дайюй, которая уже почти выздоровела. Трудно описать, как обрадовалась Дайюй, узнав, что Сянлин теперь будет жить в саду Роскошных зрелищ. – Пока у меня есть время, – сказала Сянлин, – я была бы счастлива, барышня, если бы вы научили меня сочинять стихи! – Тогда кланяйся мне как учителю, – со смехом отвечала Дайюй. – Я сама не очень-то разбираюсь в поэзии, но могу тебя кое-чему научить. – Если это правда, я готова кланяться и всячески вас почитать, – с улыбкой сказала Сянлин. – Только прошу вас не считать меня слишком назойливой ученицей! – В чем сложности стихосложения? – принялась объяснять Дайюй. – Каждый стих состоит из введения, толкования, изложения и заключения. Толкование и изложение ставятся в середине стиха и представляют две парные надписи. Слова ровного тона противопоставляются словам нисходяще-восходящего тона, пустые слова – значимым, и наоборот. Если же удается сочинить оригинальную строку, то слова под разными тонами, а также пустые и значимые слова можно и не противопоставлять. – Вот, оказывается, почему в древних стихах не всегда найдешь противопоставления! – воскликнула Сянлин. – Теперь мне понятно выражение «Об единице, тройке и пятерке не рассуждают, а двойку, тройку и шестерку – ясно различают»! В поэзии древних иногда можно найти подтверждение этому правилу, иногда же двойки, четверки и шестерки не согласуются, и тогда возникает сомнение. Но сейчас, с вашей помощью, я поняла, что это правило особого значения не имеет, важно лишь, чтобы в стихах были новые, оригинальные мысли. – Совершенно верно, – подтвердила Дайюй. – Главное – содержание, а не форма. Если мысль, заложенная в стихах, глубока, незачем украшать ее и расцвечивать. Недаром говорят: «Форма не должна затмевать содержание!» – Мне очень нравятся строки из стихов Лу Фанвэна[25], – промолвила Сянлин. —

Когда тяжелый полог не задернут, — Так долго аромат не исчезает!

А в углубленье тушечницы древней Так много собралось-сгустилось туши!

Очень точно! И очень красиво! – Такие стихи не стоит читать, – заметила Дайюй. – Уж очень они примитивны. Ты мало читала, вот и понравились. Если хочешь всерьез заняться поэзией, я дам тебе «Собрание стихотворений Ван Моцзе»[26]. Сначала прочтешь сто пятисловных уставных стихов его самого, затем – сто двадцать семисловных уставных стихов Ду Фу и, наконец, сто или двести четверостиший Ли Цинляня. Тогда поймешь основные принципы стихосложения, а затем примешься за стихи Тао Юаньмина, Ин Яня, Лю Чжэна, Се Линъюня, Юань Цзи, Юй Синя и Бао Чжао[27]. Ты у нас умница, не пройдет и года, как сможешь сама сочинять стихи! – Дорогая барышня, дайте мне эти книги прямо сейчас, – попросила Сянлин, – чтобы вечером я могла почитать! Дайюй согласилась и приказала Цзыцзюань принести книгу уставных пятисловных стихов Ван Вэя. – Читай только те, что подчеркнуты красной тушью, – предупредила она, отдавая книгу Сянлин, – это я их отметила. Чего не поймешь, спроси у своей барышни, а не хочешь – я сама тебе все объясню, когда встретимся снова. Сянлин возвратилась во двор Душистых трав, села поближе к лампе и, забыв обо всем на свете, принялась читать стихотворение за стихотворением. Баочай несколько раз ей напоминала, что пора спать, но Сянлин лишь отмахивалась. И вот как-то утром, только Дайюй закончила свой туалет, в комнату вошла сияющая Сянлин, протянула взятую в прошлый раз книгу и попросила стихи Ду Фу. – А сколько стихов ты выучила наизусть? – с улыбкой осведомилась Дайюй. – Те, что были подчеркнуты красным, – ответила Сянлин. – И все поняла? – Как будто поняла, только не знаю, правильно ли. Хотите, расскажу? – Охотно выслушаю тебя, – сказала Дайюй. – Сначала надо обсудить неясные места, а уж потом идти дальше. – Главное достоинство этих стихов, – неуверенно начала Сянлин, – по-моему, заключается в том, что они полны глубокого смысла и повествуют о том, что есть на самом деле, хотя поначалу кажутся надуманными. – В какой-то степени ты права, – согласилась Дайюй. – Только мне непонятно, из чего ты сделала такой вывод. Сянлин с улыбкой ответила: – В стихотворении «На границе» есть такие строки:

Над великой пустыней Расстелился дымок сиротливый.

А за длинной рекою Заходящего солнца шар.

Солнце, разумеется, круглое, как шар. Но может ли дымок сиротливо стелиться? Слово «сиротливый», пожалуй, не к месту, а слово «шар» чересчур примитивно. Я закрыла книгу и постаралась представить себе эту картину. Попробовала заменить слова «шар» и «сиротливый» – не получились. Есть еще там такая строфа:

В час заката белы И озера, и реки.

В час прилива темны Небеса и земля.

Сначала мне показалось, что слово «белы» лишено здесь всякого смысла, точно так же, как слово «темны». Но, вдумавшись, я поняла, что именно эти слова необходимы для полноты картины. Когда же читаешь вслух, кажется, будто жуешь огромную маслину и никак не разжуешь. Или вот еще строки:

У переправы солнце вечернее светит. А над селеньем дымок одинокий вьется.

Как удачно употребил здесь поэт слова «вечернее» и «вьется»! Помню, несколько лет назад по пути в столицу наша лодка пристала к берегу. Это было вечером; на пустынном берегу высилось несколько молчаливых деревьев, а где-то вдали к облакам подымался одинокий сизо-голубой дымок, – видимо, там готовили ужин. И вот вчера, когда я прочла это стихотворение, мне почудилось, будто я вновь попала в те места! Тем временем пришли Баоюй и Таньчунь, сели и стали с интересом слушать Сянлин. – По-моему, тебе больше незачем читать стихи, – с улыбкой заметил наконец Баоюй. – Ты и так близка к истине и, судя по твоим словам, уже постигла «три неясности»[28]. – Ты считаешь строку «дымок одинокий вьется» великолепной, – сказала на это Дайюй, – но ведь она не что иное, как подражание более древним поэтам. Сейчас я тебе прочту строки, перед которыми эта строка бледнеет. И она процитировала Тао Юаньмина:

Во мгле и тумане — деревня как будто вдали. Тихо струится над каждой крышей дымок.

– «Струится» вместо «вьется». Великолепно! – в восторге вскричала Сянлин. – Теперь ты поняла все, – засмеялся Баоюй. – Излишние объяснения могут только навредить. А сейчас попробуй сама что-нибудь сочинить, уверен, получится прекрасно! – Ты должна вступить в наше поэтическое общество! – с улыбкой сказала Таньчунь. – Завтра же пришлю тебе приглашение. – Не надо насмехаться надо мной, барышня! – с обидой произнесла Сянлин. – Я ведь хочу научиться сочинять стихи просто так, забавы ради. – Все сочиняют забавы ради, – засмеялись в ответ Дайюй и Таньчунь. – Неужели ты полагаешь, что мы собираемся стать поэтами? Да нас засмеют, если кто-нибудь за стенами этого сада узнает, что мы сочиняем стихи! – Нечего так уж скромничать! – с улыбкой произнес Баоюй. – Знатоки поэзии, услыхав, что мы создали поэтическое общество, попросили меня показать несколько стихотворений. И, когда прочли, не могли скрыть своего восхищения. Думаю, оно было искренним, иначе чего ради они стали бы переписывать для себя? – Правда? – воскликнули в один голос Дайюй и Таньчунь. – Врет только попугай! – ответил Баоюй. – Вечно ты что-нибудь натворишь! – встревожились девушки. – Пусть стихи хороши, все равно не следовало показывать их чужим! – А что тут особенного? – спросил Баоюй. – В древности женщины тоже сочиняли стихи, и сегодня мы их можем прочесть. Значит, они выходили за пределы женских покоев! Неожиданно появилась Жухуа и сказала, что барышня Сичунь приглашает к себе господина Баоюя. Баоюй тотчас встал и вышел. Сянлин между тем снова попросила дать ей прочесть стихи Ду Фу. – И тему мне дайте, – сказала она. – Попробую что-нибудь сочинить и покажу вам. – Вчера луна была до того прекрасна, что мне захотелось ее воспеть в стихах, но, увы, не удалось, – сказала Дайюй. – Вот ты и попробуй сочинить стихи о луне. Слова на рифму четырнадцатую можешь употреблять по своему усмотрению. Сянлин обрадовалась и с книжкой в руках побежала домой. Прочла два стихотворения и стала сочинять сама. Она не хотела ни ужинать, ни пить чай, и Баочай, глядя на нее, сказала: – И зачем только ты себе ищешь хлопоты? Наверняка Чернобровка тебя подбивает! Ну погоди, задам я ей! Ты и без того умом не блещешь, а увлечешься стихами – совсем рехнешься. – Дорогая барышня! Не мешайте мне! – попросила Сянлин. Через некоторое время стихотворение было готово, и девочка дала его посмотреть Баочай. – Никуда не годится! – сказала Баочай. – Впрочем, стыдиться нечего. Покажи Дайюй. Интересно, что она скажет! Дайюй прочла:

Коричник на луне среди небес Пленяет ночь холодной красотой, Лучи засеребрились в чистых высях, Но недвижим теней настил густой. Луна несет поэту озаренье, Веселый дума обретет настрой, А путник, что вдали объят печалью, Все ж восхитится в этот час луной. Поодаль от дворца из малахита Есть зеркало – прозрачнейший нефрит, За шторою жемчужной ледяная Тарелка в высоте небес висит… И нет нужды, чтоб ночью этой дивной Светильник серебром меня облил, — Зачем он, если яркость и сиянье Я вижу даже в росписи перил!

