Роман «Сон в красном тереме». Том второй. Главы 71 — 80

Глава семьдесят первая

Обиженные и недовольные пытаются посеять вражду; влюбленные неожиданно попадаются на глаза Юаньян

Итак, служанки пришли к Баоюю и сказали: –Второй господин, скорее идите – отец возвратился! Баоюй и обрадовался, и опечалился, но ему ничего не оставалось, как переодеться и поспешить справиться о здоровье отца. Цзя Чжэн прямо с дороги пришел к матушке Цзя. Даже переодеваться не стал. При виде Баоюя мгновенная радость на лице Цзя Чжэна сменилась беспокойством. Поговорили немного о служебных делах, после чего матушка Цзя сказала: –Ты устал, иди отдыхать! Цзя Чжэн вежливости ради произнес еще несколько слов и вышел. Баоюй последовал за отцом. Цзя Чжэн осведомился, как идут у сына занятия, и они расстались. Надобно сказать, что Цзя Чжэнь и Цзя Лянь выехали навстречу Цзя Чжэну, но тот, справившись о здоровье матушки Цзя, велел им возвращаться, а сам на следующий день предстал перед государем и доложил о выполнении высочайшего повеления. Лишь покончив с делами, Цзя Чжэн вернулся домой – государь милостью своей дозволил ему взять отпуск на месяц. Цзя Чжэн был уже не молод, сказались также усталость и напряжение, поэтому он очень обрадовался возможности отдохнуть. В домашние дела он не вмешивался: читал, играл в шахматы с друзьями, пил вино или же вел беседы с женой и с сыном, наслаждаясь покоем в семейном кругу. В третий день восьмого месяца матушке Цзя исполнялось восемьдесят лет, и ждали родных и друзей. Пир решили устроить в обоих дворцах, чтобы всем хватило места. Празднества должны были продлиться с двадцать восьмого числа седьмого месяца по пятое число восьмого месяца. И вот наступил торжественный день. Мужчин принимали во дворце Нинго, женщин – во дворце Жунго. В саду Роскошных зрелищ для гостей приготовили покои Узорчатой парчи, зал Счастливой тени и другие просторные помещения. В двадцать восьмой день седьмого месяца припожаловали родные и близкие государя, ваны и гуны из императорской фамилии, их жены и наложницы. Двадцать девятого числа – губернаторы провинций и прочие сановники высокого ранга с женами. Тридцатого числа принимали высокопоставленных чиновников с женами, родственников и близких друзей. Первого числа устроили семейный пир у Цзя Шэ, второго числа—у Цзя Чжэна, третьего числа – у Цзя Чжэня и Цзя Ляня. Четвертого числа остальные члены семьи Цзя устроили общий пир. Пятого числа пир устроили Лай Да, Линь Чжисяо, а также другие управляющие и слуги. Подношение подарков началось с первой декады седьмого месяца и тянулось до окончания праздников. Из ведомства церемоний прислали жезл «жуи», золотой, украшенный яшмой, четыре куска цветного шелка, четыре золотых с яшмой кубка и пятьсот лянов серебра. Юаньчунь прислала золотую статуэтку бога долголетия, посох из благовонного дерева, четки из келантанского жемчуга, коробочку благовоний, слиток золота, четыре пары слитков серебра, двенадцать кусков узорчатого шелка и четыре яшмовых кубка… А уж подарков от государевых родственников, а также гражданских и военных сановников различных рангов и не счесть было. Для редкостных подарков на женской половине дворца расставили большие столы, застланные красным шерстяным войлоком. День-другой матушка Цзя рассматривала дары с удовольствием, но после устала. –Пусть дары принимает Фэнцзе,– распорядилась матушка Цзя,– я потом посмотрю. Двадцать восьмого числа дворцы украсили разноцветными фонариками, полотнищами и флагами, расставили ширмы с изображением луаней и фениксов, расстелили матрацы с узором из лотосов. Отовсюду доносились звуки флейт, свирелей, барабанов. В этот день пировали Бэйцзинский ван, Наньаньский цзюнь-ван и несколько сановных наследственных гунов и хоу. Во дворце Жунго пир возглавляли жены Наньаньского, Бэйцзинского ванов, а также отличившихся гунов и хоу, которые вот уже несколько поколений находились в дружеских отношениях с семьей Цзя. Матушка Цзя и остальные женщины облачились в одежды, соответствующие их званию. Сначала гостей приглашали в зал Счастливой тени, где они переодевались, пили чай и лишь после этого отправлялись в зал Процветания и счастья пожелать долголетия матушке Цзя. После всех церемоний гости наконец сели за стол. Циновку на почетном месте заняли жены Бэйцзинского и Наньаньского ванов. Ниже поместились жены гунов и хоу. На циновке с левой стороны расположились жены Цзиньсянского хоу и Линьчанского бо, с правой стороны восседала сама матушка Цзя. Госпожи Син, Ван и Ю, Фэнцзе и остальные невестки стояли по обе стороны от матушки Цзя. Жены Линь Чжисяо и Лай Да находились за дверью, держа наготове закуски. Жена Чжоу Жуя с девочками-служанками ждала за ширмой приказаний. Слугам, сопровождавшим гостей, тоже оказан был радушный прием. Двенадцать девочек, наряженных слугами, со сцены поздравили матушку Цзя и дожидались распоряжения начинать спектакль. Принесли программу. Ее перехватила служанка и передала жене Линь Чжисяо. Жена Линь Чжисяо положила программу на чайный поднос и передала Пэйфэн. Та вручила программу госпоже Ю, она в свою очередь почтительно поднесла ее женам Наньаньского и Бэйцзинского ванов. Женщины выбрали по одному акту и передали программу остальным. Уже в четвертый раз переменили блюда, подали рисовый отвар, слугам гостей вручили подарки. Наконец все вышли из-за стола, переоделись и отправились в сад, где был подан чай. Жена Наньаньского вана осведомилась, где Баоюй. –Он в храме. Там нынче читают «Канон о спокойствии и долголетии»,– ответила матушка Цзя. Тогда гостья спросила о барышнях. –Одни болеют, другие стесняются появляться на людях,– ответила матушка Цзя,– поэтому я велела им присматривать за комнатами и послала актеров, чтобы девочки смотрели спектакль и не скучали. –А нельзя ли их пригласить сюда?– попросила жена Наньаньского вана. Матушка Цзя приказала Фэнцзе привести Сянъюнь, Баочай, Баоцинь и Дайюй. Потом вспомнила: –Пусть придет и Таньчунь! Фэнцзе пошла в комнаты матушки Цзя, где сестры ели фрукты и смотрели спектакль. Баоюй тоже был здесь, он только что возвратился из храма. Фэнцзе передала приказание матушки Цзя. Баочай, Сянъюнь, Дайюй и Таньчунь вместе с Фэнцзе отправились в сад. Кое-кто из гостей уже не раз видел девушек, иные встретились с ними впервые, но принялись на все лады их хвалить. Жена Наньаньского вана хорошо знала Сянъюнь, она подозвала девушку и ласково ей попеняла: –Ведь знала, что я приехала, почему не вышла? Дожидалась особого приглашения? Завтра пожалуюсь дяде! Она привлекла к себе Таньчунь, обняла Баочай и спросила: –Сколько вам лет? И, не дожидаясь ответа, рассыпалась в похвалах. Затем подозвала Дайюй и Баоцинь, внимательно их оглядела. –Все как на подбор хорошенькие! Не знаю даже, кто лучше! Она распорядилась дать каждой девушке в подарок пять колец из золота и яшмы и пять связок с четками из ароматного дерева. –Вы уж не обессудьте за столь ничтожные подношения,– промолвила жена Наньаньского вана.– Поносите, а потом отдадите служанкам! Девушки почтительно поклонились и поблагодарили. Жена Бэйцзинского вана тоже одарила девушек, а за нею остальные гости. Но подробно об этом рассказывать мы не будем. После чая гости прогулялись по саду, и матушка Цзя снова всех пригласила к столу. Жена Наньаньского вана стала отказываться. –Мне нездоровится,– сказала она,– и приехала я лишь чтобы вас не обидеть. Хотя время раннее, мне надо ехать домой. Уж вы на меня не сердитесь. Матушка Цзя не стала удерживать гостью и проводила ее до ворот. Вскоре и жена Бэйцзинского вана стала прощаться. Остальные гости сидели до конца пиршества. Матушка Цзя утомилась, и на следующий день гостей встречала госпожа Син. Мужчин из знатных семей провожали в гостиную, где Цзя Шэ, Цзя Чжэн и Цзя Чжэнь принимали поздравления, а затем вели к столу.