– По смыслу неплохо, только стиль недостаточно изящный, – покачала головой Дайюй. – Ты мало читала и чувствуешь себя неуверенно, не хватает свободы. Почитай еще, а это стихотворение забудь и сочини новое, только пиши посмелее! Сянлин вышла, низко опустив голову, села у пруда на камень и принялась задумчиво чертить палочкой по земле, к удивлению проходивших мимо. Ли Вань, Баочай, Таньчунь и Баоюй издали наблюдали за ней и посмеивались. Вдруг Сянлин сдвинула брови, на губах заиграла улыбка. – Умом тронулась! – промолвила Баочай. – Всю ночь что-то бормотала и уснула только к утру. А едва рассвело, вскочила с постели, наскоро умылась, причесалась и побежала искать Чернобровку! Потом вернулась и весь день ходила словно потерянная, написала стихотворение, но неудачно. Уверена, она и сейчас сочиняет. – Поистине эта девушка «самая удивительная среди духов и самая выдающаяся среди людей»! – воскликнул Баоюй. – Создавая человека, Небо не зря наделяет его талантом. Ведь мы сами не раз сокрушались: как жаль, что эта девушка столь низкого происхождения! Никто себе и представить не мог, что наступит такой день, как сегодня! Что говорить? Небо и Земля справедливы! – Тебе бы ее усердие! – насмешливо воскликнула Баочай. – С таким усердием в любом деле добьешься успеха! Баоюй ничего не ответил. В это время Сянлин, радостная, подошла к Дайюй. – Давайте посмотрим, что будет дальше! – предложила Таньчунь. Они отправились в павильон Реки Сяосян и увидели, что Дайюй обсуждает с Сянлин написанное ею стихотворение. На вопрос, нравится ли ей, Дайюй ответила: – Признаться, не очень, хотя Сянлин основательно потрудилась. Стихотворение надуманное, все в нем натянуто, неестественно. Пусть еще сочинит. С этими словами Дайюй протянула листок с такими стихами:

Не серебро и не вода… Но чье В окне холодном яркое сиянье? Когда получше взглянешь, – в пустоте Узришь тарелки круглой очертанья. И кажется, что бледной мэйхуа Душистый аромат к луне стремится, На длинных-длинных ивовых ветвях Росе пора настала испариться. Похоже, у дверей ступеней ряд Как будто пудрой чуть позолотило, И легкий иней тонкой пеленой Нефритовые застелил перила. Сон оборвался в западном дворце, Следов людей искать – не доискаться, И хочется за пологом узреть, Как будет к западу луна склоняться…

– А луны-то и нет! – с улыбкой заметила Баочай. – На худой конец можно было использовать слова «сияние», «свет»! Впрочем, если вчитаться, в каждой строке угадывается лунный свет!.. Ладно, стихи – плод легкомыслия; попробуй еще сочинить, уверена, у тебя будет все лучше и лучше. Самой Сянлин стихотворение ее казалось просто великолепным, и она, разумеется, огорчилась. Однако сдаваться ей не хотелось, и она решила попробовать сочинить еще. Не обращая внимания на девушек, которые подшучивали над ней, Сянлин подошла к бамбуку, растущему у крыльца, и задумалась. – Отдохнула бы немного! – с усмешкой посоветовала Таньчунь. – Слово «отдохнуть» не подходит! – безразличным тоном ответила Сянлин. – Рифма не та. Все расхохотались. – Она помешалась на стихах! – воскликнула Баочай. – И в этом вина Чернобровки! – Кун-цзы говорил: «Поучаю неутомимо!» – оправдывалась Дайюй. – Ведь она сама просит, отчего же не помочь? – Давайте отведем Сянлин к четвертой барышне Сичунь, пусть посмотрит картину! – предложила Ли Вань, чтобы хоть как-то отвлечь девочку. Она взяла Сянлин за руку и повела в павильон Благоухающего лотоса, а затем – в ограду Теплых ароматов. Сичунь как раз спала. У стены, прикрытая куском шелка, стояла картина. Когда все вошли, Сичунь проснулась и показала свое произведение. Из десяти беседок, которые нужно было изобразить, на полотно было нанесено всего три, а среди них нарисовано несколько девушек. – Видишь этих девушек? – спросили у Сянлин. – Они умеют сочинять стихи! Если хочешь, чтобы и тебя здесь нарисовали, поскорее учись! Вскоре все разошлись. Мысли Сянлин по-прежнему были заняты стихами. До третьей стражи она сидела задумавшись, потом легла в постель, но заснула лишь под утро. Баочай, проснувшись, услышала ее ровное, спокойное дыхание. «Всю ночь ворочалась! – подумала Баочай. – Интересно, удалось ли ей сочинить еще что-нибудь? Наверное, она устала, не буду ее тревожить!» Вдруг Сянлин во сне рассмеялась: – Нашла! Неужели и это стихотворение окажется плохим? Баочай стало и смешно, и грустно. – Что нашла? – спросила она, разбудив Сянлин. – Ты, кажется, уже с духами начала разговаривать. Так и заболеть недолго! Баочай встала, умылась и отправилась к матушке Цзя. Надо вам сказать, что Сянлин решила во что бы то ни стало научиться сочинять стихи. Но как ни старалась, ничего не выходило. За целую ночь придумала всего восемь строк. С самого утра она отправилась в беседку Струящихся ароматов. Там Баочай рассказывала Ли Вань и сестрам, как Сянлин во сне сочиняет стихи. Вдруг они увидели Сянлин и, смеясь, бросились ей навстречу, горя от нетерпения прочесть то, что она сочинила. Если хотите узнать, что произошло дальше, прочтите следующую главу.

Глава сорок девятая

В хрустальном царстве белого снега алеет слива; благоухающая ароматами юная дева ест ароматное жареное мясо

Итак, девушки бросились навстречу Сянлин, а она, протягивая им листок со стихами, с улыбкой сказала: – Вот, прочтите! Если получилось – буду продолжать ученье, если же опять неудача, больше не стану заниматься поэзией.

Облакам и туманам Не затмить ясноликой луны,

Очертанья коричника Там, на луне, холодны.

До того, как на тысячу ли Стук валька на земле разнесется

И петух запоет, — Мысли в пятую стражу грустны…

Где-то флейта звучит… Друг один. Осень. Берег уныл.

И красавице ночью Не до сна у дворцовых перил.

Вопросить бы Чан Э: Почему средь людей отчужденье?

О, когда бы луны Шар округлость свою сохранил!