В последние дни госпожа Ю была очень занята. Днем принимала гостей, вечером развлекала матушку Цзя, помогала Фэнцзе и лишь поздним вечером отправлялась ночевать к Ли Вань. В тот вечер матушка Цзя ей сказала: –Ты утомилась, да и я тоже. Поужинай пораньше и ложись спать! Завтра надо рано подняться. Госпожа Ю пошла ужинать к Фэнцзе, но застала только Пинъэр, которая в это время разбирала одежду. Фэнцзе была во флигеле, где присматривала за слугами, которые убирали ширму, подаренную матушке Цзя. Увидев Пинъэр, госпожа Ю сразу вспомнила Эрцзе – Пинъэр о ней так заботилась – и сказала: –Милая девочка! Ты так добра, а сколько тебе приходится терпеть! Заметив, что Пинъэр расстроилась, госпожа Ю решила не продолжать этот разговор и спросила: –Твоя госпожа поужинала? –Нет. Она как раз собиралась вас пригласить,– ответила Пинъэр. –Долго ждать, пойду к кому-нибудь другому,– проговорила госпожа Ю.– Очень есть хочется. Она уже направилась к выходу, но Пинъэр сказала: –Погодите, госпожа. У меня есть пирожки, перекусите, а вернется госпожа, будем ужинать. –У тебя и так много дел,– ответила госпожа Ю.– Пойду-ка я пока в сад, поболтаю с девушками. Главные и боковые ворота сада еще не были заперты. Повсюду горели разноцветные фонарики. Госпожа Ю велела девочке-служанке позвать женщину, сторожившую ворота, но в привратницкой не было ни души. Тогда госпожа Ю приказала позвать экономок, и девочка побежала в кладовую. Там она застала двух женщин, деливших между собой фрукты и разную снедь. –Где экономки?– спросила девочка.– Их зовет госпожа из восточного дворца. –Экономки только что ушли,– небрежно ответили женщины. –Найдите их!– настаивала девочка. –Пошли посыльного!– отмахнулись те.– Наше дело присматривать за комнатами. –Ай-я-я! Бунтовать вздумали!– вскричала девочка.– За вознаграждение вы бросились бы искать кого угодно. Или же по приказу госпожи Фэнцзе. Перечить не посмели бы! Женщины растерялись было, но тут же напустились на девочку. Она задела их за живое, к тому же они только что хлебнули вина. –Чтоб тебе лопнуть!– закричали женщины.– Кого хотим, того и зовем. И не твое это дело! Ты лучше на своих родителей погляди! Они небось больше нас лебезят перед господами! Каждый у себя хозяин! Вот и командуй дома! А теперь катись-ка отсюда! –Ладно!– промолвила девочка, бледнея от негодования.– Попомните вы меня! Она побежала к госпоже Ю. Но та уже успела уйти в сад, где увидела Сижэнь, Баоцинь и Сянъюнь – они вели веселый разговор с двумя монашками из монастыря Дицзанвана. –Я очень проголодалась,– сказала госпожа Ю. Сижэнь повела ее во двор Наслаждения пурпуром и угостила. Здесь и нашла ее девочка-служанка и передала свой разговор с женщинами в кладовой. –Кто они?– выслушав ее, с возмущением спросила госпожа Ю. –Ты, барышня, чересчур горяча,– засмеялись монашки, толкая девочку в бок.– Зачем рассказывать госпоже о болтовне глупых старух? Госпожа утомилась за последние дни, поесть, и то некогда. А ты ее расстраиваешь! Сижэнь, смеясь, потащила прочь девочку, говоря: –Иди к себе, милая сестрица, я велю позвать экономок! –Не нужно, пошли лучше за теми женщинами,– приказала госпожа Ю,– и попроси прийти сюда госпожу Фэнцзе. –Пожалуй, я сама за ними пойду,– ответила Сижэнь. –Самой незачем,– возразила госпожа Ю. –Вы так добры и милосердны, госпожа!– вскричали монашки.– Не надо гневаться в день рождения старой госпожи! Баоцинь и Сянъюнь тоже принялись уговаривать госпожу Ю. –Ладно!– уступила наконец госпожа Ю.– Но случись это в другой день, ни за что не простила бы! Тем временем Сижэнь послала служанку за экономкой. Служанке навстречу попалась жена Чжоу Жуя, и девочка передала ей все, о чем только что говорилось. Жена Чжоу Жуя не ведала хозяйственными делами, но приехала во дворец вместе с госпожой Ван и потому пользовалась уважением. Она была ловка и хитра, умела льстить, и хозяева ее любили. Выслушав девочку, жена Чжоу Жуя помчалась во двор Наслаждения пурпуром, приговаривая: –Вот беда-то! Госпожу рассердили! А меня, как нарочно, там не было! Госпожа Ю с улыбкой поманила ее к себе: –Иди сюда, сестра Чжоу, я хочу тебе кое-что сказать. Разве годится, что в такое позднее время ворота сада открыты, повсюду горят фонари и люди ходят туда-сюда без надзора? А если что случится… Я хотела приказать запереть ворота и погасить фонари, но нигде никого нет! –Вот как!– воскликнула жена Чжоу Жуя.– Ведь то же самое недавно приказывала вторая госпожа Фэнцзе, а сегодня опять непорядок! Придется высечь нерадивых служанок! Госпожа Ю рассказала ей все, что услышала от своей служанки. –Не сердитесь, госпожа,– стала успокаивать ее жена Чжоу Жуя.– Сразу после праздника доложу обо всем управительнице. А погасить фонари и запереть ворота я уже распорядилась. Успокойтесь, пожалуйста, госпожа! Пока шла вся эта суматоха, от Фэнцзе прибежала служанка звать госпожу Ю ужинать. –Я уже перекусила,– ответила госпожа Ю.– Передай госпоже, чтобы ужинала без меня. Из сада жена Чжоу Жуя пошла к Фэнцзе и доложила о случившемся. Та распорядилась: –Запишите имена этих женщин, велите связать их и отправить во дворец Нинго, пусть госпожа Ю сама их накажет. Дело выеденного яйца не стоит! Жена Чжоу Жуя хмыкнула – она давно была не в ладах с провинившимися. Потому не мешкая позвала мальчика слугу, велела пойти к жене Линь Чжисяо, передать приказание Фэнцзе и сказать, чтобы тотчас же явилась к госпоже Ю. Затем она распорядилась связать провинившихся женщин, отвести на конюшню и сторожить. Жена Линь Чжисяо, не зная, в чем дело, поспешила к Фэнцзе. Девочка-служанка побежала о ней докладывать, но вскоре вернулась и сказала: –Вторая госпожа изволит отдыхать, пойдите к старшей госпоже, она сейчас в саду! Пришлось жене Линь Чжисяо отправиться в деревушку Благоухающего риса. Госпожа Ю велела служанкам позвать женщину и сказала: –Я не могла найти служанок и спросила о вас. Ничего особенного не случилось, так что напрасно вас беспокоили! –Вторая госпожа прислала ко мне служанку передать, что я вам зачем-то понадобилась,– с улыбкой ответила жена Линь Чжисяо. –Наверняка все это устроила сестра Чжоу!– воскликнула госпожа Ю.– Можете возвращаться домой! Ли Вань хотела рассказать, что произошло, но госпожа Ю сделала ей знак молчать. На обратном пути жена Линь Чжисяо встретила наложницу Чжао. –Ах, сестра!– вскричала та.– Все бегаешь? –Думаешь, я не была дома?– улыбнулась жена Линь Чжисяо. Разговаривая, они подошли к флигелю, где жила наложница Чжао. –Дело-то пустяковое!– заметила наложница Чжао.– Если госпожа Ю милосердна, она простит всех женщин, если же мелочна – их поколотят. И стоило тебя из-за этого беспокоить! Я даже не приглашаю тебя выпить чаю – иди отдыхай скорее! У боковых ворот навстречу жене Линь Чжисяо выбежали со слезами дочери провинившихся женщин и стали просить вступиться за их матерей. –Глупышки вы!– улыбнулась жена Линь Чжисяо.– Кто заставлял их пить вино да еще нести всякую чушь?! Вторая госпожа Фэнцзе велела связать их, а меня стала ругать за то, что недоглядела. Как же я буду за них вступаться? Девочки продолжали плакать и умолять. Жена Линь Чжисяо, желая отвязаться от них, сказала: –Дурочки! Ну что пристали? Не знаете, кого надо просить! Сестра одной из вас замужем за сыном матушки Фэй, а та служит у старшей госпожи. Рассказала бы лучше сестре, пусть свекровь ее поговорит со своей госпожой. Тогда все будет в порядке! Одна девочка успокоилась, но вторая продолжала плакать. Жена Линь Чжисяо в сердцах плюнула и сказала: –Ведь ее сестра будет просить за обеих. Не может быть, чтобы ее мать отпустили, а твою наказали! Поговорив с девочками, жена Линь Чжисяо уехала. Девочка и в самом деле рассказала обо всем своей старшей сестре, а та поговорила со свекровью. Старуха Фэй была не из робкого десятка, подняла шум и побежала к госпоже Син. –Моя родственница поссорилась со служанкой старшей госпожи Ю,– сказала она госпоже Син,– а жена Чжоу Жуя подбила вторую госпожу Фэнцзе наказать мою родственницу. Ее заперли на конюшне и через два дня будут пороть. Уговорите вторую госпожу простить! Надобно сказать, что после того, как госпожа Син попала впросак со сватовством Юаньян, матушка Цзя заметно к ней охладела. Она даже не пригласила госпожу Син повидаться с женой Наньаньского вана, когда та приезжала,– позвала лишь Таньчунь, что, разумеется, вызвало недовольство госпожи Син. К тому же служанки, недовольные Фэнцзе, всячески настраивали против нее госпожу Син, и та в конце концов возненавидела невестку. Не желая разбираться, кто прав, кто виноват, госпожа Син на следующее утро явилась к матушке Цзя, у которой в это время собрались почти все члены семьи. Матушка Цзя пребывала в веселом расположении дyxa, поскольку собрались все свои, одета была по-домашнему просто. Посреди зала поставили лежанку с двумя подушками: одна – для сидения, другая – под спину; к лежанке придвинули скамеечки для ног. Здесь были Баочай, Баоцинь, Дайюй, Сянъюнь, Инчунь, Таньчунь и Сичунь. Пришли также мать Цзя Пяня с дочерью Силуань, мать Цзя Цюна – с дочерью Сыцзе, внучки да племянницы, которых было человек двадцать. Матушка Цзя сразу обратила внимание, что Силуань и Сыцзе очень миловидны, с изысканными манерами и речью, и велела им сесть рядом с собой. Баоюй растирал матушке Цзя ноги. На главной циновке расположилась тетушка Сюэ, немного пониже – остальные родственницы. Сразу за залом на двух террасах в порядке старшинства расположились мужчины. Они поздравили матушку Цзя после женщин. –Зачем все эти церемонии!– махнула рукой матушка Цзя. Лай Да привел слуг. От самых ритуальных ворот они ползли на коленях и земно кланялись. За ними следовали их жены и служанки из обоих дворцов. Церемония длилась так долго, что можно было за это время несколько раз пообедать. Принесли птиц в клетках и выпустили на волю. Мужчины во главе с Цзя Шэ сожгли в жертву Земле, Небу и богу долголетия Шоусину бумажные фигурки коней. В самый разгар пира матушка Цзя удалилась отдохнуть, наказав Фэнцзе оставить Силуань и Сыцзе дня на два погостить. Когда в сумерки гости стали расходиться, госпожа Син стала просить Фэнцзе оказать ей милость. –Вчера вечером я узнала,– жалобным тоном говорила она,– что вы, вторая госпожа, рассердились и приказали жене Чжоу Жуя наказать двух женщин. В чем их вина? Может быть, мне и не следовало бы за них вступаться, но ведь у нашей почтенной госпожи нынче такой радостный день. Не ради меня, ради старой госпожи простите их! С этими словами госпожа Син ушла. Сказанное госпожой Син, да еще при людях, ошеломило Фэнцзе. Сначала она смутилась, потом побагровела от гнева и, не успев собраться с мыслями, обратилась к жене Лай Да: –Что же это такое творится! Мои служанки обидели старшую госпожу Ю из дворца Нинго, и чтобы не подумали, будто я им потакаю, я решила передать виновных самой госпоже Ю, пусть поступила бы с ними, как сочтет нужным. А теперь, выходит, я во всем виновата! Кто же это успел насплетничать? –А в чем дело?– поинтересовалась госпожа Ван. Фэнцзе ей рассказала, что произошло накануне. –Мне об этом ничего не известно,– с улыбкой возразила госпожа Ю.– Вы, наверное, перестарались! –Я заботилась о вашем же добром имени,– проговорила Фэнцзе.– Уверена, посмей кто-нибудь оскорбить меня в вашем доме, вы поступили бы так же! Даже самой лучшей служанке не дозволено нарушать приличия! И кому это вздумалось из такого пустяка раздуть целую историю! –Твоя свекровь права,– сказала госпожа Ван.– Но и жена брата Цзя Чжэня нам не чужая. Зачем лишние церемонии? Пусть этих женщин отпустят, и все! Фэнцзе, чем больше думала о случившемся, тем больше злилась. Глаза ее заблестели от слез. Расстроенная, она незаметно ушла и дома разразилась рыданиями. Увидев, что Фэнцзе исчезла, матушка Цзя послала за нею Хупо. –Что случилось?– вскричала Хупо, увидев Фэнцзе в слезах.– Старая госпожа вас зовет! Фэнцзе быстро умылась, припудрилась, нарумянилась и вернулась к матушке Цзя. –Сколько ширм мне прислали в подарок?– спросила матушка Цзя. –Шестнадцать,– ответила Фэнцзе.– Двенадцать больших и четыре маленьких. Самую большую, двенадцатистворчатую, затянутую темно-красным атласом, прислала семья Чжэнь. На ней вышита сцена из пьесы «Полна кровать бамбуковых пластинок». Ширма не только самая большая, но и самая лучшая. Неплохую стеклянную ширму прислали от Юэхайского полководца У. –Эти ширмы я кому-нибудь подарю,– сказала матушка Цзя. Фэнцзе кивнула. В этот момент вошла Юаньян и в упор посмотрела на Фэнцзе. –Чего уставилась?– засмеялась матушка Цзя.– Не узнаешь, что ли? –Странно, почему у нее так припухли глаза,– произнесла Юаньян. Матушка Цзя подозвала Фэнцзе, внимательно на нее посмотрела. –Терла я их, вот и припухли,– улыбнулась Фэнцзе. –А может быть, кто-то расстроил тебя?– с усмешкой произнесла Юаньян. –А если бы и расстроили, разве можно в такой счастливый день плакать? –Вот это ты верно сказала,– согласилась матушка Цзя и попросила: – Распорядись, чтобы мне подали есть, я проголодалась. А потом и вы угоститесь. И пусть наставницы выберут для меня «бобы Будды». Они и вам принесут долголетие. Твои сестры и Баоюй уже выбрали, теперь ваша очередь. Служанки подали овощные закуски для матушки Цзя и монашек, а затем и мясные блюда. Матушка Цзя немного поела, а что осталось, приказала вынести в прихожую. Пока госпожа Ю и Фэнцзе угощались, матушка Цзя велела позвать Силуань и Сыцзе, чтобы они тоже поели. Покончив с едой, все вымыли руки и воскурили благовония. Тут принесли бобы, над которыми монашки прочли молитвы, а затем стали перебирать их и раскладывать по корзинкам, чтобы на следующий день сварить и раздавать бедным на улицах. Затем матушка Цзя легла отдыхать. Юаньян со слов Хупо знала, что Фэнцзе плакала, расспросила Пинъэр, что случилось, и вечером, когда все разошлись, сказала матушке Цзя: –А вторая госпожа все же плакала! Это из-за старшей госпожи Син, она при людях ее осрамила. –Осрамила?– удивилась матушка Цзя. Юаньян рассказала все как было. –Так случилось лишь потому, что Фэнцзе слишком строга в соблюдении этикета,– решила матушка Цзя.– Эти рабыни позволили себе в день моего рождения оскорбить хозяев, а старшая госпожа Син рассердилась и выместила свой гнев на Фэнцзе. В этот момент в комнату вошла Баоцинь, и разговор прекратился. К тому же матушка Цзя вдруг вспомнила о Силуань и Сыцзе и велела своим служанкам передать тем, кто прислуживал в саду, чтобы заботились о гостьях так же, как об остальных барышнях. Женщины поддакнули и собрались идти, но Юаньян их окликнула: –Погодите, я тоже пойду. А то тамошние служанки вас и слушать не станут. Придя в сад, Юаньян первым долгом отправилась в деревушку Благоухающего риса, но ни Ли Вань, ни госпожи Ю не застала. –Они у третьей барышни,– сказали ей. Тогда Юаньян пошла в зал Светлой бирюзы. Едва завидев ее, девушки воскликнули: –Ты зачем явилась? –Гуляю, разве нельзя?– промолвила Юаньян и рассказала о своем разговоре со старой госпожой. Ли Вань тотчас созвала старших служанок и передала им приказ матушки Цзя. Но об этом мы подробно рассказывать не будем.