– Очень неплохо! – дослушав до конца, воскликнули девушки. – Интересно, оригинально! Недаром пословица гласит: «Терпенье и труд все перетрут!» Мы принимаем тебя в свое поэтическое общество! Сянлин не поверила, приняв похвалу за насмешку, и решила поговорить с Баочай и Дайюй. Но в этот момент появилась служанка в сопровождении нескольких девочек и сказала: – Барышни, приехали гости. Идите скорее знакомиться! – Что ты болтаешь? – строго произнесла Ли Вань. – Объясни лучше, кто такие. – Две ваших младших сестры, госпожа, – отвечала служанка, – с ними, так мне сказали, младшая сестра барышни Баочай и младший двоюродный брат господина Сюэ Паня. Вы идите к гостям, а мне еще надо доложить об этом госпоже Сюэ. Служанка в сопровождении девочек удалилась. – Неужели приехал мой двоюродный брат Сюэ Кэ с сестрой? Даже не верится, – удивилась Баочай. – Может быть, моя тетя тоже приехала? – промолвила Ли Вань. – Очень странно! Что это они все сразу нагрянули? Когда девушки вошли в покои госпожи Ван, там было полно народу. Кроме тех, о ком говорилось выше, приехали еще невестка госпожи Син с дочерью Син Сюянь и Ван Жэнь, брат Фэнцзе. На какой-то пристани они встретились с теткой Ли Вань, которая тоже направлялась в столицу к родственникам и везла двух дочерей – Ли Вэнь и Ли Ци. Разговорились. Оказалось, все они приходятся друг другу родственниками, поэтому решено было продолжать путь всем вместе. Спустя немного к ним присоединился Сюэ Кэ – двоюродный брат Сюэ Паня. Отец его в этом году жил в столице, где собирались сыграть свадьбу младшей дочери Баоцинь, просватанной за сына одного из членов академии Ханьлинь[29] – господина Мэя. Узнав, что Ван Жэнь собирается в столицу, Сюэ Кэ присоединился к нему, захватив с собой Баоцинь. Все вместе они прибыли в город и отправились навестить родных. Матушка Цзя и госпожа Ван несказанно обрадовались их приезду. – Так вот почему, – промолвила матушка Цзя, – вчера вечером лампа все время потрескивала, а на фитиле нагар нарастал! Оказывается, это был знак, что вы приедете! Разговаривая с гостями о разных домашних делах, матушка Цзя приняла подарки и пригласила всех на угощение. Нечего говорить о том, что у Фэнцзе прибавилось хлопот. Ли Вань и Баочай, обрадованные встречей с родными, делились своими новостями. Дайюй сначала радовалась вместе со всеми, но потом, как обычно, вспомнила, что она сирота и в целом свете у нее никого нет, и заплакала. Баоюй, который понимал ее и сочувствовал, принялся ласково утешать девочку, и постепенно она успокоилась. Тогда Баоюй возвратился во двор Наслаждения пурпуром и с улыбкой обратился к Сижэнь, Цинвэнь и Шэюэ: – Что вы здесь сидите? Пошли бы взглянуть на гостей! Вы только представьте, двоюродный брат Баочай куда больше похож на нее, чем родной! Вы вечно твердите, что сестра Баочай красавица! Посмотрели бы вы на ее двоюродную сестренку и дочерей тетушки Ли! Вот это красавицы, их даже описать невозможно! О Небо! Небо! Какой же тонкий у тебя вкус, если ты сотворило эти прелестные создания! Да, я живу как «лягушка на дне колодца, откуда виден лишь клочок неба»[30]. До сих пор я был уверен, что только у нас есть красавицы, но ошибся! А вот найдутся ли девушки красивее тех, что я сейчас видел, право, не знаю. Баоюй рассмеялся. Сижэнь обиженно отвернулась, полагая, что у Баоюя очередное увлечение. Зато Цинвэнь приняла его слова всерьез и побежала смотреть на гостей. Возвратившись, она со смехом обратилась к Сижэнь: – Пойди погляди! Мне даже трудно сказать, кто красивее: племянница старшей госпожи Син, двоюродная сестра барышни Баочай или двоюродные сестры старшей невестки Ли Вань! Не успела она договорить, как на пороге появилась Таньчунь, она пришла за Баоюем. – Наше поэтическое общество все растет! – воскликнула Таньчунь. – Да, да! – радостно вскричал в ответ Баоюй. – Самому Небу угодно прославить нашу «Бегонию», вот оно и послало нам этих девушек!.. Не знаю только, учились ли они когда-нибудь сочинять стихи? – Я их об этом спрашивала, – промолвила Таньчунь, – они, разумеется, скромничают, но сразу видно, что в поэзии знают толк… А если и не знают, неважно!.. Взять, к примеру, Сянлин… – Самая красивая – младшая двоюродная сестра барышни Баочай, – перебила ее Цинвэнь. – Пожалуй, что так, – согласилась Таньчунь. – Сестре Баочай, да и всем остальным, до нее далеко! – Интересно! – произнесла Сижэнь. – Откуда только появилась такая красавица? Пойду погляжу! – Эта Баоцинь так очаровала старую госпожу, что та велела госпоже Ван сделать ее своей приемной дочерью! – сказала Таньчунь. – А сама старая госпожа обещала давать деньги на ее содержание. – В самом деле? – радостно вскричал Баоюй. – Разве я когда-нибудь вру? – спросила Таньчунь. – Погоди, появится у старой госпожи такая красавица внучка, она, пожалуй, тебя разлюбит. – А я не боюсь, – отвечал Баоюй, – девочек вообще любят больше. Но давайте поговорим о нашем обществе. Завтра шестнадцатое число, день, когда мы все собираемся. – Барышня Линь Дайюй едва оправилась от болезни, а Инчунь захворала. Так что, боюсь, ничего не получится, – заметила Таньчунь. – Инчунь не очень-то любит стихи, – возразил Баоюй, – можно и без нее обойтись. – Подождем лучше несколько дней, – стояла на своем Таньчунь. – Пусть гости обживутся, привыкнут, а потом соберемся и их пригласим. Согласны? Кстати, ни у сестры Баочай, ни у Ли Вань нет сейчас никакого желания заниматься стихами. Кроме того, хорошо бы дождаться приезда Сянъюнь и собраться всем вместе. За это время гости наши освоятся здесь, нас поближе узнают, Чернобровка полностью выздоровеет, а у Ли Вань будет больше свободного времени. Может быть, Сянлин научится сочинять стихи! Разве не разумно то, что я говорю? А сейчас давайте пойдем к бабушке и узнаем, что да как. Уверена, Баоцинь, младшая сестра Баочай, будет жить вместе с нами. Попросим старую госпожу и остальных здесь оставить. Так будет веселее! – Умница ты, сестра! – произнес Баоюй. – Я как дурак радовался, а до этого не додумался. Баоюй вместе с Таньчунь отправился к матушке Цзя. Госпожа Ван и в самом деле объявила Баоцинь своей приемной дочерью, к великому удовольствию матушки Цзя. А матушка Цзя, в свою очередь, распорядилась, чтобы Баоцинь жила в саду Роскошных зрелищ, а ночевала в ее покоях. Сюэ Кэ решено было поселить в кабинете Сюэ Паня. – Незачем твоей племяннице ехать домой, пусть остается вместе со всеми, – сказала матушка Цзя госпоже Син. – Поживет в нашем саду, развлечется немного, а потом пусть едет. Надобно вам сказать, что у брата госпожи Син в это время было туго с деньгами и жену с дочерью он отправил в столицу в расчете на то, что госпожа Син возместит ему дорожные расходы. Поэтому госпожа Син охотно приняла предложение матушки Цзя и отдала племянницу на попечение Фэнцзе. В саду и без того было много девушек, и все разные по характеру, но поселить Син Сюянь отдельно казалось Фэнцзе неудобным, и она отправила ее жить к Инчунь, рассудив, что, если Син Сюянь будет чем-нибудь недовольна, она, Фэнцзе, тут ни при чем. Каждый месяц Фэнцзе выдавала ей жалованье, такое же, как Инчунь, но только в тех случаях, когда Сюянь по целому месяцу жила в саду. Приглядевшись к Сюянь, Фэнцзе убедилась, что эта милая, ласковая девочка ничем не напоминает свою тетку, госпожу Син, и полюбила ее, выделяя среди остальных барышень. Сюянь была из бедной семьи, жилось ей тяжело, но госпожу Син это мало трогало. Матушка Цзя и госпожа Ван горячо любили Ли Вань за ее ум и за то, что она свято хранила память о муже, и сейчас, когда приехала тетка, не хотели ее от себя отпускать. Тетка же не желала оставаться с дочерьми в деревушке Благоухающего риса, но матушка Цзя была непреклонной, и пришлось согласиться. В это самое время Преданный и Почтительный хоу Ши Дин получил повышение и собирался вместе с семьей отправиться к месту службы в другую провинцию. Матушка Цзя была очень привязана к Сянъюнь и решила оставить девочку в доме, поселив отдельно от всех. Однако Сянъюнь выразила желание жить вместе с Баочай, и матушка Цзя не возражала. Теперь в саду Роскошных зрелищ стало еще веселее. В поэтическом обществе насчитывалось тринадцать человек. За исключением Ли Вань и Фэнцзе, остальные были почти ровесниками, от пятнадцати до шестнадцати, с разницей всего в один-два месяца. Кто старше, кто младше, разобрать было невозможно, путались даже матушка Цзя и служанки, называя членов «Бегонии» то «старшая сестра», то «младшая», то «старший брат», то «младший».

Увлечение Сянлин стихами не проходило, но она боялась докучать Баочай, поэтому Сянъюнь, поселившаяся вместе с ними, пришлась как нельзя более кстати. Сянъюнь любила, как известно, поболтать, а тут Сянлин то и дело обращалась к ней с вопросами о стихах, и Сянъюнь очень охотно с утра до вечера вела с Сянлин беседы о поэзии. – Право же, я оглохла от вашего гама! – смеясь говорила им Баочай. – Эта девчонка всерьез взялась изучать поэзию! Да ведь настоящие знатоки тебя засмеют, если узнают, скажут, что ты занялась не своим делом! От Сянлин, и то покоя не было, а теперь еще ты появилась, трещотка; только и слышно: что значит «задумчивость и подавленность в стихах Ду Фу», «скромность и утонченность в поэзии Вэй Инъу», как понимать «изысканность и красоту у Вэнь Бача»[31], «загадочность и скрытность у Ли Ишаня»! Не женское это дело. Со стороны вас можно принять за умалишенных! Но Сянлин и Сянъюнь лишь смеялись в ответ. Вдруг пришла Баоцинь. Баочай сразу обратила внимание на ее плащ из какой-то ткани, отливавшей золотом и бирюзой. – Откуда у тебя такой красивый плащ? – поинтересовалась она. – Мне дала его старая госпожа, потому что на улице идет снег, – ответила Баоцинь. – Еще бы ему не быть красивым! Ведь он соткан из павлиньего пуха! – воскликнула Сянлин, подойдя совсем близко к Баоцинь и разглядывая плащ. – Да какой же это павлиний пух? – возразила Сянъюнь. – Это перышки с головы дикой утки. Уж очень, видно, ты полюбилась старой госпоже: даже Баоюю она ни разу не дала надеть этот плащ! – «У каждого свое счастье» – гласит пословица, – заметила Баочай. – Мне и в голову не могло прийти, что она к нам приедет! А что старая госпожа ее так полюбит, и говорить нечего! – Приходи к нам почаще, не всегда же ты должна быть со старой госпожой, – сказала Сянъюнь, обращаясь к Баоцинь. – У нас, как и у нее, всегда веселье, играют, шутят, пьют вино, закусывают. И госпожу Ван навести, побеседуй с ней, а не застанешь – сразу уходи – у нее много служанок, и все такие насмешницы. К чему-нибудь да придерутся! Все это Сянъюнь произнесла таким тоном, что все покатились со смеху. – Ты добрая, – с улыбкой заметила Баочай, – но очень уж бесцеремонная, говоришь с Баоцинь так, будто она твоя младшая сестра! Сянъюнь лукаво улыбнулась, внимательно посмотрела на Баоцинь и промолвила: – Этот плащ, пожалуй, идет только ей. Для других не годится. На пороге появилась Хупо. – Старая госпожа велела передать вам, барышня, – обратилась она к Баочай, – чтобы вы не были чересчур строги к сестрице Баоцинь, она совсем еще юная. Постарайтесь ей во всем угождать. А что понадобится, пусть сестрица не стесняется, говорит прямо. Баочай встала и обещала в точности исполнить приказание старой госпожи, затем подтолкнула Баоцинь и с улыбкой сказала: – Вот счастье тебе привалило! Уходи-ка лучше отсюда, а то мы еще тебя обидим! Неужели я хуже тебя? Даже не верится! Тут подоспели Дайюй с Баоюем, и Баочай совсем разошлась. – Сестра Баочай, ты ведь шутишь, я знаю, – сказала Сянъюнь, – но другие могут подумать, что ты говоришь всерьез. – Вы о них? – спросила Хупо, указав на Баоюя, а затем на Дайюй. Сянъюнь промолчала. – Ничего подобного, – ответила за нее Баочай. – Моя младшая сестра для Дайюй все равно что родная, Дайюй любит ее больше меня. Ты только послушай, что говорит эта дрянная девчонка Сянъюнь! Разве могут ее уста изречь что-нибудь путное? Баоюй знал, что Дайюй капризна, но ее отношения с Баочай в последнее время были ему неизвестны, и при мысли, что матушке Цзя полюбилась Баоцинь, он пришел в замешательство. А после небольшой перепалки между Сянъюнь и Баочай совсем растерялся, тем более что Дайюй, как ему показалось, ведет себя несколько странно. «Посмотреть на Дайюй с Баочай, – подумал Баоюй, – так они неразлучные подруги. А ведь раньше ничего подобного не было». Тут он заметил, что Дайюй обращается к Баоцинь не по имени, а называет ее просто младшей сестрой, будто они и в самом деле родные. Несмотря на столь юный возраст, Баоцинь была любознательна и умна и обладала завидной памятью. Прожив во дворце Жунго всего два дня, она почти всех знала по имени и успела заметить, что ее сестры очень серьезные и стараются жить в мире друг с другом. Она же, чтобы не отставать от них, была ко всем очень внимательной. Особенно Баоцинь нравилась Дайюй, выделявшаяся среди остальных своей незаурядностью, и она всячески выказывала ей свое уважение. Баоюй все это видел и не переставал удивляться. Отыскав однажды Дайюй, он сказал ей: – Когда-то я шутки ради прочел тебе несколько строк из «Западного флигеля». Тогда мне там все казалось понятным. А теперь возникли сомнения. Сейчас я прочту тебе одну фразу, а ты мне ее объясни! – Читай, – не скрывая своего любопытства, ответила Дайюй. – Там в акте «Скандальное письмо» есть прекрасные строки:

Когда решилась Мэн Гуан Принять сосуд из рук Лян Хуна?[32]

Интерес представляет слово «когда». В самом деле, когда именно она приняла бокал? Как ты думаешь? – Хороший вопрос, нечего сказать! – улыбнулась Дайюй. – Но и Баочай тогда задала неплохой вопрос. – Прежде ты вечно подозревала меня, – заметил Баоюй, – а сейчас тебе сказать нечего! – Кто знал, что она окажется доброй и славной! – промолвила Дайюй. – Я думала, она скрытная и коварная! Дайюй рассказала Баоюю, как оплошала во время игры в застольный приказ, как Баочай вразумила ее и как прислала во время ее, Дайюй, болезни ласточкины гнезда. – Понял! – вскричал Баоюй. – Мэн Гуан взяла у Лян Хуна бокал, как только между ними исчезла преграда. Они заговорили о Баоцинь, и Дайюй снова расплакалась – она всегда плакала, вспоминая, что у нее никого нету – ни братьев, ни сестер. – Опять ты плачешь! – сказал Баоюй, пытаясь утешить девочку. – В этом году ты похудела больше, чем в прошлом! Совсем не бережешь свое здоровье, только и ищешь случая поволноваться. Дня не можешь прожить без слез! – Плачу я теперь не так часто, а вот грущу все больше и больше! – призналась Дайюй. – Не знаю почему, слез не хватает, а душа разрывается от тоски! – Это тебе только кажется, что слез не хватает. Ведь ты без конца плачешь! – возразил Баоюй. Их разговор прервала девочка-служанка. Она принесла Баоюю плащ и сказала: – От старшей невестки Ли Вань приходила служанка и передала, что завтра все должны собраться и сочинять стихи. Только она это произнесла, как на пороге появилась сама служанка и позвала Дайюй к своей госпоже. Баоюй вызвался проводить Дайюй. Девочка натянула сапожки с узорами в виде золотых облаков, набросила ярко-красную накидку из перьев аиста, подбитую мехом, завязала пояс с украшениями из золота и бирюзы, надела широкополую шляпу от снега и отправилась к Ли Вань. Когда она пришла, все сестры уже собрались. На девушках были красные шерстяные плащи, на Ли Вань – двубортная, подбитая мехом куртка, на Баочай накидка из парчи цвета свежего лотоса, одна лишь Син Сюянь пришла в обычной домашней одежде, ей даже нечего было надеть, чтобы уберечься от снега. Вскоре появилась Сянъюнь в накидке из соболя, подбитой беличьим мехом, в темно-красной шапочке, украшенной золотыми пластинками и отороченной соболем. В точности такую носила некогда Чжаоцзюнь[33]. – Вы поглядите на этого новоявленного странника Суня[34]! – вскричала тут Дайюй. – Она нарочно так одевается, хочет быть похожей на монгола! – А вы посмотрите, что у меня внизу! – воскликнула Сянъюнь, сбрасывая накидку. Под ней оказался короткий, отороченный горностаем халат, расшитый драконами, с узорчатым воротничком; поверх халата – легкая куртка из бледно-розового атласа, стянутая поясом с украшениями в виде бабочек, на ногах – сапожки из оленьей кожи. Этот костюм как нельзя лучше подчеркивал стройность и изящество Сянъюнь. – Недаром Сянъюнь любит наряжаться мальчишкой! – воскликнули все. – Ей это очень идет! – Хватит вам! – промолвила Сянъюнь. – Давайте лучше посоветуемся, как быть завтра с нашим собранием. Кто будет устраивать угощение? – Вот что я хочу вам сказать, – промолвила Ли Вань. – В условленный день мы не собрались, до следующего – далеко, поэтому я предлагаю собраться сегодня в честь приезда наших гостей, заодно отметим первый снег и посочиняем стихи. Что вы на это скажете? – Согласен! – первым откликнулся Баоюй. – Жаль только, что поздно… Но ждать до завтра нельзя, ведь может проясниться… – Вряд ли, – возразил кто-то. – Впрочем, нам вполне хватит снега, который нападает за ночь. – У меня здесь красиво, – заметила Ли Вань, – но еще красивее в беседке Камыша под снегом. Я уже велела служанкам там протопить, мы сядем у очага и будем сочинять стихи. Старая госпожа туда не пойдет, так что приглашать ее незачем. Позовем только Фэнцзе. А на угощение соберем с каждого по ляну серебра, исключая Сянлин, Баоцинь, Ли Вэнь, Ли Ци и Сюянь, а также вторую сестру Инчунь, она болеет, и четвертую сестру Сичунь, которую мы на время отпустили. Если не хватит, я добавлю. На том и порешили, а затем стали выбирать тему и рифму для стихов. – Я уже придумала, – с улыбкой произнесла Ли Вань. – Завтра, когда соберемся, скажу! Девушки поболтали еще немного и отправились навестить матушку Цзя.