Между тем госпожа Ю с улыбкой говорила: –Старая госпожа так заботлива! Никто с ней не может сравниться! –Даже эта хитрая Фэнцзе, которая все время вертится возле бабушки,– заметила Ли Вань – А о нас и говорить нечего! –Как бы то ни было,– сказала тут Юаньян,– мне очень жалко Фэнцзе. Она восстановила против себя почти всех, зато умеет угодить старой госпоже и госпоже. Нелегко ей приходится! Будь она тихой да скромной, кто стал бы ее бояться? А своей хитростью она, сама того не желая, помогает одним за счет других. Все эти новоиспеченные «госпожи» из низов слишком честолюбивы, сами не знают, чего хотят, и несут всякий вздор. Если бы я обо всем рассказывала старой госпоже без утайки, сколько тревожных дней пришлось бы нам пережить! Этим «госпожам» все не так: «зачем старая госпожа балует Баоюя, зачем уделяет много внимания третьей барышне Таньчунь». Ворчат и ворчат. –Стоит ли обращать внимание!– сказала Таньчунь.– Насколько легче живется в простой семье, там все счастливы и довольны, хотя подчас приходится терпеть лишения. А о нас все болтают, будто мы без счета тратим деньги на удовольствия; им и в голову не приходит, что нам бывает куда тяжелее, чем им, только мы никогда не жалуемся! –А третья сестра из-за своей мнительности вечно суется не в свои дела!– воскликнул Баоюй.– Сколько раз я тебе говорил: не слушай толков и пересудов, не думай о мелочах. Что нам до этих ничтожных людей? Им не дано счастья, потому и болтают! –Ты лучше скажи, кто, кроме тебя, только и знает, что предаваться забавам с сестрами?– промолвила госпожа Ю.– Никаких забот: проголодался – ешь, утомился – спишь. Ты никогда не изменишься, не подумаешь о будущем! –А что о нем думать!– вскричал Баоюй.– Буду жить, пока рядом сестры, а после умру, и всему конец! –Опять ты за свое!– рассмеялась Ли Вань.– Допустим, ты так и останешься жить здесь до старости – но неужели ты думаешь, что сестры не выйдут замуж? –Глупый ты!– с улыбкой добавила госпожа Ю.– Не удивительно, что прозвали тебя пустоцветом! –Судьбу человека предопределить трудно,– заметил Баоюй.– У каждого свой час! Если я умру сегодня или в будущем году, можно считать, что прожил жизнь так, как хотелось! –А это уж совсем глупо!– заявили девушки.– С ним нельзя заводить подобных разговоров. Он как безумный – несет всякую чушь. Тут в разговор вступила Силуань. –Второй старший брат,– сказала она Баоюю,– не думай о смерти! Когда все сестры повыходят замуж, твои бабушка и матушка, чтобы им не было скучно, возьмут меня сюда, и я все время буду с тобой! –Что ты болтаешь, девочка!– засмеялись Ли Вань и госпожа Ю.– А сама ты разве замуж не выйдешь? Силуань смутилась и опустила голову. Незаметно наступила первая стража, и все разошлись. Юаньян между тем, возвращаясь домой, заметила, что калитка не заперта на засов. В саду из-за позднего времени не было ни души, луна слабо светила, только в домике для привратников горел огонек. Юаньян шла без фонаря, и дежурные у ворот ее не заметили. Вдруг Юаньян приспичило по малой нужде. Она свернула с дорожки на лужайку, зашла за большой камень на берегу искусственного озерка и присела под развесистым коричным деревом. В это мгновение где-то рядом послышался шорох. Перепуганная Юаньян стала всматриваться в темноту и увидела, что двое скрылись в чаще деревьев. Зрение у Юаньян было острое, и она разглядела при слабом свете луны рослую девушку в красной кофточке, с гладко причесанными волосами, в которой узнала Сыци, служанку Инчунь. Сперва Юаньян подумала, что Сыци пришла сюда за тем же, что и она, и теперь хочет ее напугать. Она засмеялась и крикнула: –Сыци! Не вздумай меня пугать, а то закричу, что здесь разбойники. Ты уже не маленькая, и так целыми днями только и знаешь, что развлекаться! Юаньян, разумеется, пошутила. Но недаром говорят, что на воре шапка горит. Сыци была уверена, что Юаньян все видела, и, опасаясь, как бы та и в самом деле не закричала, выбежала из-за дерева. Не в пример другим служанкам, Сыци была дружна с Юаньян, но сейчас она бросилась перед ней на колени и, обнимая за ноги, взмолилась: –Дорогая сестра! Не поднимай шума! Юаньян удивилась: –О чем это ты? Сыци молчала, ее била дрожь. Юаньян огляделась и в тени деревьев заметила мужчину. Сердце тревожно застучало. –Кто это?– спросила наконец Юаньян, поборов волнение. –Это брат моего дяди по материнской линии,– ответила Сыци, снова пав на колени. Юаньян даже плюнула с досады. –Иди сюда, поклонись сестре,– позвала юношу Сыци.– Все равно она тебя видела. Прятаться было бесполезно. Юноша выбежал из-за дерева и как заводной стал кланяться Юаньян. Юаньян хотела уйти, но Сыци, плача, схватила ее за руку: –Не выдавай нас, сестра! Наша жизнь в твоих руках! –Нечего меня умолять,– оборвала ее Юаньян.– Я никому не скажу. Пусть только он скорее уходит! В это время со стороны калитки послышался голос: –Барышня Юаньян ушла, можно запирать калитку! Юаньян, которая никак не могла отвязаться от Сыци, тотчас откликнулась: –Погодите запирать! Я еще здесь! Сыци ничего не оставалось, как выпустить руку Юаньян. Если хотите узнать, что произошло дальше, прочтите следующую главу.

pagebreak }
Глава семьдесят вторая

Самонадеянная Ван Сифэн стыдится признаться в своей болезни; самоуверенная жена Лай Вана, пользуясь своим влиянием, сватает собственного сына

Итак, Юаньян вышла из сада. Лицо ее горело, сердце взволнованно билось – неожиданное открытие ее взбудоражило. «Если кому-нибудь рассказать,– думала она,– их обвинят не только в распутстве, но и в воровстве, и пострадают они невинно». Вернувшись домой, Юаньян доложила матушке Цзя о том, что ее поручение выполнено, и легла спать.