На следующее утро Баоюй встал чуть свет, откинул полог над кроватью и увидел, что за окном что-то блестит. «Наверное, солнце вышло из-за туч», – досадуя, подумал Баоюй. Отодвинул оконную занавеску и выглянул наружу. Небо по-прежнему хмурилось, а на земле лежал толстый слой снега, исходивший от него блеск Баоюй и принял за солнечный свет. Служанки помогли Баоюю совершить утренний туалет, после чего он облачился в телогрейку на лисьем меху и куртку с изображением морских драконов, подпоясался, надел плетенный из травы плащ и шляпу из золотистого бамбука, ноги сунул в деревянные ботинки и поспешил в беседку Камыша под снегом. Снаружи все было белым-бело, лишь вдали зеленели сосны и отливал бирюзой бамбук. Баоюю показалось, будто он очутился в огромной хрустальной чаше. Он медленно прошел по склону искусственной горки, повернул и вдруг ощутил необыкновенно тонкий аромат. Повернулся в ту сторону, откуда он исходил, и увидел, что в кумирне Бирюзовой решетки, где живет Мяоюй, за оградой, на фоне белого снега, пламенеет цветами слива. Баоюй долго стоял, любуясь этой прекрасной картиной, а когда пошел дальше, заметил, что кто-то под зонтиком переходит мост Осиная талия. Подойдя ближе, он узнал ту самую служанку, которую Ли Вань посылала за Фэнцзе. Добравшись наконец до беседки Камыша под снегом, Баоюй увидел толпу служанок, расчищавших дорогу. Эта беседка с глинобитными стенами, крытая камышом, стояла на берегу речушки, у подножья искусственной горки. Она состояла из нескольких комнат с небольшими окнами, забранными бамбуковыми переплетами. Стоило открыть окно, и можно было, не выходя наружу, удить рыбу в речке. Беседку сплошной стеной окружали камыш и тростник, среди зарослей вилась тропинка, ведущая к павильону Благоухающего лотоса. При виде Баоюя в плаще и широкополой бамбуковой шляпе служанки засмеялись: – А мы как раз говорили, что для полноты картины здесь не хватает рыбака! Вот и появился рыбак! Только вы рано пришли, барышни пожалуют после завтрака. Баоюю ничего не оставалось, как возвратиться домой. Проходя мимо беседки Струящихся ароматов, он заметил Таньчунь, выходившую из кабинета Осенней свежести. Она была в плаще и головном уборе, точь-в-точь как у богини Гуаньинь[35]. Рядом с ней шла девочка-служанка, а позади – мамка с зонтом из черного промасленного шелка. Они шли по направлению к покоям матушки Цзя. Баоюй дождался их, и они вместе продолжали путь. Войдя в покои матушки Цзя, они увидели во внутренней комнате Баоцинь, она одевалась и причесывалась. Вскоре подоспели и остальные сестры. После прогулки Баоюй проголодался и стал торопить с завтраком. Он едва дождался, пока накрыли стол. На первое подали баранину. – Это блюдо только для нас, пожилых, – заметила матушка Цзя. – Ягненок, из которого оно приготовлено, так и не увидел дневного света, и вам, детям, подобных кушаний есть не полагается. Сейчас вам подадут свежую оленину, подождите немного. Однако Баоюй не вытерпел, схватил ножку фазана и стал есть, запивая чаем. – Я знаю, у вас сегодня свои дела, – заметила матушка Цзя, – Видите, как он торопится, даже не хочет ждать риса. Что ж, оставим оленину ему на ужин! – Оленины у нас много, пусть ест потом что останется, – ответила Фэнцзе. Сянъюнь между тем успела шепнуть Баоюю: – Слыхал? Оказывается, есть оленина! Давай попросим кусок, сами приготовим и будем лакомиться. Это куда веселее! Баоюй попросил у Фэнцзе оленины и приказал отнести ее в сад. Вскоре все попрощались с матушкой Цзя и отправились в беседку Камыша под снегом. Ли Вань объявила членам поэтического общества тему и рифмы для стихов, и тут все хватились Сянъюнь и Баоюя. – Нельзя допускать, чтобы они оставались наедине друг с другом! – воскликнула Дайюй. – Всякий раз, как это случается, не обходится без происшествий. Уверена, сейчас они делят оленину, которую Баоюй выпросил у Фэнцзе. В тот же момент на пороге появилась взволнованная тетушка Ли. – Я только что слышала, как братец с яшмой на шее и сестрица с золотым цилинем договаривались поесть сырого мяса! – воскликнула она. – Неужели они так голодны? Просто не представляю, как можно есть сырое мясо! – Вот это да! – сказали все, расхохотавшись. – Давайте застанем их врасплох! – Это все выдумки Сянъюнь! – с улыбкой заметила Дайюй. – Я сразу догадалась! Ли Вань выбежала из дома, без особого труда нашла злоумышленников и принялась укорять. – Если надумали полакомиться сырым мясом, отправляйтесь к старой госпоже и там съешьте хоть целого оленя. Заболеете – я ни при чем. Вон какой холод, снег выпал, недолго и простудиться! Пойдемте-ка лучше стихи сочинять! – Напрасно волнуетесь, – возразил Баоюй. – Мы собираемся его жарить! – Ну, тогда ладно, – успокоилась Ли Вань. Вскоре она увидела, что служанки принесли жаровню, решетку, чтобы держать мясо над огнем, нож и щипцы. – Обрежетесь, тогда не плачьте! – С этими словами Ли Вань удалилась. Вскоре явилась Пинъэр и сказала, что Фэнцзе занята приготовлениями к Новому году и не придет. Но разве могла Сянъюнь так просто отпустить Пинъэр, если уж та попалась ей на глаза? Да и сама Пинъэр не прочь была позабавиться, поэтому увязывалась за Фэнцзе всякий раз, когда представлялась возможность. Вот и сейчас, заметив, как здесь шумно и весело, она сняла браслеты, подошла к очагу и заявила, что хочет сама поджарить первые три куска оленины. Для Баочай и Дайюй все это было не ново, но Баоцинь и тетушка Ли не переставали удивляться, потому что никогда ничего подобного не видели. Таньчунь и Ли Вань между тем стояли поодаль и обсуждали тему и рифмы для стихов. – Ах, даже сюда доносится запах жареной оленины! – вдруг вскричала Таньчунь. – Невтерпеж мне, пойду отведаю! И она поспешила присоединиться к остальным. Ли Вань ничего не оставалось, как последовать за нею. – Все уже в сборе! – недовольным тоном произнесла Ли Вань, – а вы все никак не наедитесь! – Еду полагается запить вином, – сказала Сянъюнь, продолжая уплетать оленину. – Иначе никакие стихи в голову не полезут. Признаться, я вообще не способна была бы сочинить ни строчки, если бы меня не угостили олениной! Тут взгляд Сянъюнь случайно упал на Баоцинь, которая, стоя в сторонке, куталась в куртку на утином пуху и тихонько посмеивалась. – Глупышка! Иди сюда! – позвала ее Сянъюнь. – Отведай немного! – Мясо грязное! – покачала головой Баоцинь. – А ты попробуй, как вкусно! – настаивала Сянъюнь, – Не смотри, что сестрица Линь Дайюй не ест. Она бы с удовольствием, только нельзя ей, здоровье слабое! Баоцинь робко подошла к жаровне, взяла кусочек мяса. Оно и в самом деле оказалось на редкость вкусным. Спустя немного Фэнцзе прислала за Пинъэр служанку. – Передай госпоже, – сказала Пинъэр, – что барышня Ши Сянъюнь меня задержала. Служанка ушла, а через некоторое время появилась сама Фэнцзе, закутанная в плащ. – Вот это ловко! – воскликнула она. – Угощаетесь тут, а мне хоть бы слово сказали! Фэнцзе села и принялась есть. – Откуда взялось столько нищих? – насмешливо сказала Дайюй. – Сянъюнь испортила такую замечательную беседку! От жалости плакать хочется! – Ничего ты не смыслишь, – усмехнулась Сянъюнь. – Таковы нравы знаменитых людей. Вы же корчите из себя благородных, и это злит меня больше всего! Объедаемся вонючим мясом, а потом будем состязаться в красноречии! – Смотри, – сказала Баочай, – сочинишь плохое стихотворение, заставим отдать все мясо, которое ты съела, а в наказанье набьем твой желудок тростником, засыпанным снегом! Покончив с едой, все вымыли руки. Пинъэр стала надевать браслеты, и тут оказалось, что одного не хватает. Поиски ничего не дали, браслет бесследно исчез, ко всеобщему удивлению. – Я знаю, где твой браслет. Не ищите, лучше сочиняйте стихи! Через три дня он найдется, – с улыбкой промолвила Фэнцзе и как ни в чем не бывало спросила: – Какую тему вы выбрали для стихов? Скоро проводы старого года, а в начале первого месяца нового года старая госпожа обещала устроить игру в загадки, может, сейчас и займетесь ими? – В самом деле! – воскликнули девушки. – А мы об этом забыли! Пусть каждый сочинит к празднику загадку! Все гурьбой пошли в комнату с каном. Там уже были накрыты столы, расставлены кубки, тарелки, блюда с фруктами и закусками. На листе бумаги, прикрепленном к стене, была указана тема стихов, заданы рифмы и определена форма. Баоюй и Сянъюнь прочли все это очень внимательно. Итак, надо было выразить в двух строках чувства, навеянные зимним пейзажем. В каждой строке – пять слов, причем рифмовать можно только такие, как «взлетает», «восхищает» и так далее. О том, в каком порядке следует читать стихи, сказано не было. – В поэзии я слаба, – предупредила Ли Вань, – поэтому позвольте мне для начала предложить всего три строки, а пока снова подойдет моя очередь, будет предлагать тот, кто первый придумает. – Еще надо установить очередность в чтении стихов, – заметила Баочай. Если хотите узнать, что произошло дальше, прочтите следующую главу.

Глава пятидесятая

В беседке камыша под снегом состязаются в сочинении стихов; в ограде теплых ароматов слагают новогодние загадки

– Итак, давайте установим очередность, кто за кем будет читать, а я запишу, – предложила Баочай. Стали тянуть жребий. Первой выпало читать Ли Вань. – Разрешите, я начну, – сказала тут Фэнцзе. – Прекрасно! – зашумели все, и Баочай над словами «Крестьянка из деревушки Благоухающего риса» дописала «Фэнцзе», а Ли Вань объявила тему стихов. Фэнцзе долго думала, потом сказала, просияв: – Но только, чур, не смеяться! Строка у меня может получиться неуклюжая, зато в ней ровно пять слов. За остальное не ручаюсь. – Чем проще строка, тем лучше, – ответили ей. – Прочти, а потом можешь идти по своим делам. – Я подумала, что если подует северный ветер, то непременно пойдет снег, – продолжала Фэнцзе. – Ночью завывания ветра мне не давали уснуть, и я сочинила такую строку: «Всю ночь напролет ветер северный был суров…» Если годится, можете записать. Все переглянулись. – Строка довольно простая, не законченная и может служить прекрасным началом для нашего стихотворения, поскольку открывает простор для мыслей. Итак, строка принята, пусть «Крестьянка из деревушки Благоухающего риса» продолжает. Между тем Фэнцзе, тетка Ли и Пинъэр выпили по два кубка вина и удалились. Ли Вань записала первую строку:

Всю ночь напролет Ветер северный был суров.

И продолжила:

Открыла окно — Снег по ветру летит и летит.

Как чист он и бел! И как жаль, что падает в грязь!

Сянлин подхватила:

Поистине жаль! То не снег на земле, а нефрит!

Сухая трава Ожила, весну возродив[36].

Таньчунь, не задумываясь, произнесла:

Нежданно камыш Белоснежен стал и красив[37].

Хотя дорожает Вино к началу зимы…[38]

Ли Ци:

Год благодатен! Наполним амбары мы.[39]

Дрогнул тростник, Пепла в трубках уже не видать…[40]

Ли Вэнь:

Ян вместо Инь[41] Принимает Ковша рукоять[42].

Горы в снегу — Трав исчез изумруд совсем…

Син Сюянь:

Нет и прибоя: Берег обмерзший нем.

Ива под снегом Ветви держит едва…

Сянъюнь:

В зарослях гибнет Разорванная листва.

Тлеет мускат[43] — Над курильницей густ аромат…

Баоцинь:

Соболя золотом Блещет цветистым наряд.

В зеркале снег Отражается возле окна…

Дайюй:

В холод влажна Благовонного перца стена[44].

Ветра порывы В минуту заката слышны…

Баоюй:

Медленно, тихо Рождаются зимние сны.

О мэйхуа Где свирель запоет, загрустит?..[45]

Баочай:

Где сохранился Свирели лазурный нефрит?[46]

Грусть Черепахи: В снегах утонула земля![47]

– Пойду погляжу, как подогревают вино! – вдруг заявила Ли Вань и поднялась. Баочай велела Баоцинь продолжать, но тут с места вскочила Сянъюнь и быстро прочла:

В небе драконья Взвихрена чешуя![48]

Берег безлюдный… Ладья повернула во мгле…

Следом за ней прочла Баоцинь:

Плеть у Бацяо И песня верхом на осле![49]

Ватную шубу, Радея за воина, шьет…[50]

Но разве могла Сянъюнь уступить?! Она была находчивее остальных и, гордо выпрямившись, произнесла:

Чтобы послать ее Вышедшим в дальний поход.

Ямы, холмы — Осторожнее будь, человек!..[51]

Баочай захлопала в ладоши, выражая свое восхищение, и продолжала:

Ветку не тронь, А не то вдруг обрушится снег!

В небе же снег Так бесшумно и плавно плывет…

Настала очередь Дайюй, и она прочла:

Стройно, – как будто Изысканных дев хоровод.

Тонок на вкус Получается чай в снегопад…

Умолкла и тихонько толкнула в бок Баоюя. Поглощенный состязанием Баоцинь, Баочай и Дайюй с одной Сянъюнь, Баоюй обо всем забыл и машинально произнес:

Зря о сосне Как о друге зимы говорят[52].