Надобно вам сказать, что Сыци росла вместе с братом своего дяди. Еще в детстве они пообещали друг другу, когда вырастут, стать мужем и женой. Прошли годы, Сыци превратилась в красивую девушку, юноша тоже был хорош собой. И вот однажды Сыци побывала у себя дома, юноша с девушкой обменялись взглядами, и любовь их вспыхнула с прежней силой. Опасаясь, что родители не дадут согласия на их брак, молодые люди решили встречаться тайком: они подкупили служанок из сада и как раз сегодня, пользуясь суматохой в доме, пришли на свидание. Юаньян их вспугнула. Сыци всю ночь не спала. А на следующий день при встрече с Юаньян то краснела, то бледнела, не зная, куда деваться от стыда. Девушка ходила сама не своя, даже есть перестала. Как-то вечером старуха служанка сказала Сыци: –Брат твоего дяди исчез, вот уже несколько дней не является домой. Сыци разволновалась, потом рассердилась и подумала: «Лучше бы все раскрылось, тогда мы могли бы хоть умереть вместе. Мужчины не умеют по-настоящему любить! Раз он сбежал, значит, не любил». От расстройства Сыци слегла. «Может быть, она боится, что я все рассказала,– размышляла Юаньян,– и потому заболела, а юноша и вовсе сбежал?» И Юаньян отправилась навестить Сыци. Отослав всех из комнаты, она сказала: –Пусть меня кара постигнет, если я хоть словом обмолвилась! Не беспокойся, сестра, поправляйся скорее! Держа ее за руку, Сыци ответила со слезами на глазах: –Сестра моя! Мы с тобой неразлучны с самого детства, мы как родные! Если ты и в самом деле никому ничего не сказала, я буду почитать тебя, как мать! Поставлю в твою честь табличку и стану воскуривать перед ней благовония и молить Небо, чтобы даровало тебе счастье и долголетие! Если же я умру, душа моя будет вечно служить тебе так же преданно, как человеку – собака и конь! И коль нам суждено в этой жизни расстаться, встретимся в будущей, и я отблагодарю тебя за твою доброту! Слезы ручьем лились из глаз Сыци, и, глядя на нее, Юаньян тоже заплакала. –Неужели ты хочешь покончить с собой?– вскричала она.– Успокойся! Выздоравливай скорее и не делай больше глупостей. От Сыци Юаньян пошла к Фэнцзе справиться о здоровье. Она знала, что Цзя Ляня нет дома. Заметив Юаньян, служанки у ворот встали навытяжку. У входа в зал Юаньян встретила Пинъэр. Та шепнула: –Госпожа только что поела и отдыхает. Посиди немного!– И она повела Юаньян в восточную комнату. Девочки-служанки подали чай. –Что с твоей госпожой?– спросила Юаньян.– Она какая-то вялая. –И не первый день!– со вздохом ответила Пинъэр.– Целый месяц. Ведь все хозяйство на ней, а тут еще эта незаслуженная обида! –Почему же не пригласили доктора?– спросила Юаньян. –Эх, сестрица!– снова вздохнула Пинъэр.– Ты что, не знаешь мою госпожу? При ней и заикнуться нельзя ни о докторе, ни о лекарствах! Спросила я тут как-то госпожу: «Как вы себя чувствуете?» Так она на меня напустилась, будто я накликаю на нее болезнь… Не заботится она о своем здоровье, что же говорить о лечении! –И все же врача следует пригласить!– возразила Юаньян.– Пусть определит, что у нее за болезнь. –По-моему, что-то серьезное,– сказала Пинъэр. –Что же именно?– спросила Юаньян. Пинъэр прошептала ей на ухо: –В прошлом месяце у нее как начались месячные, так до сих пор не прекращаются. Сама посуди, не опасно ли это? –Ай-я-я!– воскликнула Юаньян.– Не от выкидыша ли все получилось? Пинъэр в сердцах плюнула. –Не пристало девушке о таких вещах говорить. Еще накличешь беду! –Я толком не знаю, что значит выкидыш,– краснея, призналась Юаньян.– Но моя старшая сестра от этого же умерла! Помнишь? Я понятия не имела, что это такое, пока однажды не услышала разговор матери с теткой. В это время вошла девочка-служанка и обратилась к Пинъэр: –Приходила тетушка Чжу. Мы ей сказали, что госпожа отдыхает, и она отправилась к госпоже Ван. –А кто это тетушка Чжу?– поинтересовалась Юаньян. –Да та самая Чжу, которую гуаньмэй[187] называют,– пояснила Пинъэр.– Некий господин Сунь выразил желание породниться с нами, так она теперь каждый день является с письмами, не дает покоя… Не успела она договорить, как снова вбежала девочка-служанка. –Пожаловал второй господин… Пинъэр поспешила навстречу Цзя Ляню. А он, заметив Юаньян, остановился в дверях. –Так вот, оказывается, кто направил свои драгоценные стопы в наш презренный дом,– барышня Юаньян!– вскричал Цзя Лянь. –Пришла справиться о здоровье вашей жены,– не вставая, ответила Юаньян. –Весь год ты трудишься, не зная отдыха, прислуживаешь старой госпоже, а я ни разу не удосужился тебя навестить! Чем же мы заслужили твое внимание?! Впрочем, ты пришла кстати. Я как раз собирался к тебе, но решил сначала переодеться, а то жарко. И вот Небесный владыка сжалился надо мной и избавил от лишних хлопот. Цзя Лянь опустился на стул. –Зачем же я вам понадобилась?– спросила Юаньян. –Понимаешь, я вспомнил об одном деле,– начал Цзя Лянь,– и ты, пожалуй, о нем не забыла. В прошлом году, в день рождения старой госпожи, к нам забрел какой-то монах и преподнес в подарок облитый воском цитрус «рука Будды». Старой госпоже цитрус понравился, и она оставила его у себя. Третьего дня я принялся просматривать опись редких вещей, оказалось, что цитрус там значится, а сам он куда-то пропал. Пропажу обнаружили и те, кто ведает старинными безделушками в доме. Вот я и хотел спросить, где этот цитрус – у старой госпожи или его кому-нибудь отдали? –Старая госпожа уже через несколько дней отдала его вашей супруге,– ответила Юаньян.– Разве вам это неизвестно? Я даже день помню, когда она приказала служанке отнести его к вам. Спросите об этом у супруги или же у Пинъэр. Пинъэр как раз доставала Цзя Ляню домашний халат и сразу отозвалась: –Да, да, цитрус у нас, он лежит в верхней комнате. Наша госпожа даже посылала служанку об этом сказать, но служанки старой госпожи, видно, запамятовали, а теперь подняли шум из-за пустяка. –Почему же я ничего не знаю?– удивился Цзя Лянь.– Вы, наверное, его нарочно припрятали! –Ничего вы не помните,– возразила Пинъэр.– Вы даже хотели его кому-то послать, а теперь говорите, будто мы его спрятали! Подумаешь, какое сокровище! Мы вещи подороже, и то не прячем! А этот цитрус гроша ломаного не стоит! Цзя Лянь помолчал, а потом, едва сдерживая улыбку, воскликнул: –Видно, я поглупел! Одно теряю, другое забываю, все мною недовольны! –Не удивительно,– заметила Юаньян.– Дел у вас много: то сплетни послушать, то винца выпить… Где уж вам все помнить? Она поднялась, намереваясь уйти. –Дорогая сестра, погоди!– промолвил Цзя Лянь.– Я хочу попросить тебя еще об одном деле… Почему ты не заварила хорошего чаю?– обрушился он на служанку.– Возьми чашечку с крышкой и завари чай, который вчера привезли! Затем он снова обратился к Юаньян: –Чтобы отпраздновать день рождения старой госпожи, пришлось потратить несколько тысяч лянов серебра, все, что у нее было. Арендная плата за дома и за землю поступит лишь в девятом месяце, а до тех пор не знаю, как свести концы с концами. Завтра надо послать подарки во дворец Наньаньского вана, устроить для женщин праздник Середины осени. На это потребуется по меньшей мере две-три тысячи лянов, где их взять? Говорят: «Лучше попросить у своего, чем у чужого». Тебе ничего не стоит помочь нам. Возьми как-нибудь незаметно у старой госпожи золотую и серебряную утварь, примерно на тысячу лянов. Мы заложим ее и выйдем из положения. А через полмесяца я все выкуплю и верну. Подводить не стану, не беспокойся. –Ну и хитры же вы!– засмеялась Юаньян.– И как вам могло в голову такое прийти?! –Не буду тебе врать,– сказал Цзя Лянь,– есть люди, располагающие большими деньгами, но попробуй их попроси, сразу перепугаются до смерти. Ни смелости у них, ни ума. Не то что у тебя. Поэтому я и решил: «Лучше один раз ударить в золотой колокол, чем три тысячи раз – в медную тарелку». Вбежала девочка-служанка матушки Цзя и обратилась к Юаньян: –Сестра, вас зовет старая госпожа! Где только я вас не искала! Юаньян поспешила к матушке Цзя, а Цзя Лянь пошел к Фэнцзе. –Она согласилась?– спросила Фэнцзе, слышавшая весь разговор. Проснулась она давно, но продолжала молча лежать – вмешиваться было неудобно. –Почти,– ответил Цзя Лянь.– Надо еще раз поговорить с ней. –Мое дело – сторона,– предупредила Фэнцзе.– Вот ты сейчас меня уговоришь, а как только получишь деньги, об уговоре забудешь! С какой же стати я буду рисковать своим добрым именем? –Дорогая моя!– воскликнул Цзя Лянь.– Уговори Юаньян, я в долгу перед тобой не останусь. Сделаю все, что пожелаешь. –Что же именно?– усмехнулась Фэнцзе. –А госпоже ничего особенного не нужно,– заметила Пинъэр.– Каких-нибудь сто – двести лянов серебра. Дайте их ей – и вы в расчете. –Спасибо, что надоумила!– воскликнула Фэнцзе.– Пусть так и будет! –Это уж слишком!– с улыбкой промолвил Цзя Лянь.– Ты могла бы мне дать не только вещей на тысячу лянов, но еще и несколько тысяч наличными. Но я не стану брать у тебя взаймы. Разве ты и я… –Нечего считать мои деньги,– заявила Фэнцзе,– не ты мне их дал! И так о нас с тобой невесть что болтают! Недаром говорят: когда вмешиваются родственники, добра не жди. Думаешь, все у нас в семье Ши Чуны и Дэн Туны[188], и в каждом углу валяется столько денег, что на всю жизнь хватит? Постыдился бы! Мое приданое и приданое госпожи Ван стоит всего вашего состояния! –Я пошутил, а ты рассердилась!– улыбнулся Цзя Лянь.– Неужели я пожалею для тебя сто или двести лянов серебра? Ведь это же мелочь! Истратишь – еще принесу. –А на мою смерть не надейся!– сказала Фэнцзе. –Ну что ты злишься?– произнес с укором Цзя Лянь. –Я и не думаю злиться, но твои слова ранят мне сердце!– усмехнулась Фэнцзе.– Послезавтра исполняется год со дня смерти Эрцзе. Мы с ней дружили, и мой долг – съездить на могилу и принести в жертву бумажные деньги. Пусть она не оставила потомства, все равно нельзя о ней забывать! –Спасибо за память,– после длительного раздумья произнес Цзя Лянь. Помолчав немного, Фэнцзе сказала: –Деньги мне дай не позже чем завтра, все остальное я устрою сама. В этот момент вошла жена Ванъэра. –Ну, как дела?– спросила Фэнцзе. –Ничего не вышло,– ответила та.– Пусть лучше госпожа за это возьмется… –О чем речь?– удивился Цзя Лянь. –Ничего особенного,– ответила Фэнцзе.– Сыну Ванъэра исполнилось семнадцать, и он просит в жены Цайся, служанку госпожи Ван, но как к этому госпожа отнесется, пока неизвестно. Третьего дня госпожа отослала Цайся к отцу, чтобы выбрал ей мужа, девушка уже на выданье. Вот жена Ванъэра и пришла просить моей помощи. Я думала, их семьи вполне подходят друг другу и дело уладится. Но ничего не вышло! –Эка важность!– воскликнул Цзя Лянь.– Есть девушки и получше Цайся! –Возможно, господин,– поддакнула жена Ванъэра,– но если их семья нами пренебрегает, то и другие последуют их примеру. Мы насилу подыскали нашему сыну невесту, и я думала, достаточно поговорить с родителями Цайся, и все устроится, и ваша супруга не сомневалась. Девушка очень хорошая, сама она не против, а вот родители ни в какую, уж очень возгордились! Фэнцзе была задета за живое, но виду не подала, лишь украдкой наблюдала за мужем. Цзя Ляню тоже стало досадно, однако он был слишком занят своими делами и сказал: –Пустячное это дело! Не беспокойся! Я выступлю сватом; завтра же велю послать родителям Цайся подарки и объявить им мое желание. А станут артачиться, сам с ними поговорю. Жена Ванъэра взглянула на Фэнцзе, та незаметно сделала ей знак удалиться. Женщина поспешно поклонилась и, поблагодарив Цзя Ляня, направилась к выходу. –Попроси еще и госпожу Ван дать согласие!– крикнул ей вслед Цзя Лянь.– Так будет лучше. И я тоже ее попрошу. Действовать надо добром, а не силой, чтобы сохранить дружбу между нашими семьями. –Раз ты так стараешься, то и я не останусь в стороне,– с улыбкой промолвила Фэнцзе.– Ты слышала, жена Ванъэра? Я все для тебя сделаю, только скажи своему мужу, пусть долг к концу года отдаст. Меня и так упрекают, будто я даю деньги в рост, а за поблажки живьем съедят! –Что вы, госпожа!– сказала жена Ванъэра.– Кто посмеет вас упрекать?! Извините за дерзость, но я уверена, эти деньги вы растратите по мелочам! –Как ты думаешь, для чего мне деньги?– стала рассуждать Фэнцзе.– Только для повседневных расходов, получаем мы мало, а тратим много. Нам с мужем, а также нашим служанкам в месяц положено лянов двадцать серебра, эту сумму мы расходуем за четыре-пять дней. И без дополнительного источника дохода нам оставалось бы, как говорится, с голоду умереть! А раз так, лучше поскорее собрать долги. Я не хуже других знаю, что делать с деньгами! Разве плохо ничего не делать и тратить деньги в свое удовольствие? Госпожа Ван целых два месяца волновалась, не знала, где взять средства, чтобы устроить день рождения старой госпожи. А я напомнила ей, что в сундуках хранится много бронзовой и оловянной посуды. Четыре или пять сундуков вытащили, посуду заложили и на эти деньги купили вполне приличные подарки. Я продала часы с боем за пятьсот шестьдесят лянов, но уже через две недели эти деньги пришлось израсходовать на всякие нужды. А сейчас у нас появились долги, и не знаю, кому пришло в голову втянуть в денежные дела старую госпожу. –Какая госпожа, продав украшения и одежду, не смогла бы прожить на вырученные деньги?!– улыбнулась жена Ванъэра.– Только никто не хочет продавать. –Речь не о том, хочет или не хочет,– возразила Фэнцзе.– Просто я не могу этого допустить… Вчера вечером я видела во сне человека, лицо его мне было знакомо, а фамилию никак не могла вспомнить. Он подошел ко мне и говорит: «Матушка велела прислать ей сто кусков парчи!» Я спросила, какая матушка. Оказалось, матушка-государыня. Я отказалась дать парчу, так он силой стал ее отбирать. Тут я и проснулась. –Это приснилось вам потому, что весь день вы провели в хлопотах,– заметила жена Ванъэра,– к тому же связаны с императорским дворцом. Вошла служанка и доложила: –От старшего придворного евнуха Ся прибыл младший евнух с каким-то поручением. –Что там еще?– нахмурился Цзя Лянь.– И так уже достаточно из нас вытянули! –Ты уходи, я сама с ним поговорю,– предложила Фэнцзе.– Может, какое-нибудь пустяковое дело, а если даже и важное, я найду что сказать. Цзя Лянь удалился во внутренние комнаты. Фэнцзе приказала пригласить евнуха и осведомилась, с чем он пожаловал. –Господину Ся недавно приглянулся дом, но на его покупку не хватает двухсот лянов серебра,– принялся объяснять евнух.– Вот он и послал меня к вам с просьбой: не можете ли вы ссудить ему двести лянов. Через два дня он их непременно вернет! –Сделайте одолжение!– расплылась Фэнцзе в улыбке.– Серебра у меня хоть отбавляй, надо только отвесить. Может быть, и нам придется когда-нибудь обратиться к вашему господину! –И еще господин Ся велел передать, что пока не может вернуть тысячу двести лянов серебра, которые взял в прошлый раз,– проговорил евнух.– Но в конце года он рассчитается со всеми долгами. –Разумеется!– снова улыбнулась Фэнцзе.– Стоит ли беспокоиться! Скажу прямо: если бы все возвращали долги, как господин Ся, трудно сказать, сколько было бы у нас денег! Затруднений мы пока не испытываем, так что всегда рады выручить! Фэнцзе позвала жену Ванъэра и приказала: –Раздобудь где угодно двести лянов серебра, поживее! Та сразу смекнула, в чем дело, и виновато улыбнулась: –А я к вам пришла просить в долг, нигде не могу достать! –Занимать у своих вы умеете!– буркнула Фэнцзе.– А попросишь достать денег на стороне – сразу отказываетесь!.. Пинъэр!– позвала она.– Возьми два моих золотых ожерелья и заложи за четыреста лянов серебра! Пинъэр принесла большой, обтянутый парчой короб и вытащила из него обернутые в парчу ожерелья: одно крученое, золотое с жемчужинами, каждая величиной с семя лотоса, второе – из драгоценных каменьев, украшенных перьями зимородка. Ожерельям цены не было, точно такие же носили при дворе. Пинъэр взяла ожерелья, ушла и вскоре возвратилась с четырьмястами лянами серебра. Фэнцзе распорядилась отвесить половину евнуху, а половину отдать жене Ванъэра на устройство праздника Середины осени. Людям велено было донести евнуху серебро до главных ворот, и, распрощавшись с Фэнцзе, он уехал. –И когда только кончится это наваждение?– с горькой усмешкой произнес Цзя Лянь, входя в комнату. –Уж очень некстати этот евнух явился!– воскликнула Фэнцзе. –Вчера приезжал старший евнух Чжоу, тот не стал мелочиться, сразу попросил тысячу,– возмущался Цзя Лянь.– А когда заметил, что я в затруднении, выразил недовольство. Не знаю, что будет дальше! Фэнцзе тем временем умылась, переоделась и отправилась к матушке Цзя прислуживать за ужином. А Цзя Лянь пошел к себе в кабинет, где, к великому своему удивлению, застал Линь Чжисяо. –Что случилось?– спросил Цзя Лянь. –Только что мне сказали, будто Цзя Юйцунь уволен с должности,– ответил Линь Чжисяо,– за что, неизвестно. Не знаю, правда это или нет. –Неважно за что,– ответил Цзя Лянь.– Такие, как Цзя Юйцунь, долго не держатся на одном месте. Пожалуй, сейчас начнутся всякие неприятности, так что нам лучше быть от него подальше. –Совершенно верно!– согласился Линь Чжисяо.– А старший господин Цзя Чжэнь с ним подружился, да и наш господин Цзя Чжэн тоже. И все это знают. –Как бы то ни было, дел мы с ним никаких не имели,– возразил Цзя Лянь,– а значит, ко всей этой истории непричастны. Постарайся разузнать, за что он уволен! Линь Чжисяо кивнул, но уходить не торопился. Завел речь о всяких пустяках, упомянул, как бы между прочим, о денежных затруднениях и, наконец, сказал: –Слишком много у нас в доме народу. Надо попросить старую госпожу, чтобы явила милость и велела отпустить стариков, которые отслужили свое и сейчас не нужны. А сколько в доме служанок! Времена меняются. О прежних порядках надо забыть и кое в чем себя урезать. У кого по восемь служанок, пусть обходятся шестью, у кого четыре – двумя. Ведь многие служанки выросли, выйдут замуж, нарожают детей – сколько людей в доме прибавится!.. –Я и сам думал об этом,– прервал его Цзя Лянь.– Старший господин лишь недавно вернулся, я еще не докладывал ему о важных делах, а о пустяках и подавно. Тут как-то заявилась сваха, так госпожа ее не пустила. Боялась огорчить господина. Услышит о сватовстве и расстроится. Уж так он рад, что вернулся домой, к родным! –Госпоже мудрости не занимать,– промолвил Линь Чжисяо. –Да, кстати!– сказал Цзя Лянь.– Сын вашего Ванъэра хочет посвататься к Цайся, служанке из комнат госпожи, и просил меня помочь, но я решил, пусть кто-нибудь другой устроит сговор и сошлется на меня. –Пожалуй, лучше вам не вмешиваться в это дело, второй господин,– после некоторого раздумья произнес Линь Чжисяо.– Сын Ванъэра любит вино и азартные игры. Пусть даже речь идет о служанке, но и для слуг брак – дело серьезное. Говорят, Цайся очень хороша собой – к чему губить ей жизнь?! –Значит, он выпивоха!– воскликнул Цзя Лянь.– Зачем же тогда ему жениться? Не лучше ли дать ему палок да посадить под замок? –Не обязательно делать это сейчас!– улыбнулся Линь Чжисяо.– Вот учинит какой-нибудь скандал, вы и распорядитесь его наказать. На том разговор закончился, и Линь Чжисяо ушел. Вечером Фэнцзе велела устроить сговор. Мать Цайся не хотела отдавать дочь за пьяницу, но Фэнцзе оказывала ей честь, выступая свахой, и пришлось согласиться. Вскоре вернулся Цзя Лянь. –Ну что, говорил ты насчет сватовства?– спросила Фэнцзе. –Нет,– ответил Цзя Лянь.– Узнал, что он отъявленный негодяй, и передумал. Если правда то, что о нем говорят, надо его сначала хорошенько проучить, а уж потом подумать, стоит ли его вообще сватать. –Тебя послушать, так в нашем доме все плохие, даже я,– съязвила Фэнцзе.– Что же говорить о слугах! С матерью Цайся уже договорились, она просто счастлива! Неужто объявить ей, что сговор отменяется? –Раз дело сделано, что теперь говорить?– промолвил Цзя Лянь.– Только предупреди Ванъэра, чтобы впредь хорошенько присматривал за сыном! Цзя Лянь и Фэнцзе еще долго вели разговор, но рассказывать об этом мы не будем.

А сейчас речь пойдет о Цайся. Вернувшись в родительский дом, девушка стала ждать, когда ее выдадут замуж. Она давно любила Цзя Хуаня, но брак с ним оставался пока делом нерешенным. К ним зачастила жена Ванъэра, и Цайся знала, что старуха хочет просватать ее за своего сына. Цайся не хотелось идти за такого грубияна и пьяницу. Но жена Ванъэра пользовалась влиянием в доме и могла добиться своего. Тогда пришлось бы Цайся расстаться с давней мечтой. И вот как-то вечером Цайся попросила младшую сестренку Сяося пробраться тайком к наложнице Чжао и обо всем ей рассказать. Дело в том, что наложница Чжао очень любила Цайся и хотела женить на ней Цзя Хуаня, была бы у нее по крайней мере опора, но госпожа Ван неожиданно отпустила Цайся домой. Чжао никак не могла уговорить Цзя Хуаня решить этот вопрос с госпожой Ван, Цзя Хуань стеснялся. К тому же Цайся не очень-то ему и нравилась. Уж слишком она проста, можно найти и получше. И он тянул время. Зато наложница Чжао не собиралась отказываться от своего намерения и, выслушав Сяося, рассказала обо всем Цзя Чжэну. –Зачем спешить?– ответил Цзя Чжэн.– Подождем годик-другой, пока твой сын выучится, а женить его никогда не поздно. Я присмотрел двух девушек: одну для Цзя Хуаня, другую для Баоюя. Так что года через два вернемся к этому разговору. Чжао хотела еще что-то сказать, но тут раздался оглушительный грохот. Если хотите узнать, что произошло, прочтите следующую главу.

pagebreak }
Глава семьдесят третья

Глупая девчонка находит мешочек с любовным зельем; робкая барышня боится заговорить об украденном золотом фениксе

Итак, когда наложница Чжао вела разговор с Цзя Чжэном, раздался оглушительный грохот. На вопрос, что случилось, служанки сказали, что это в прихожей выскочила оконная рама. Наложница Чжао обругала служанок и вместе с ними стала прилаживать раму, после чего проводила Цзя Чжэна отдыхать и уже не возвращалась к начатому разговору. Баоюй как раз лег поспать, как вдруг раздался стук в ворота. Это пришла Сяоцяо, прислуживавшая в комнатах наложницы Чжао. Не отвечая на вопросы служанок, девочка направилась прямо к Баоюю. –Что случилось?– удивленно спросили девушки. –Хочу сообщить вам новость,– зашептала Сяоцяо на ухо Баоюю.– Ваш батюшка в разговоре с моей госпожой упомянул ваше имя. Имейте это в виду, если батюшка позовет вас к себе. Сказав это, Сяоцяо заторопилась домой. Даже от чая отказалась – боялась, что запрут ворота. Баоюй знал, что наложница Чжао терпеть его не может, знал и ее коварство. Неизвестно, о чем они говорили с отцом, но Баоюй почувствовал себя так, как Сунь Дашэн[189] при заклинании: «Обруч, сожмись». Баоюя проняла дрожь. По некотором размышлении он решил, что отец собирается устроить ему экзамен. «Самое главное – не теряться,– думал Баоюй.– Если же у отца какое-нибудь другое дело, я вывернусь!» Баоюй накинул халат и сел за книги. «Эти дни отец не вспоминал обо мне, и я опять забросил учение,– ругал он себя.– Знай я, что так получится, каждый день повторял бы пройденное». Он стал перебирать в памяти прочитанное. Оказалось, что прочесть наизусть он может сейчас только «Великое учение», «Учение о середине», «Великие и малые оды»[190] и «Изречения». Первая часть «Мэн-цзы» была выучена лишь наполовину, и услышь он какую-нибудь фразу из текста, вряд ли вспомнил бы, что следует дальше. Вторую часть «Мэн-цзы» он вообще плохо знал. В «Пятикнижие» Баоюй частенько заглядывал, когда сочинял стихи, и кое-как смог бы ответить. Из остальных книг он ничего не помнил,– отец, к счастью, не заставлял его их читать. Из неканонических литературных произведений Баоюй когда-то читал «Мемуары Цзо Цюмина»[191], «Книгу Борющихся царств»[192], «Мемуары Гунъян Гао», «Мемуары Гулян Чи», а также произведения времен династий Хань и Тан. Но в последнее время он эти книги и в руки не брал. А если брал, то тут же забывал прочитанное. Восьмичленные сочинения он не терпел, уверяя, будто, судя по стилю, они принадлежат не древним мудрецам, а их потомкам. А потомки только стремились к чинам. Как же с помощью таких книг понять в полной мере глубочайшие мысли мудрых и мудрейших? Перед отъездом отец выбрал для Баоюя сто десять таких сочинений, относительно новых, лишь некоторые отрывки из них были написаны в совершенстве. Эти отрывки, повествовавшие о далеких странствиях и всевозможных забавах, пришлись Баоюю по вкусу и тронули его душу. Баоюй читал их ради собственного удовольствия, но ни одно не прочел до конца. Заниматься ими сейчас, пожалуй, не стоило – отец может спросить совсем другое; повторять же «другое» рискованно – вдруг отец придерется именно к тому. Повторяй он всю ночь напролет, все равно не успел бы всего повторить. Беспокойство Баоюя час от часу росло. Что сам он занимался всю ночь, это бы еще ладно, но он не давал спать уставшим за день служанкам. Сижэнь снимала нагар со свечи, наливала чай Баоюю. Младшие служанки клевали носом. –Ну и дряни!– бранилась Цинвэнь.– Целыми днями в постели валяетесь, и все вам мало! В кои-то веки приходится посидеть попозже, так уже раскисли! Смотрите, а то буду колоть иголкой глаза! Не успела она произнести эти слова, как в передней что-то стукнуло. Это девочка-служанка сидя задремала и ударилась головой о стену. Плохо соображая спросонья, она услышала последние слова Цинвэнь и решила, что та ее ударила. –Милая сестрица!– громко заплакала она.– Я больше не буду!.. Все покатились со смеху. –Прости ее,– попросил Баоюй.– Пусть девочки ложатся, и вы можете спать по очереди! –Занимайся-ка лучше,– сказала Сижэнь.– У тебя всего одна ночь, потрудишься хорошенько, потом делай что хочешь. Баоюй внял словам Сижэнь и опять углубился в книги. Шэюэ налила ему чаю, Баоюй заметил, что девочка в одной тонкой кофточке, и сказал: –Холодно, надела бы длинный халат! –Не отвлекайся,– заявила Шэюэ,– забудь о нас, думай только об этом!– И она ткнула пальцем в книгу. Тут в комнату с шумом вбежали Чуньянь и Цювэнь: –Беда! Кто-то перелез через ограду! –Где?– раздались тревожные возгласы. Поднялся переполох. Цинвэнь, опасаясь, как бы Баоюй не переутомился, решила воспользоваться суматохой. –Ты можешь притвориться больным,– обратилась она к Баоюю.– Скажешь, что перепугался! Этот совет пришелся Баоюю по душе. Сторожа, вооружившись фонарями, обшарили все уголки в саду, но никого не обнаружили. –Может быть, маленькие барышни спросонья приняли за человека раскачивающуюся на ветру ветку?– говорили они. –Глупости!– заявила Цинвэнь.– Просто вы плохо искали, а теперь хотите увильнуть от ответа! Все девушки видели, как кто-то перелез через ограду. И Баоюй тоже, когда выбежал вместе с нами из дому. Он даже побледнел от испуга и слег. Жар у него появился. Придется идти к госпоже за лекарством. А что ей сказать? Что вы никого не нашли? Сторожа не посмели перечить и снова отправились на поиски злоумышленника. А Цинвэнь и Цювэнь побежали за лекарством, рассказывая дорогой всем встречным, что Баоюй заболел от испуга. Госпожа Ван приказала дать Баоюю лекарство, а сторожам строго-настрого наказала еще раз самым тщательным образом обыскать сад. Еще она велела проверить дежуривших за вторыми воротами у стены, которая отделяла дворец Жунго от соседнего дома. Всю ночь в саду Роскошных зрелищ не прекращалась суматоха, мелькали фонари и факелы. Случившееся не посмели скрыть от матушки Цзя, и она сказала: –Не ожидала я, что такое может случиться. Что сторожа невнимательны, не такая уж беда, главное, чтобы они сами не оказались грабителями! В это время в комнату вошли госпожи Син и Ю справиться о здоровье матушки Цзя. Ли Вань, Фэнцзе и барышни уже были здесь. Все молчали в полной растерянности. Первой заговорила Таньчунь. –Сестра Фэнцзе болеет,– сказала она,– поэтому слуги и распустились. Раньше они собирались лишь по ночам или в свободное время, по трое, по четверо, и забавы ради играли в кости да в карты, а сейчас у них там чуть ли не игорный дом. Даже свои заводилы есть, а ставки – от тридцати до пятидесяти связок монет. Недавно драку затеяли. –Почему же ты молчала?– спросила матушка Цзя. –Не хотела госпожу беспокоить, у нее и так дел по горло, да еще нездоровится. Я сказала старшей сестре Ли Вань и управительницам, после этого стало тише. –Ты молода и не представляешь себе, сколько зла от этих игр,– проговорила матушка Цзя.– Игра на деньги не так безобидна, как на первый взгляд кажется. И дело не только в раздорах и перепалках. За игрой они пьют вино, бегают за ним в лавку, а воры в это время под покровом ночи могут проскользнуть в ворота. И не всем женщинам, живущим в саду, можно доверять! Есть среди них и распутные, какой они вам пример подают? Прощать подобных вещей нельзя! Таньчунь молча села на свое место, а Фэнцзе с досадой воскликнула: –И как назло, я все время болею! Она приказала вызвать жену Линь Чжисяо и трех других управительниц и при матушке Цзя строго их отчитала. Матушка Цзя приказала всех допросить: кто назовет имена игроков, тем выдать вознаграждение, кто скроет – примерно наказать. Опасаясь гнева матушки Цзя, ни жена Линь Чжисяо, ни остальные управительницы не посмели вступиться за виновных. Они собрали служанок и каждую в отдельности допросили. Поначалу ничего не удалось выяснить, но недаром говорят: «Когда утекает вода, обнажаются камни». Вскоре удалось выявить трех главных игроков, у них было восемь постоянных партнеров. А вообще по ночам играли в азартные игры десятка два человек, а то и больше. Их всех привели к матушке Цзя и поставили посреди двора на колени. Провинившиеся отбивали земные поклоны, моля о пощаде. Первым долгом матушка Цзя спросила имена и фамилии трех главных виновниц и поинтересовалась, какие они делали ставки. Одна из женщин приходилась теткой жене Линь Чжисяо, другая – младшей сестрой кухарке Лю из сада Роскошных зрелищ, а третья оказалась кормилицей второй барышни Инчунь. Прежде всего матушка Цзя распорядилась сжечь кости и карты, деньги все отобрать и распределить между слугами и служанками, трем главным виновницам дать по сорок палок и выгнать из дворца; остальным – по двадцать палок с вычетом трехмесячного жалованья, после чего поставить их на чистку отхожих мест. Жена Линь Чжисяо отделалась строгим внушением, но ей жаль было тетку, а Инчунь – кормилицу. Дайюй, Баочай и Таньчунь, сочувствуя Инчунь, решили вступиться за кормилицу. Они пошли к матушке Цзя и сказали: –Эта женщина никогда не играла. Непонятно, каким образом она впуталась в эту историю. –Ничего вы не знаете!– оборвала их матушка Цзя.– Эти кормилицы больше других заслуживают наказания, они вечно скандалят, а потом просят, чтобы за них вступались. По себе знаю! Хорошо, что она попалась, накажу ее, пусть другим неповадно будет! А вы не мешайте мне!