Плащ тростниковый. Ладья. Рыбу удить пора…

Баоцинь продолжила:

В гуще лесной Прекращается стук топора[53].

Горы в снегу, — Как слоны, окружают меня…

Сянъюнь немедля прочла:

И расползаются, Как за змеею змея.

Снежных цветов Лепестки укрепил мороз…

И снова раздались одобрительные возгласы – находчивость Сянъюнь приводила всех в восхищение. В игру вступила Таньчунь:

Инея им ли Бояться каких-то угроз?

В холод такой Воробей во дворе жив едва…

Как раз когда она кончила, Сянъюнь почувствовала жажду и только отпила несколько глотков чая, как ее опередила Сюянь.

Пусто в горах, Только старая плачет сова.

Мечется снег По ступеням – туда и сюда…

Не успела умолкнуть Сюянь, как Сянъюнь, поставив на стол чашку, прочла:

Словно плывет, А кругом прудовая вода.

Снега сиянье — Как будто рассвет над землей…

Дайюй подхватила:

Входит он в ночь, Словно звезд светящихся рой.

Доблестный муж И в мороз не опустит меча…

Сянъюнь улыбнулась и продолжала:

Пусть снегопад Государя развеет печаль![54]

Окоченевшего Разве у дома найдут?..[55]

Следующие строки прочла Баоцинь:

Путник в мороз Рад, когда предлагают приют[56].

В ткацком станке[57] Нить случайно мы можем порвать…

Снова в игру вступила Сянъюнь:

Слезы-жемчужины В море легко потерять![58]

Не дав ей окончить, Дайюй прочла:

Снег и печаль. Затаенная дума грустна…

Но тут ее перебила Сянъюнь:

Мысль бедняка: Где поесть бы да выпить вина?

На этот раз и Баоцинь не растерялась:

Долго для чая Готовить из льда кипяток…

Сянъюнь не дала ей закончить, подумав, что так интересней играть:

И для вина Нелегко разжигать огонек…[59]

Дайюй улыбнулась и перебила Сянъюнь:

Снежный сугроб Сгреб метлой престарелый монах…

Баоцинь тут же продолжила:

И прослезился При песне «О белых снегах»[60].

Захлебываясь от смеха, Сянъюнь что-то пробормотала. – Что ты сказала? – спросили у нее. Сянъюнь повторила:

В каменной башне Журавль задремал без забот…

Дайюй, тоже едва сдерживая смех, прочла:

Кошка к теплу Одеяла добротного льнет.

Смех заразителен, и Баоцинь с трудом прочла следующую строку:

Снег серебрится, Как волны на белой луне…

Сянъюнь ответила парной фразой:

Дымка лазури Блеснула на красной стене[61].

Ее примеру последовала Дайюй:

Снег с мэйхуа Я глотаю[62]. Какой аромат!

Похвалив Дайюй за удачные строки, Баочай быстро произнесла:

Снег и бамбук, Опьяненный, видеть я рад![63]

Баоцинь продолжила:

Утку и селезня Узы роднят и в мороз…[64]

И снова Сянъюнь:

А на заколке Узор изумрудный замерз.

И опять Дайюй:

Даже в безветрие Снег все кружит и кружит…

Баоцинь быстро произнесла:

И без дождя Все умоет и все освежит!

Сянъюнь так и покатилась со смеху. Остальные сестры, забыв, что и они участники игры, с интересом следили за состязанием и смеялись. Наконец Дайюй успокоилась и спросила Сянъюнь, толкнув ее в бок: – И твои возможности истощились? Ну-ка покажи, на что ты еще способна! Сянъюнь, будто не слыша, продолжала хохотать, прижимаясь к Баочай. – Если у тебя хватит таланта придумать еще что-нибудь на оставшуюся рифму, я готова во всем тебе подчиняться, – сказала Баочай, отстраняя Сянъюнь. – Да разве я сочиняла стихи! – вскричала Сянъюнь. – Я просто защищала себя! – Пусть тогда Баочай продолжает! – засмеялись сестры. – Да угомонитесь вы, – произнесла Таньчунь, протягивая Ли Вань записанные на листе строки. Она считала, что все возможности исчерпаны. Тогда Ли Вэнь решила блеснуть и произнесла:

Нашего времени Радость запомнится впредь…

Ли Ци прочла:

Яо и Шуня В стихах мы хотели воспеть![65]

– Хватит, хватит! – замахала руками Ли Вань. – Еще не все рифмы исчерпаны, но иероглифы в несвойственном им значении подставлять не годится! Стали подсчитывать, у кого больше строк, – оказалось, у Сянъюнь. – Это оленина ей помогла! – засмеялись сестры. – Если каждую строчку оценивать по достоинству, то Баоюй снова окажется на последнем месте! – заметила Ли Вань. – Не будьте ко мне так строги! – взмолился Баоюй. – Вы же знаете, что я не умею сочинять парные строки! – Мы не собираемся больше тебя прощать! – заявила Ли Вань. – Вечно у тебя что-то не так: то рифма трудная, та ты ошибся, а теперь заявляешь, что не умеешь сочинять парные строки! Так не пойдет, мы непременно тебя оштрафуем! Только что я видела за оградой кумирни Бирюзовой решетки распустившиеся цветы красной сливы, и мне захотелось поставить в вазу хотя бы веточку. Но к Мяоюй я идти не желаю, уж очень она противная. Вот ты и сходи в наказание, попроси у нее цветов для меня. – А что, это даже интересно! – заметили сестры. Баоюй, очень довольный, уже собрался идти, но Сянъюнь и Дайюй его удержали: – На дворе холодно, выпей на дорогу подогретого вина. Сянъюнь подала чайник, Дайюй – большой кубок, который наполнила до краев. – Смотри, если не принесешь цветов, мы тебя еще оштрафуем! – предупредила Сянъюнь. – Нечего зря пить вино! Баоюй осушил кубок и, шагая по глубокому снегу, отправился в кумирню Бирюзовой решетки. Ли Вань приказала было служанкам сопровождать его, но Дайюй сказала: – Пусть один идет, иначе Мяоюй не даст ему цветов. – Пожалуй, ты права, – согласилась Ли Вань. Она приказала девочке-служанке принести вазу в виде красавицы с кувшином на плече, налить в нее воды и сказала: – Вернется Баоюй, будем сочинять стихи о красной сливе. – Я лучше сейчас сочиню! – вызвалась Сянъюнь. – Хватит с тебя на сегодня! – с улыбкой заявила Баочай. – А то ведь ты сочиняешь-сочиняешь, а остальным скучно! Лучше заставим Баоюя в порядке наказания самостоятельно сочинить стихотворение, раз он уверяет, будто не умеет сочинять парные строки. – Вот это правильно, – поддержала ее Дайюй. – Еще у меня есть такое предложение: пусть те, у кого меньше парных строк, сочинят по одному стихотворению о красной сливе. – Совершенно верно, – согласилась Баочай. – У Баоцинь, Дайюй и Сянъюнь парных строк больше, чем у остальных, так что можно их оставить в покое, а вот наши гости Син Сюянь, Ли Вань и Ли Ци скрыли от нас свои таланты! Теперь пусть потрудятся. – Ли Ци не умеет сочинять стихи, – промолвила Ли Вань, – и должна уступить свое место сестре Баоцинь. Баочай ничего не оставалось как согласиться, но она в свою очередь предложила: – Пусть каждая из них напишет уставное стихотворение по семь слов в строке на отдельную рифму. Сестре Син Сюянь я назначаю рифму «краснеть», сестре Ли Вэнь – рифму «слива», а сестре Баоцинь – рифму «цветы». – А Баоюя, выходит, мы снова простили? Я не согласна! – решительно заявила Ли Вань. – Пусть сочиняет, – сказала Сянъюнь. – Для него тоже найдется хорошая тема! – Какая? – Пусть напишет стихи под названием: «Навещаю Мяоюй и прошу у нее цветы красной сливы», – промолвила Сянъюнь. – Разве не забавно? – Очень забавно! – согласились сестры. В этот момент появился сияющий Баоюй, высоко подняв руку с веткой красной сливы. Служанки взяли у него цветы и поставили в вазу. Тут все побежали к столу полюбоваться цветами и насладиться их ароматом. – Вы вот любуетесь цветами, а не знаете, с каким трудом я их раздобыл! – улыбнулся Баоюй. Услышав это, Таньчунь поспешно поднесла ему кубок вина. Девочки-служанки сняли с юноши плащ и бамбуковую шляпу, стряхнули с них снег и подали ему переодеться. Сижэнь принесла куртку на лисьем меху. Ли Вань велела положить на блюдо крупный жареный батат, два блюда наполнить апельсинами и мандаринами и отдать Сижэнь. Сянъюнь между тем объявила Баоюю тему для стихов и стала его торопить. – Дорогие сестры! – взмолился юноша. – Только не ограничивайте рифму! – Рифму можешь выбирать сам! – ответили ему. Все снова стали любоваться цветами. Ветка, принесенная Баоюем, была небольшая, но очень пышная, с причудливыми ответвлениями и напоминала не то свернувшегося в клубок безрогого дракона, не то извивающегося дождевого червя. Цветы, яркие, словно румяна, не уступали ароматом орхидее. К этому времени Син Сюянь, Ли Вэнь и Баоцинь уже успели сочинить стихи. Читали их в том порядке, в котором назначены были рифмы.

Воспеваю красную мэйхуа

Еще не стал благоуханным персик, Еще не стал румяным абрикос, Она ж, восточным ветрам улыбаясь, Пробилась самой первой сквозь мороз[66]. Хотя душа зовет ее к Юйлину[67], — Не отделить от мэйхуа весны: Она, как первый луч, бледна, прозрачна — Украсила в Лофу Шисюна сны[68]. Она – свеча. Богиня в алом платье. Как фея Э, чуть зелена она. Она – Святая в белом одеянье, Что невзначай зарделась от вина[68]. Она непритязательна, обычна, Среди цветов, наверно, проще всех. А бледности ее не удивляйтесь: Она цветет, когда и лед, и снег…

Син Сюянь

Не белой мэйхуа пою хвалу, А красной, что живет своим законом. Во всей красе и раньше всех цветов Она встает пред взором опьяненным. Хранит морозом обожженный лик Остатки слез, как пятна крови, красных. В цветке как будто созревает плод, А остается пыль, – и все напрасно! Таинственное зелье проглотив, Свой облик изменила, – то ль не чудо?[70] И персиком лазурным ей не быть, Как прежде, возле Яшмового пруда[71]. Так пусть на юг и север от реки Ни бабочки, ни пчелы или осы За персик не считают мэйхуа, К тому ж не будут путать с абрикосом!