В полдень матушка Цзя легла отдыхать. Зная, однако, что она гневается, уйти никто не осмеливался. Госпожа Ю пришла к Фэнцзе поболтать, но, застав ее в скверном расположении духа, отправилась в сад Роскошных зрелищ. Госпожа Син посидела немного у госпожи Ван и тоже решила прогуляться по саду. У ворот ей попалась девочка-служанка из комнат матушки Цзя. Все звали девочку дурочкой, она и в самом деле была глуповата. Девочка шла навстречу госпоже Син и, хихикая, размахивала каким-то ярким предметом. Поглощенная этим занятием, девочка не глядела по сторонам и, лишь столкнувшись с госпожой Син, подняла голову и остановилась как вкопанная. –Глупая девчонка!– рассердилась госпожа Син.– Что это тебя так насмешило? Ну-ка дай поглядеть! «Дурочке» было четырнадцать лет, у матушки Цзя она служила недавно, и использовали ее только на черных работах. Толстушка, она была проворной и ловкой в работе, отличалась упрямством, не разбиралась в житейских делах, а уж если принималась о чем-нибудь рассуждать, вызывала веселый смех. Матушке Цзя Дурочка нравилась; она и дала девочке прозвище, и если та совершала оплошность, ее не наказывали. Когда нечего было делать, девочка гуляла. Вот и сегодня, бродя по саду, она свернула за небольшую искусственную горку половить сверчков и вдруг увидела на траве мускусный мешочек с вышивкой. Только вышиты были на нем не цветы и не птицы, на одной стороне – два голых обнявшихся человека, на другой – иероглифы. Девочка не поняла, что это любовная сцена, и принялась размышлять: –Может быть, это дерутся волшебники? Так и не догадавшись, что вышито на мешочке, Дурочка направилась прямо к матушке Цзя, чтобы ее расспросить. Поэтому она с готовностью протянула мешочек госпоже Син и, радостно улыбаясь, сказала: –Поглядите, госпожа! Очень любопытная вещица! Госпожа Син как увидела, так и остолбенела. –Где ты его взяла?– только и смогла она вымолвить. –Я хотела половить за горкой сверчков,– стала объяснять девочка,– там и нашла. –Никому не рассказывай!– предупредила госпожа Син.– Это нехорошая вещь! Если увидят, тебя могут убить. –Не буду, не буду!– торопливо произнесла девочка, побледнев от страха. Она поклонилась госпоже Син и, ошеломленная, бросилась прочь. Госпожа Син огляделась – поблизости никого не было, только девочки-служанки, не отдашь ведь им мешочек. И госпожа Син спрятала его в рукав, недоумевая, как мог он очутиться в саду. Стараясь ничем не выдать своего волнения, госпожа Син направилась к Инчунь. Инчунь хоть и была расстроена тем, что кормилица ее провинилась, но госпожу Син встретила как положено. –Ты уже взрослая,– принялась та упрекать девушку,– а потакаешь кормилице, совершившей неблаговидный поступок. Ведь она опозорила нас! Инчунь потупилась, потом, нервно теребя пояс, сказала: –Я дважды с ней говорила. Но она слушать ничего не желает. Что же я могу сделать? Не я ее, а она меня должна поучать! На то она и кормилица!.. –Глупости!– прервала ее госпожа Син.– Поучать следует того, кто провинился. Ведь ты – барышня и вправе сделать ей замечание. А не слушается – мне бы сказала. Теперь все в доме знают об этой истории. И свои, и чужие! На что же это похоже? Мало того! Она наверняка играла на твои шпильки, кольца, платья! Характер у тебя мягкий, и ты ей волю дала! А клянчить она мастерица, язык хорошо подвешен. Если это так, я не дам тебе ни гроша! Посмотрим, что ты будешь делать на праздник! Инчунь еще ниже опустила голову. Госпожа Син холодно усмехнулась. –Ты родная дочь старшего гоподина Цзя Шэ от наложницы, а Таньчунь – дочь второго по старшинству господина Цзя Чжэна, тоже от наложницы. По происхождению вы одинаковы, но твоя мать пользуется в доме куда большим влиянием, чем наложница Чжао. А ты во всем уступаешь Таньчунь. Почему? Разговор их был прерван появлением служанки. –Пожаловала супруга второго господина Цзя Ляня!– доложила она. Госпожа Син сказала служанке: –Передай ей, пусть лечится, мне не нужно ее услуг! Следом прибежала девочка-служанка и доложила: –Старая госпожа проснулась! Госпожа Син поспешила к матушке Цзя. Инчунь проводила ее до ворот. –Ну, что вы теперь скажете, барышня?– обратилась к ней служанка Сюцзюй.– Помните, я сказала вам, что исчез золотой феникс с жемчугами? Вы не поверили, что эта старуха его утащила и отнесла в заклад, ведь ей нужны деньги на азартные игры. Вы были убеждены, что феникса убрала Сыци, и велели мне у нее спросить. Сыци тогда болела и просила вам передать, что феникс по-прежнему лежит в шкатулке, на книжной полке. Она сама его туда положила, поскольку скоро праздник Середины осени и барышне он понадобится. Вам, барышня, надо бы спросить об этом у старухи. –Зачем?– возразила Инчунь.– Она взяла феникса на время. Я ведь предупреждала ее, если что-нибудь берет, пусть кладет на прежнее место. Кто мог подумать, что она забудет?! –Да разве она забыла?– возмутилась Сюцзюй.– Просто она знает вашу доброту. Вам нужно доложить обо всем второй госпоже Фэнцзе, пусть заставит старуху вернуть или же выкупить феникса, и делу конец. –Не надо,– остановила ее Инчунь.– Чем поднимать скандал, пусть лучше пропадет… –Нельзя так, барышня!– укоризненно покачала головой Сюцзюй.– Будете всего бояться, так вас самих, чего доброго, украдут! Пойду-ка я доложу второй госпоже! Инчунь не стала больше ей возражать, и Сюцзюй направилась к выходу. И надо же было такому случиться, чтобы невестка кормилицы Инчунь, жена слуги Юй Гуя, как раз в это время шла к Инчунь с просьбой вступиться за ее свекровь, услышала из-за двери разговор о золотом фениксе и последние слова Сюцзюй. Опасаясь гнева Фэнцзе, жена Юй Гуя влетела в комнату и, подобострастно улыбаясь, взмолилась: –Барышня, не поднимайте скандал! Наша старуха из ума выжила. Чтобы отыграться, взяла золотого феникса, не подумав о неприятностях, которые ее ждут. Мы все знаем, так что рано или поздно выкупим феникса и возвратим барышне! Умоляю вас, вступитесь за нашу старуху перед старой госпожой! –Сестра, это невозможно,– ласково произнесла Инчунь.– Кто станет меня слушать? Даже сестрицам Баочай и Дайюй старая госпожа отказала. Я от своего стыда не знаю куда деваться, зачем же брать на себя еще чужой? –Выкупить золотого феникса – это одно, а простить старую госпожу – совсем другое,– вмешалась Сюцзюй, обернувшись к женщине.– А если барышня не вступится за твою свекровь, вы что – не выкупите феникса? Сначала принесла бы вещь, а уж потом вела разговор. Жена Юй Гуя вспыхнула и напустилась на Сюцзюй: –Нечего зазнаваться! Где это видано, чтобы мамки и няньки не наживались за счет господ?! Все потихоньку воруют! Чтобы посылать матери Син Сюянь деньги, госпожа распорядилась удерживать один лян из нашего месячного жалованья. Да и на саму Син Сюянь тратят немало! Опять же страдаем мы! Что же получится, если все за наш счет начнут экономить? Кому-то не хватает, а расплачиваемся мы. За последнее время нам недодали по крайней мере тридцать лянов серебра! Наши кровные деньги! –Какие еще тридцать лянов?– обрушилась на нее Сюцзюй.– Погоди, я с тобой рассчитаюсь! Наша барышня что-нибудь у тебя требовала? Инчунь не выдержала: –Хватит! Не можешь принести феникса, так хотя бы скандала не поднимай! Спросит госпожа, скажу, что потеряла. Тебя это не касается, иди своей дорогой! Чего расшумелась! Она велела Сюцзюй налить чаю, но Сюцзюй никак не могла успокоиться и продолжала ворчать: –Вам-то бояться нечего, а я что отвечу, если спросят? Они украли вашу золотую вещь и вас же еще обвинили! Будто вы жалованье у них отнимаете! Нужно все выяснить, а то дойдет до госпожи, она начнет допытываться, что да как, и новой неприятности не избежать! Чего доброго, вас обвинят в вымогательстве! Сюцзюй заплакала. Сыци поднялась с постели и решила вместе с Сюцзюй пойти допросить старуху. Инчунь не смогла удержать их и, чтобы отогнать неприятные мысли, принялась читать «Откровения верховного божества». В это время явились Баочай, Дайюй, Баоцинь и Таньчунь. Инчунь была расстроена из-за кормилицы, и сестры пришли ее утешить. Войдя во двор, они услышали громкие голоса – это все еще спорили между собой служанки. Таньчунь заглянула в комнату и сквозь затянутое тонким шелком окно увидела Инчунь, та сидела, прислонившись к спинке кровати, и читала. –Барышни пожаловали!– доложила девочка-служанка. Инчунь отложила книгу и поднялась. Увидев Таньчунь, жена Юй Гуя прикусила язык. Таньчунь села на стул и обратилась к Инчунь: –Мне показалось, здесь кто-то громко разговаривал? –Ничего особенного,– ответила Инчунь.– Эти служанки готовы из мелочи раздуть целую историю. –Разговор шел как будто о золотом фениксе,– продолжала допытываться Таньчунь.– Кто-то нас обвинил в том, что мы отнимаем у служанок деньги? Интересно, кто отнимает, уж не ты ли, сестра? –Вот именно, барышня!– вскричали Сюцзюй и Сыци.– Когда это наша барышня вымогала у служанок деньги? –Если не ты, значит, мы вымогали!– улыбнулась Таньчунь.– Ну-ка, позовите женщину, которая нас в этом обвиняет,– я хочу с ней поговорить! –Ты-то чего беспокоишься?!– улыбнулась Инчунь.– Тебя никто не обвиняет! –Ошибаешься,– возразила Таньчунь.– Что ты, что я – в данном случае все равно. И упреки эти относятся так же ко мне. Мы как хозяйки часто требуем все, что нам вздумается, забывая о деньгах. Но скажи, при чем тут золотой феникс? Жена Юй Гуя перепугалась и стала оправдываться. Таньчунь с улыбкой сказала: –До чего же ты глупа! Раз твоя свекровь провинилась, вместо того чтобы скандалить, попросила бы у госпожи Фэнцзе денег, которые еще не успели раздать служанкам, и выкупила феникса. Тогда не пострадало бы ваше доброе имя! Но раз уж вы опозорились, пусть свекровь и отвечает за всех, зачем, как говорится, рубить две головы? Поговори со второй госпожой Фэнцзе! Стоит ли поднимать шум из-за пустяков?! Жене Юй Гуя нечего было возразить, но идти к Фэнцзе с повинной у нее не хватало смелости. –Узнав о случившемся, я не могла не вмешаться,– с улыбкой продолжала Таньчунь, выразительно поглядев на Шишу. Та сразу же вышла. Неожиданно появилась Пинъэр. –Сестра Таньчунь наверняка волшебница и обладает даром вызывать духов!– всплеснув руками, воскликнула Баоцинь. –Не волшебница,– с улыбкой возразила Дайюй,– а великий полководец, действующий по плану: «Обороняйся – враг не подступится; наступай стремительно – застанешь врага врасплох». Баочай сделала девушкам знак глазами, и они тотчас переменили тему. –Твоя госпожа поправилась?– спросила Таньчунь у Пинъэр.– Поистине от болезни она. поглупела, забросила дела, и из-за нее мы терпим обиды! –Кто же смеет вас обижать?– удивилась Пинъэр.– Рассказывайте! Тут к ней бросилась жена Юй Гуя: –Садитесь, пожалуйста, барышня! Позвольте, я расскажу, что происходит! –Ты как очутилась здесь и почему вмешиваешься в разговор?– строго спросила Пинъэр. –У нас тут приличий не понимают,– с усмешкой заметила Сюцзюй,– кто хочет, тот и идет! –Сами виноваты,– заметила Пинъэр.– Ваша барышня слишком добра. Гнать надо нахалок и жаловаться госпоже. Жена Юй Гуя густо покраснела и вышла, не сказав ни слова. Таньчунь между тем обратилась к Инчунь: –Будь это кто-нибудь другой, я стерпела бы. Но ведь совсем недавно мать Юй Гуя, пользуясь своим положением кормилицы, без спросу взяла твою вещь и заложила, чтобы играть в кости, а потом заставляла тебя просить старую госпожу о снисхождении. Сейчас жена Юй Гуя затеяла с твоими служанками ссору, а ты с ней не можешь справиться. Она что, на небе живет и правил не знает? С подобным безобразием я не могу мириться! Или же кто-нибудь ее подбивает вести себя так? Сейчас они взялись за тебя, а потом примутся за меня и Сичунь! –Зачем вы так говорите, барышня?– с улыбкой произнесла Пинъэр.– Наша госпожа Фэнцзе этого не допустит! Таньчунь усмехнулась: –Знаешь пословицу: «Своя рубашка ближе к телу. Потеряешь губы, от холода заболят зубы». Как же я могу не беспокоиться за сестру? –Это дело можно быстро уладить,– обратилась Пинъэр к Инчунь.– Что вы на это скажете, барышня? Инчунь, поглощенная чтением, оторвалась от книги и с улыбкой сказала: –Не знаю, что делать! Пусть кормилица сама за себя отвечает. Я вмешиваться не буду. Вернет феникса – хорошо, не вернет – не надо. Спросят госпожи, куда он девался, постараюсь как-нибудь выкрутиться. А не удастся – так и будет. Может, я и в самом деле чересчур добрая, но быть другой не могу. А вы поступайте как считаете нужным. Девушки засмеялись, а Дайюй сказала: –Инчунь, как говорится, вздумала рассуждать о причинах и следствиях, когда на крыльце сидят тигры и волки! Интересно, что сделала бы в данном случае сестра, будь она мужчиной? –Мужчиной?– с улыбкой произнесла Инчунь.– Да вы и представить себе не можете, какими нерешительными бывают мужчины! В «Откровениях верховного божества» есть прекрасная мысль. Там говорится, что спасти человека от беды – самое доброе тайное деяние. Зачем же я буду с кем-то враждовать?! Это только во вред себе! Не успела она произнести эти слова, как в передней послышались шаги. Если хотите узнать, кто пришел, прочтите следующую главу.