Ли Вэнь

Листва скупа, и ветвь оголена. Но так прекрасны нежные цветы! Похоже, что невеста жениха Прельщает платьем дивной красоты! Нет во дворе безлюдном, у перил, Той мэйхуа, что словно снег бела, Но в быстрых реках, среди голых скал Себя она лучом зари зажгла! Она – свирели радужный мотив, Что пробуждает тайную мечту, Она – та темно-красная река, Что в мир святой велела плыть плоту[72]. Нельзя, заметив скромность мэйхуа, Засомневаться – хоть и невзначай — Что, дескать, в прошлой жизни не могла Расти в краю священном Яотай[73].

Баоцинь

Стихотворения всем понравились, особенно то, что написала Баоцинь. Даже Баоюй, на чей вкус трудно было угодить, признал, что у самой юной Баоцинь самый острый ум. Дайюй и Сянъюнь налили в небольшой кубок вина и поднесли Баоцинь, поздравив ее с успехом. – А по-моему, каждое стихотворение имеет свои достоинства, – с улыбкой заметила Баочай. – Обычно вы шуточками и колкостями изводили меня, а теперь над ней насмехаетесь! – У тебя готово? – спросила между тем Ли Вань у Баоюя. – Я сочинил, но пока слушал ваши стихи, забыл, что хотел записать! – ответил Баоюй. – Дайте подумать, я сейчас вспомню! Сянъюнь взяла щипцы для угля, легонько стукнула ими по краю жаровни и сказала: – Я буду ударами отмечать время. Если не уложишься, мы тебя опять оштрафуем! – Говори, я буду записывать, – предложила Дайюй. Сянъюнь ударила щипцами по жаровне и объявила: – Одна минута! – Готово, пиши! Пиши! – заторопился Баоюй и прочел:

Вина из жбана не налив, Не жди, чтоб мысль пришла.

Дайюй записала, покачала головой и улыбнулась: – Начало ничем не примечательно. – Поторапливайся! – послышался строгий голос Сянъюнь. Баоюй продолжал:

Я за весной иду в Пэнлай[74] — Там встречу месяц ла[75].

Дайюй и Сянъюнь закивали головой, заулыбались: – Неплохо, кое-какой смысл в этих словах есть. Баоюй стал читать дальше:

Мне не нужно, чтобы Гуаньинь Вдруг меня решила оросить. Мэйхуа Обители Чан Э[76] Я цветы хотел бы попросить.

– А это хуже! – покачала головой Дайюй, записывая строки. Сянъюнь снова ударила по жаровне. Баоюй рассмеялся и, повернувшись к ней, прочел:

В грешном мире ломают и рвут мэйхуа — Красно-белый весенний цветок. Но коль дарят в храме святом мэйхуа, — Это значит: расстанься со злом![77] А поэт, что не телом, а духом силен, Разве вызвать сочувствие мог? Я ушел, но буддийской обители мох Ощущаю на платье своем![78]