pagebreak }
Глава семьдесят четвертая

Обвинение в распутстве и клевете влечет за собой обыск в саду Роскошных зрелищ; желание избавиться от сплетен приводит к разрыву с дворцом Нинго

Итак, не успела Инчунь закончить свои рассуждения, а Пинъэр над ней посмеяться, как в передней послышались шаги и на пороге появился Баоюй. Здесь придется напомнить о недавних событиях. Дело в том, что младшая сестра тетушки Лю, кухарки из сада Роскошных зрелищ, оказалась в числе зачинщиц азартных игр. Многие служанки недолюбливали Лю и, воспользовавшись моментом, пожаловались, будто она и ее сестра утаивали их деньги и делили между собой. Поэтому Фэнцзе решила заодно наказать и тетушку Лю. Та встревожилась, но, вспомнив, что служанки со двора Наслаждения пурпуром хорошо к ней относятся, потихоньку упросила Цинвэнь и Фангуань замолвить за нее словечко перед Баоюем. Тот в свою очередь подумал, что, поскольку среди провинившихся и кормилица Инчунь, надо действовать заодно с сестрой, так как неудобно просить снисхождения для одной только кухарки Лю. С этим, собственно, он и пришел сейчас к Инчунь. Девушки удивились и забросали его вопросами: –Ты уже выздоровел? Зачем пришел? –Навестить вторую сестру,– ответил Баоюй, не желая открывать истинную цель своего прихода. Разговор о всяких пустяках продолжался. Вскоре Пинъэр ушла, намереваясь уладить дело с золотым фениксом. Жена Юй Гуя поплелась следом, не переставая умолять: –Барышня, заступитесь за нас! Я сама выкуплю этого феникса! –Тебе все равно пришлось бы его выкупить,– ответила Пинъэр.– Зачем же было затевать всю эту историю? Вину свою ты признала, и, если принесешь феникса, я никому ни слова не скажу. У жены Юй Гуя отлегло от сердца, она стала кланяться и благодарить Пинъэр. –Не беспокойтесь, барышня! К вечеру я выкуплю феникса,– пообещала она,– и отнесу барышне Инчунь. –Смотри, если к вечеру не принесешь, пеняй на себя!– пригрозила Пинъэр. На том они и разошлись. Как только Пинъэр возвратилась домой, Фэнцзе полюбопытствовала: –Зачем тебя звала третья барышня? –Чтобы я уговорила вас на нее не сердиться,– отвечала Пинъэр.– Ей показалось, будто вы гневаетесь. И еще она спрашивала, что вы ели в последние дни. –Какая заботливая!– улыбнулась Фэнцзе.– Кстати, случилась еще одна неприятность. Дело в том, что кухарка Лю и ее младшая сестра – главные зачинщицы азартных игр, причем младшую Лю вовлекла в эту историю старшая. Уговаривала ты меня не вмешиваться в чужие дела, а заботиться о своем здоровье! Я не послушалась, а теперь оказалась виноватой перед госпожой и от расстройства еще больше заболела. Отныне пусть скандалят сколько угодно, я буду в стороне. К чему зря стараться и навлекать брань и проклятия?! Вот полечусь, выздоровею и никакими делами больше заниматься не стану. Буду веселиться, смеяться, шутить, а они пусть делают что хотят. –Если это правда, госпожа, мы будем счастливы!– воскликнула Пинъэр. В это время вошел Цзя Лянь. –Опять неприятности!– со вздохом произнес он.– Ума не приложу, как моя матушка узнала, что я хочу заложить вещи Юаньян? Матушка позвала меня и говорит: «Где угодно достань двести лянов серебра на устройство праздника Середины осени». Я сказал, что достать не могу. А она свое твердит: «Не можешь, тогда возьми деньги, предназначенные на другие нужды! Ни о чем тебя нельзя попросить. Так и норовишь увильнуть! Говоришь, денег взять негде? А где тысяча лянов, которые ты получил под залог вещей? Даже вещи старой госпожи умудрился обменять на серебро, а теперь уверяешь, будто негде достать двести лянов! Скажи спасибо, что я тебя не выдала!» –Кто же это проболтался?– спросила Фэнцзе. И вдруг Пинъэр воскликнула: –Припоминаю! Вечером того дня, когда принесли вещи, зашла мать Дурочки отдать накрахмаленное белье. Из прихожей она, вероятно, заметила короб с вещами, спросила у девочек, а те проболтались. Пинъэр созвала девочек-служанок и строго спросила: –Кто сказал матери Дурочки, что в коробе? Девочки задрожали, бросились на колени: –Мы слова лишнего не скажем! Даже если спросят, говорим, что ничего не знаем! –Ладно, оставь их в покое!– после некоторого раздумья произнесла Фэнцзе.– Это не они. Сейчас главное – послать госпоже деньги! Пусть даже нам придется в чем-то себе отказать.– И она обратилась к Пинъэр: – Заложи на двести лянов моих золотых украшений, и покончим с этим делом! –На двести лянов – мало. Надо на четыреста. Ведь нам самим предстоят расходы!– сказал Цзя Лянь. –Какие еще расходы!– возразила Фэнцзе.– Я и без того ломаю голову, как выкупить то, что заложено! Пинъэр взяла украшения и послала жену Ванъэра в закладную лавку. Та вскоре вернулась с серебром, и Цзя Лянь отнес его матери. Но об этом мы рассказывать не будем.