Дайюй кончила записывать, но только все собрались приступить к обсуждению, как с криком вбежали девочки-служанки: – Старая госпожа идет! Все бросились встречать матушку Цзя, восклицая наперебой: – Видно, хорошее настроение у матушки Цзя, раз она нас решила проведать! Матушка Цзя была в широком плаще и беличьей шапочке. Ее несли в небольшом паланкине, прикрытом черным зонтом, а за паланкином, с зонтиками в руках, следовали Юаньян и Хупо. Первой приблизилась к старой госпоже Ли Вань. – Остановимся здесь, – приказала служанкам матушка Цзя и обратилась к Ли Вань: – Я приехала сюда тайком от твоей свекрови и Фэнцзе. Стоит ли заставлять их идти пешком по глубокому, снегу? Хорошо мне в паланкине… Девушки взяли у старой госпожи плащ и помогли ей выйти из паланкина. Едва переступив порог, матушка Цзя заметила цветы сливы, стоявшие в вазе. – Какая прелесть! – воскликнула она. – Вы умеете веселиться, но и я вам не уступлю! Ли Вань велела служанкам принести тюфяк из волчьих шкур и постелить на кане. – Продолжайте веселиться, ешьте, пейте, шутите, – с улыбкой проговорила матушка Цзя, опускаясь на тюфяк. – Я просто решила навестить вас и тоже повеселиться, днем я теперь не сплю, уж очень длинными стали ночи. Ли Вань подала матушке Цзя грелку для рук, а Таньчунь поднесла палочки для еды и кубок с подогретым вином. Матушка Цзя отпила глоток и спросила: – Что у вас на том блюде? – Маринованная перепелка, – ответили ей и тут же поднесли блюдо. – Вот и отлично, – кивнула головой матушка Цзя. – Отломите мне ножку, отведаю! – Слушаюсь! – почтительно ответила Ли Вань, не стала звать служанок и, сполоснув руки, сама выполнила приказание матушки Цзя. – Вы на меня не обращайте внимания, – промолвила матушка Цзя, – беседуйте о чем угодно, смейтесь, шутите. Я охотно послушаю и хоть немного развлекусь. И ты садись, – добавила она, обращаясь к Ли Вань. – Чувствуйте себя непринужденно, а то я сейчас же уйду! Все заняли свои места, только Ли Вань отодвинулась на самый край стола, чтобы не быть заметной. – Чем занимаетесь? – поинтересовалась матушка Цзя. – Сочиняем стихи. – Сочинили бы лучше несколько загадок к Новому году. Чтобы хорошенько повеселиться на праздник, – промолвила матушка Цзя и добавила: – Здесь очень сыро, как бы не простудиться. Долго не сидите. А еще лучше пойти сейчас к Сичунь, у нее тепло, заодно посмотрим картину. Интересно, закончит она ее к Новому году? – Где там! – воскликнули все. – Хоть бы к празднику Начала лета управилась! – Ну и дела! – удивилась матушка Цзя. – Выходит, на эту картину ей потребуется времени больше, чем на устройство всего сада? Матушка Цзя вышла из дома, села в паланкин и велела отнести ее в павильон Благоухающего лотоса. Все гурьбой последовали за ней. К павильону можно было подойти с двух сторон – восточной и западной, и с той и с другой были ворота. Все направились к западным воротам, на них с обеих сторон – внешней и внутренней – были доски с надписями. «Здесь проникают за облака», – гласила надпись снаружи, а изнутри – «Здесь переступают через луну». У входа в главное строение матушка Цзя оставила паланкин, ей навстречу тотчас вышла Сичунь. Внутренний коридор вел к спальным покоям, где над входом висела надпись: «Ограда Теплых ароматов». И в самом деле, как только служанки откинули дверную занавеску, повеяло теплом. Матушка Цзя, едва опустившись на стул, спросила Сичунь: – Как твоя картина? – Я сейчас не рисую, – ответила Сичунь. – Похолодало, краски загустели, боюсь все испортить. – К концу года картина должна быть готова, – промолвила матушка Цзя. – Так что не ленись, поторапливайся! Тут за дверьми кто-то хихикнул, и на пороге появилась Фэнцзе в теплой куртке из овчины. – Насилу нашла вас, бабушка! – с улыбкой проговорила она. – Вы так таинственно скрылись, ни слова никому не сказали! – Я опасалась, как бы ты не замерзла, вот и не взяла тебя с собой! – ответила матушка Цзя, искренне радуясь появлению Фэнцзе. – Право же, ты бесовка! И как только ты разыскала меня? Думаешь, в этом заключается почтение к родителям? – Не из-за одного только почтения я вас искала, – возразила Фэнцзе. – Пришла к вам, а дома вас нет, и никто из служанок не сказал мне, куда вы ушли. Я уж и не знала, что делать, как вдруг появляются две монашки! Я сразу догадалась, что они либо принесли новогоднее поздравление, либо явились просить денег на благовония под Новый год. А у вас и без того дел много. Вот вы и решили скрыться от них. Денег я монашкам дала и тут же их выпроводила, так что прятаться вам больше незачем. Кстати, я приготовила для вас замечательного фазана – поторопитесь, а то потеряет вкус! Каждая фраза Фэнцзе вызывала взрыв хохота. Не дав матушке Цзя опомниться, Фэнцзе распорядилась подать паланкин, и старая госпожа отправилась к восточным воротам. По пути матушка Цзя то и дело выглядывала из паланкина, любуясь садом, словно посыпанным серебристой пудрой. Вдруг на склоне горки она заметила Баоцинь, а рядом с ней – служанку, державшую в руках вазу с веткой красной сливы, усеянной цветами. – Вы только поглядите! – воскликнула матушка Цзя. – Оказывается, она нас здесь ждет да еще приготовила цветы сливы! – Так вот она где! – воскликнули девушки. – А мы думаем, куда запропастилась сестрица Баоцинь! – Присмотритесь хорошенько, – продолжала матушка Цзя. – Горка, снег, девушка в зимней одежде, цветы сливы! Что это вам напоминает? – Картину Цю Шичжоу «Ослепительный снег»! – дружно ответили все. – Она висит у вас в комнате. Матушка Цзя покачала головой. – Вспомните, во что одета девушка на той картине! Да и не очень она красива! В этот момент за спиной Баоцинь появился кто-то в темно-красном плаще. – Что там за девочка? – поинтересовалась матушка Цзя. – Там не девочка, там Баоюй, девочки все здесь, – ответили ей. – Совсем слепая стала, – смутилась матушка Цзя. Когда приблизились, оказалось, что это действительно Баоцинь и Баоюй. Обращаясь к Баочай и Дайюй, Баоюй сказал: – Я только что из кумирни Бирюзовой решетки, выпросил у Мяоюй еще цветы сливы и велел служанкам отнести каждой из вас по веточке. – Спасибо, – поблагодарили девушки. В покоях матушки Цзя все поужинали и снова началось веселье, не смолкали шутки и смех. Неожиданно появилась тетушка Сюэ. – Ну и погода! – воскликнула она. – Снег валит и валит, весь день не могла навестить вас, почтенная госпожа. Как настроение? – Настроение отменное, – ответила матушка Цзя. – Немного повеселилась с внучками! – Вчера вечером с разрешения госпожи Ван я собиралась устроить в саду угощение и полюбоваться снегом, – сказала тетушка Сюэ. – Хотела пригласить вас, пришла, а вы спите. К тому же Баочай мне сказала, что вы в скверном расположении духа, и я не осмелилась вас тревожить. Знай я, что это не так, непременно пригласила бы вас! – Сейчас ведь только десятый месяц, это был первый снег, – с улыбкой заметила матушка Цзя. – Еще успеем налюбоваться, а вы – потратиться на угощение! – Заранее вам благодарна, – ответила тетушка Сюэ. – А вы, тетушка, не забудете о своем обещании? – шутливо спросила Фэнцзе. – Уж лучше сегодня прикажите отвесить пятьдесят лянов серебра и отдайте их мне, а как только снова выпадет снег, я устрою для вас угощение! Так будет вернее. И вам хлопот меньше. – Что ж, дайте ей пятьдесят лянов серебра! – обратилась к госпоже Ван матушка Цзя. – Мы с ней разделим их пополам, а когда выпадет снег, я притворюсь, будто у меня нет настроения, и тогда угощения не потребуется! Мы с Фэнцзе будем вам благодарны, а вы избавитесь от хлопот! – Прекрасно! – захлопала Фэнцзе в ладоши. – Бабушка угадала мою мысль! – Тьфу, бессовестная! – воскликнула матушка Цзя. – Что болтаешь? Ведь тетушка – наша гостья! Что за бесстыдство требовать, чтобы она тратилась, да еще просить деньги вперед? – До чего же хитра наша бабушка! – заметила Фэнцзе. – Поняла, что тетушка не раскошелится, и решила разыграть благородство, все свалив на меня! Ладно, не нужны мне деньги тетушки Сюэ, на свои устрою угощение, приглашу бабушку и дам ей в придачу пятьдесят лянов серебра! Это мне в наказание за то, что вмешалась не в свое дело. Согласны? В ответ раздался дружный взрыв смеха. Матушка Цзя поманила рукой Баоцинь, заговорила о снеге, о том, какой прекрасной показалась ей Баоцинь, когда стояла на заснеженной горке, а рядом служанка держала вазу с цветами сливы, после чего принялась расспрашивать девочку о ее жизни дома. Тетушка Сюэ сразу догадалась, что матушка Цзя имеет виды на девочку как на невесту. Это совпадало с желанием тетушки, но она знала, что девушка давно была просватана в семью Мэй, и не без умысла со вздохом произнесла: – Бедная девочка! В позапрошлом году отец ее умер! Где только дочь с ним не побывала! Весь свет объездила. Отец был торговцем и, что ни год, вместе с семьей переезжал с места на место. Не совру, если скажу, что из каждых десяти почтовых станций и пристаней Поднебесной он побывал на пяти или шести! Но потом заболел и умер, так и не выдав дочь замуж, хотя за год до смерти просватал ее за господина Мэя – сына члена императорской академии Ханьлинь. Мать Баоцинь тяжело больна, скорее всего у нее чахотка. – Не везет мне! – воскликнула Фэнцзе, перебив тетушку Сюэ. – А я-то надеялась быть свахой! До того досадно, что лучше не вспоминать! Матушка Цзя не стала больше распространяться на эту тему – она поняла, кого Фэнцзе собиралась сватать. Женщины поболтали еще немного и разошлись. Ночь прошла спокойно, ничего примечательного не случилось. На следующий день снег прекратился и прояснилось. Матушка Цзя позвала Сичунь и сказала: – Ты должна рисовать в любую погоду! Не закончишь к Новому году картину – не беда, но запечатлеть Баоцинь на фоне снега, как мы видели ее вчера, надо непременно! Сичунь обещала, хотя не надеялась выполнить приказание матушки Цзя. Сестры решили пойти посмотреть, как рисует Сичунь, и застали ее задумчивой и рассеянной, – Пусть занимается своим делом, а мы поговорим, – предложила Ли Вань, сразу заметив, что Сичунь чем-то расстроена. – Вчера старая госпожа велела нам придумать загадки к Новому году, и мы с Ли Вэнь и Ли Ци занялись этим. Я придумала две загадки на отдельные фразы из «Четверокнижия», и они еще по две. – Что ж, хорошо! – сказали сестры. – Вы их прочтите, а мы попытаемся отгадать. – Ладно! – согласилась Ли Вань. – В таком случае ответьте, как сказано в «Четверокнижии» о том, что «Гуаньинь не имеет родословной»? – «Остановилась, достигнув совершенства!» – не задумываясь, ответила Сянъюнь. – Хорошенько подумайте над словом «родословная»! – улыбнулась Баочай. – И сразу догадаетесь! – Да, да, подумайте еще! – промолвила Ли Вань. – Я догадалась! – воскликнула Дайюй. – Вот как там сказано: «Хотя она и милосердна, деяния ее бесплодны!» – Верно! – воскликнули девушки. – «Весь пруд порос травой!» Как называется трава? – спросила Ли Вань. – Конечно же, камыш! – быстро ответила Сянъюнь. – Что еще может быть? – Нет! – возразила Ли Вань. – Вам ни за что не угадать! Лучше разгадайте загадку Ли Вань и назовите имя человека, жившего в древности. А цитата такая: «Вода, ударяясь о камень, струится холодным потоком »! – Наверное, Шань Тао?[79] – сказала Таньчунь. – Совершенно верно, – подтвердила Ли Вань и прочла следующую загадку: – Какое слово связано со словом «светлячок», которое придумала Ли Ци? Все долго думали. Наконец Баоцинь сказала: – Загадка непростая! По-моему, подразумевается цветок. – Правильно! – ответила Ли Ци. – Что общего между светлячком и цветком? – удивились девушки. – Прекрасно сказано! – вдруг воскликнула Дайюй. – Разве светлячки появляются не из цветов? – Верно! – согласились все. – Верно-то верно, – проговорила Баочай. – Но вряд ли такие загадки понравятся старой госпоже. Надо придумать попроще, чтобы всем было интересно. – Пожалуй, это будет лучше, – согласились остальные. – Я уже придумала! – первой вскочила Сянъюнь. – Мою загадку можно даже петь на мотив «Алые губы», и она совсем простая! Проще быть не может. И она прочла:

Когда ты на воле – вольготно живешь В ущельях иль около рек. А после забавой в мирской суете Считает тебя человек.

Скажите: так жить, чтоб скитаться весь век, — Где выгода? Что обретешь? Нет громкого имени… Если и есть, То в шуточной роли вельмож.

Чем кончится это, – сказать не хочу, А то и отгадку поймешь!

Никто не мог разгадать, сколько ни думали. Одни говорили, что это даосский монах, другие – что буддийский, некоторые предположили, что это просто комик в театре. – Вот и не угадали! – засмеялся Баоюй. – Это дрессированная обезьяна! – Совершенно верно! – подтвердила Сянъюнь. – Первые строки, допустим, годятся для такого объяснения. Ну а последние никак! – возразили девушки. – Разве у дрессированных обезьян не отрубают хвост? – спросила Сянъюнь. Услышав это, все рассмеялись. – Странная у тебя загадка! Тут в разговор вмешалась Ли Вань. – Я слышала от тетушки Сюэ, что Баоцинь побывала в разных местах и многое повидала. Кому же, как не ей, придумывать загадки. Тем более что недавно она сочинила прекрасные стихи! Баоцинь слушала, посмеивалась и кивала. Потом вдруг задумалась и опустила голову. Тем временем Баочай тоже предложила загадку:

Сандаловое дерево, катальпу, Гравер исчертит с четырех сторон, Но сей гравер – не человек, не мастер, Но кто, скажите, коль не мастер он? Хоть ветер стих и ливень прекратился — Ведь целый день шумели напролет! Звон колокольцев пагоды буддийской Когда до слуха нашего дойдет?

Пока ее разгадывали, Баоюй прочел свою:

От небесного мира до мира земли, Как известно, рукой не достать. А бамбук под названием «синий нефрит» Призван тщательно их охранять. Да к тому же луань и журавль начеку, Смотрят зорко в любое мгновенье. Только вздохом ответствуют им небеса, Видя их неустанное бденье.

Только Баоюй умолк, как Дайюй стала читать свою загадку.

Не обуздать Луэр и не унять[80], Какой бы крепкой ни была узда. Он перепрыгнет рвы, громады стен, Чему дивиться могут города. Когда наездник отдает приказ, — Являет грома мощь, ветров полет, Как Черепахам трех священных гор[81], Ему за службу – слава и почет!

Затем настала очередь Таньчунь, но Баоцинь ее перебила, сказав: – Вы только что говорили, что я побывала во многих достопримечательных местах. Вот я и хочу посвятить им десять стихотворений. Послушайте и догадайтесь, о чем я там говорю. – Согласны! – промолвили сестры. – Но, может быть, эти стихи записать? Если хотите узнать, что это были за стихи, прочтите следующую главу.


Если Вам понравилась статья, не забудьте поделиться в соцсетях

Вас также может заинтересовать:

  • Роман "Сон в красном тереме". Том второй. Главы 51-60
  • Мэр города Дирборн посетил концерт Divine Performing Arts (видео)
  • Роман "Сон в красном тереме". Том первый. Главы 31 - 40
  • Роман "Сон в красном тереме". Том первый. Главы 11-20
  • Роман "Сон в красном тереме". Том первый. Главы 1 - 10


  • Top