Между тем Фэнцзе и Пинъэр продолжали строить догадки – кто распустил слух о том, что вещи старой госпожи отданы в залог. «Разве мы не окажемся виноватыми, если в это дело впутают Юаньян?» – думали они. –Госпожа пожаловала,– доложила девочка-служанка. Фэнцзе удивилась: что привело к ним госпожу Ван? Вместе с Пинъэр она поспешила навстречу. Госпожа Ван была мрачнее тучи. Она пришла лишь в сопровождении доверенной служанки, молча опустилась на стул. Фэнцзе торопливо поднесла ей чаю и, улыбаясь, спросила: –Чем обязаны, госпожа? –Пинъэр, выйди вон!– крикнула госпожа Ван. Изумленная Пинъэр вместе с другими служанками вышла, заперла дверь и никого не пускала в комнату. Фэнцзе никак не могла догадаться, что все это значит. А госпожа Ван, чуть не плача, вытряхнула из рукава мускусный мешочек: –Вот, полюбуйся! Фэнцзе подняла мешочек, осмотрела и, вздрогнув от испуга, спросила: –Откуда это у вас, госпожа? Из глаз госпожи Ван градом покатились слезы. –Откуда?– дрожащим голосом переспросила она.– Я целыми днями сижу дома, словно на дне колодца, ничего не вижу, на тебя надеюсь, а выходит, ты тоже ни о чем понятия не имеешь! Эту вещь среди бела дня нашла в саду служанка старой госпожи. Хорошо еще, что она попала ко мне, а если бы к старой госпоже! Вот я и хотела тебя спросить: как ты умудрилась его потерять? –Но почему вы решили, госпожа, что это моя вещь?– спросила Фэнцзе, меняясь в лице. Заливаясь слезами и тяжело вздыхая, госпожа Ван продолжала: –И ты еще спрашиваешь? Кому в доме это может понадобиться, если не молодым супругам? Неужели старухам? Разумеется, это распутник Цзя Лянь откуда-то принес! Ведь вы с ним помирились, и он решил тебя позабавить! Не отпирайся, среди молодых такое часто случается! Хорошо, что этот мешочек не подобрал никто из живущих в саду! А если бы его нашла какая-нибудь служанка и отнесла твоим сестрам? Или же показала чужим людям? Какой ущерб был бы нанесен нашему доброму имени?! Фэнцзе смутилась, густо покраснела и, стоя на коленях, едва сдерживая слезы, произнесла: –Я не осмелюсь вам возражать, госпожа, но таких вещей у меня никогда не бывало, и я прошу вас хорошенько во всем разобраться. Этот мешочек наверняка сделан не у нас, а куплен на рынке. Я хоть и молода, но подобными вещами пользоваться не стану. А уж тем более носить с собой. Ведь его можно утерять, особенно когда играешь с сестрами, и тогда не будешь знать, куда деваться от стыда. Такие вещи обычно прячут подальше. И потом, разве нет молодых среди слуг? Они тоже бывают в саду и могли обронить! Из дворца Нинго часто приходят в сад госпожа Ю и молодые наложницы. Может быть, эта вещица принадлежит кому-нибудь из них. А супруга Цзя Чжэня? Она тоже не так уж стара! Она часто бывает в саду да еще приводит с собой Пэйфэн и Селуань. Наконец, в саду занято много служанок, отнюдь не безупречного поведения. Может быть, одна из них, повзрослев, узнала о «делах человеческих» и где-то раздобыла этот мешочек, а то и просто завела шашни с одним из слуг, которые сторожат вторые ворота, и тот ей подарил. Клянусь, госпожа, у меня никогда не было ничего подобного! И за Пинъэр могу поручиться! Поверьте мне, госпожа! Госпожа Ван поверила Фэнцзе и с тяжелым вздохом сказала: –Встань! Ты ведь из благородной семьи, и я напрасно заподозрила тебя в легкомыслии! Но что теперь делать? Я так рассердилась, когда твоя свекровь мне прислала эту мерзкую вещицу. –Не гневайтесь, госпожа,– проговорила Фэнцзе, стараясь успокоить госпожу Ван.– Наверняка никто об этом не знает, иначе слух дошел бы до старой госпожи. Главное, не поднимать шума и все разузнать. А не удастся выяснить правду, тоже не страшно. Сейчас многих служанок выгнали за азартные игры, и на их место можно поселить в саду жен Чжоу Жуя, Ванъэра и еще нескольких надежных женщин, будто для присмотра за порядком. Слишком много у нас развелось служанок, которые то одно требуют, то другое, отчего и происходят всякие безобразия. Надо немедленно это пресечь, не то поздно будет. Просто так служанку не выгонишь – и барышни могут обидеться, да и самим нам будет неловко! А сейчас есть повод для этого: азартные игры. Под этим предлогом надо избавиться от служанок постарше. Одних выгнать, других замуж выдать. Прежде всего назойливых и болтливых. Тогда прекратятся всякие происшествия, и, кроме того, можно будет сэкономить изрядную сумму денег. Что вы на это скажете, госпожа? –Ты всегда говоришь дельно!– промолвила госпожа Ван.– Но ведь у каждой из сестер всего по две, по три хорошие служанки, остальные – плутовки, но ни я, ни старая госпожа не согласимся их выгнать. Не настолько мы бедны, чтобы экономить на служанках. Я хоть и не роскошествую, но живу в довольстве, так что экономьте лучше на мне, служанок не трогайте! А сейчас позови жену Чжоу Жуя и других женщин и прикажи выяснить, чей мешочек! Фэнцзе передала через Пинъэр приказание госпожи Ван, и жена Чжоу Жуя, а следом жены еще нескольких слуг не замедлили явиться. Госпоже Ван показалось, что их слишком мало для выполнения сложного поручения, но тут очень кстати явилась жена Ван Шаньбао – старая служанка госпожи Син. Именно она и принесла госпоже Ван злополучный мешочек. Госпожа Ван с уважением относилась к женщинам, пользовавшимся доверием госпожи Син, поэтому обратилась к жене Ван Шаньбао с такими словами: –Передай своей госпоже, что я велю тебе присматривать в саду за порядком. Никто лучше тебя с этим не справится. Жена Ван Шаньбао часто бывала в саду Роскошных зрелищ, но тамошние служанки ее не слишком жаловали, она же в свою очередь не упускала случая к ним придраться. И сейчас очень обрадовалась данному поручению: наконец-то она сможет отыграться на этих несносных девчонках. –Все будет сделано, госпожа,– заверила жена Ван Шаньбао.– Я не хотела говорить, но давно следовало быть построже с этими девчонками. Вы редко бываете в саду и ничего не знаете! Они ведут себя по меньшей мере как титулованные особы. Готовы перевернуть все вверх дном, никакого с ними нет сладу. А попробуй замечание сделать! Тут же начинают ворчать, будто их барышень обижают! Куда это годится?! –Не стану отрицать, служанки барышень слишком дерзки,– ответила госпожа Ван. –Но самая наглая, по-моему, Цинвэнь,– заявила жена Ван Шаньбао.– Та, что прислуживает в комнатах Баоюя. Она и красивее других, и на язык острее, а наряжается точно Си Ши. Слова ей не скажи, сразу на рожон лезет! Тут госпожа Ван обратилась к Фэнцзе: –Помню, как-то раз, когда мы проходили со старой госпожой по саду, какая-то девушка отчитывала девочку-служанку. Девушка очень красивая, с тонкой талией и изящными плечами, а глаза и брови как у сестрицы Линь Дайюй. Поведение ее мне не понравилось, но я не сказала ни слова, поскольку рядом была старая госпожа. А сама подумала: нужно узнать, что это за девушка, но потом забыла… Не о ней ли речь? –Цинвэнь, конечно, самая красивая из всех девушек,– согласилась Фэнцзе.– Судя по вашему описанию, это была она, хотя точно сказать не могу. –Это легко выяснить!– заметила жена Ван Шаньбао.– Надо позвать Цинвэнь, и госпожа сразу увидит, та ли это девушка. Госпожа Ван ответила: –Из комнат Баоюя ко мне обычно приходят Сижэнь и Шэюэ, остальных я не знаю. Если все так. как вы говорите, тогда понятно, почему Цинвэнь не смеет являться мне на глаза. Я терпеть не могу ей подобных. А что, если она совратит Баоюя?! Позови Цинвэнь!– приказала она одной из служанок.– Скажи, что я хочу кое о чем ее спросить. Пусть придет одна, и немедленно! Но смотри ничего не рассказывай! Девочка почтительно поддакнула и побежала во двор Наслаждения пурпуром. Цинвэнь в последнее время чувствовала недомогание. И когда прибежала служанка, только что проснулась. Услышав о приказании госпожи Ван, Цинвэнь быстро встала и последовала за служанкой. Как была, непричесанная, в измятой одежде. Цинвэнь не любила бывать на людях, тем более сейчас, когда заболела. Она совсем перестала следить за своей внешностью, полагая, что больной это необязательно. Госпожа Ван только глянула на Цинвэнь, как сразу решила, что именно ее и видела тогда в саду, и вспыхнула от гнева. –Хороша красавица!– с холодной усмешкой воскликнула она.– Точь-в-точь больная Си Ши! Для кого это ты наряжаешься? Думаешь, я ни о чем не догадываюсь? На этот раз я тебя прощаю, но если повторится – шкуру спущу!.. Как себя чувствует Баоюй? Тон госпожи Ван сначала удивил Цинвэнь, но потом она поняла, что кто-то ее оговорил по злобе. Она с трудом сдержала гнев и готовые сорваться с языка слова оправдания. Но, будучи от природы умной, почла за лучшее не подавать виду, опустилась на колени и ответила: –Я редко бываю в комнатах Баоюя, потому ничего не могу вам сказать о его самочувствии. Спросите об этом, госпожа, у Сижэнь или Шэюэ. –За такой ответ тебя следует хорошенько поколотить!– крикнула госпожа Ван.– Ты что, мертвая? И зачем только вас в доме держат? –Я прежде служила старой госпоже,– произнесла Цинвэнь,– но старая госпожа решила отправить меня к Баоюю, чтобы ему не страшно было в саду – ведь там совсем мало людей! Я сразу сказала, что из-за своей неловкости не гожусь в служанки второму господину Баоюю, но старая госпожа меня одернула. «А зачем тебе ловкость,– спрашивает.– Разве я велю тебе за ним присматривать?» Баоюй зовет меня раз в десять дней, а то и в полмесяца. Спросит о чем-нибудь и тотчас же отпускает. Еду Баоюю подают либо старые мамки и няньки, либо Сижэнь, Шэюэ и Цювэнь. А я в свободное время занимаюсь вышиванием для старой госпожи. Откуда же мне знать, как чувствует себя Баоюй. Но если вы недовольны, госпожа, я постараюсь отныне быть повнимательней. –Амитаба!– вскричала госпожа Ван.– Как я счастлива, что тебе не приходится все время быть возле Баоюя! А теперь можешь идти! Раз старая госпожа отдала тебя Баоюю, я завтра же ее попрошу выгнать тебя оттуда. И затем, обращаясь к жене Ван Шаньбао, госпожа Ван сказала: –Пойдешь в сад – проследи, чтобы Цинвэнь не спала в комнатах Баоюя. А я попрошу старую госпожу ее примерно наказать!.. Вон!– крикнула она, повернувшись к Цинвэнь.– Смотреть на тебя тошно! Неубранная, непричесанная. Как посмела ты в таком виде явиться? Цинвэнь вышла, очень расстроенная, и, едва очутившись за воротами, заплакала, прижимая платочек к глазам. Между тем госпожа Ван говорила Фэнцзе: –В последние годы я совсем забросила дом, нет у меня прежних сил. Как я могла не заметить эту дрянную девчонку! Может быть, есть ей подобные? Фэнцзе видела, как разгневана госпожа Ван, но ничего не могла сказать при жене Ван Шаньбао, потому что знала, что эта женщина – глаза и уши госпожи Син; она часто подбивала госпожу Син устроить какую-нибудь пакость госпоже Ван, Фэнцзе и это знала, но предпочла умолчать, делая вид, будто во всем согласна с госпожой Ван. –Не гневайтесь, госпожа!– попросила жена Ван Шаньбао госпожу Ван.– Предоставьте все мне. Проверить служанок очень легко. Вечером, когда запрут ворота и в сад никто не сможет проникнуть, мы обыщем комнаты служанок, застанем их врасплох. Найдем у какой-нибудь мускусный мешочек, значит, и найденный ей принадлежит. –Верно. Только так и можно узнать правду!– сказала госпожа Ван и спросила Фэнцзе, что та думает на сей счет. Фэнцзе лишь головой кивнула: –Вы правы, госпожа, так и сделаем! После ужина, когда матушка Цзя легла спать, а девушки ушли к себе, жена Вань Шаньбао предложила Фэнцзе пойти вместе с нею в сад. Она приказала запереть все калитки, и начался обыск. Первыми обыскали женщин, дежуривших у входа. Но, кроме нескольких лишних свечей да припрятанного лампового масла, ничего не нашли. –Это краденое, но пока не трогайте,– заметила жена Ван Шаньбао.– Завтра доложим госпоже, и она распорядится, что делать. Затем они отправились во двор Наслаждения пурпуром и приказали запереть там ворота. Баоюй, расстроенный историей с Цинвэнь, заметив, что посторонние женщины собираются войти в комнаты служанок, вышел навстречу и спросил Фэнцзе, в чем дело. –Пропала очень дорогая вещь,– ответила та.– Есть подозрение, что ее стащили служанки. Вот нам и приказали их обыскать. Она села и принялась пить чай. Жена Ван Шаньбао тем временем рыскала по комнатам. Приметив в одной из них несколько сундуков и расспросив, кому они принадлежат, она велела пригласить их владелиц, чтобы они сами показали содержимое. Сижэнь по виду Цинвэнь давно поняла, что случилась какая-то неприятность, поэтому первая открыла свои сундуки. Там лежали самые обычные вещи. У других служанок тоже не обнаружили ничего недозволенного. Дошла очередь и до сундука Цинвэнь. –Это чей сундук?– спросила жена Ван Шаньбао.– Почему его не открыли? Сижэнь уже хотела открыть, но ее опередила Цинвэнь. Наспех зачесав волосы, она ворвалась в комнату, с шумом открыла сундук, напрягши силы, перевернула его – все вещи рассыпались по полу. Жена Ван Шаньбао смутилась и покраснела. –Не гневайтесь, барышня! Мы пришли не по собственной прихоти, госпожа нам велела! Если позволите осмотреть ваши вещи – осмотрим, не позволите – доложим госпоже. Зачем же сердиться? Эти слова только подлили масла в огонь. –Если тебя прислала сюда госпожа, как ты говоришь, то меня прислала старая госпожа!– запальчиво крикнула Цинвэнь.– Я хорошо знаю всех служанок госпожи, ни одна из них, не в пример тебе, не сует нос в чужие дела! Фэнцзе пришлись по вкусу язвительные слова Цинвэнь, но, чтобы госпожа Син не оказалась в неловком положении, она прикрикнула на девушку. Жена Ван Шаньбао не знала, куда деваться от стыда, она хотела что-то сказать, но Фэнцзе не дала ей рта раскрыть: –Не связывайся с ними! Обыскивай, как тебе приказали. У нас еще много работы. Медлить нельзя, иначе служанки узнают и припрячут все недозволенное! Тогда пеняй на себя, а я ни при чем. Скрежеща зубами от злости, жена Ван Шаньбао проглотила обиду, окончила обыск и, поскольку ничего запретного не нашла, предложила Фэнцзе идти дальше. –Гляди получше,– приказала Фэнцзе.– Если ничего не найдешь, как будешь держать ответ перед госпожой? –Мы все перевернули вверх дном,– сказала жена Ван Шаньбао.– Но кроме нескольких вещей, видно, принадлежавших второму господину Баоюю в детстве, ничего не обнаружили. –В таком случае продолжим обыск,– с улыбкой сказала Фэнцзе и направилась к выходу, говоря: – Я хотела кое-что тебе посоветовать, но не знаю, согласишься ли ты. Обыскивать нужно только своих, а идти, например, в комнаты барышни Сюэ Баочай не годится – она ведь не из нашей семьи. –Само собой,– отозвалась жена Ван Шаньбао.– Разве можно обыскивать гостей? –Вот и я так думаю,– ответила Фэнцзе. Когда они пришли в павильон Реки Сяосян, Дайюй уже легла спать, как вдруг ей доложили, что кто-то пришел. Не зная, в чем дело, девушка хотела подняться с постели, но тут в комнату вошла Фэнцзе и сделала ей знак не вставать: –Лежи, мы на минутку! Она села на стул и принялась болтать с Дайюй, а жена Ван Шаньбао прошла в комнаты служанок. Среди вещей Цзыцзюань она обнаружила два талисмана с именем Баоюя, его пояс, два кошелька и чехол для веера. Злорадствуя в душе, жена Ван Шаньбао обратилась к Фэнцзе: –Откуда у нее эти вещи? –Баоюй рос вместе с Дайюй,– с улыбкой ответила Фэнцзе,– чьи же это могут быть вещи, если не Баоюя? А веер и талисманы сама старая госпожа, да и его матушка не раз видели у девушки. Не веришь – возьми и покажи им! –Я вам вполне доверяю,– с улыбкой ответила жена Ван Шаньбао. –Оставь эти вещи,– сказала Фэнцзе,– и пойдем дальше! –Мы сами не знаем, что кому принадлежит!– заметила Цзыцзюань.– Не могу точно сказать, когда эти вещи попали ко мне. Не дослушав ее, Фэнцзе и жена Ван Шаньбао отправились к Таньчунь. Девушку уже успели предупредить. Она поняла: случилось что-то серьезное, созвала служанок, велела зажечь светильники и дожидаться, пока придут с обыском. Вскоре появилась Фэнцзе в сопровождении нескольких женщин. –Что-нибудь произошло?– спросила Таньчунь. –Пропала очень ценная вещь,– объяснила Фэнцзе,– мы ищем уже несколько дней и не можем найти. Чтобы наших служанок не обвинили в воровстве, мы решили обыскать всех. –Ну разумеется, все мои служанки – грабительницы!– улыбнулась Таньчунь.– А я – главарь шайки! Сначала обыскивайте мои сундуки и шкафы краденое служанки отдают на хранение мне! Она приказала служанкам открыть сундуки и шкафы, принести туалетные ящики, свертки с украшениями, одеялами и одеждой и показать Фэнцзе. –Я действую лишь по приказу госпожи!– с улыбкой проговорила Фэнцзе.– Не сердись, сестрица! Закройте сундуки!– велела она служанкам. Пинъэр и Фэнъэр вместе с Шишу принялись собирать разбросанные вещи. –Меня можете обыскивать,– с усмешкой произнесла Таньчунь,– а служанок оставьте в покое! Не в пример другим барышням, я знаю все их вещи наперечет. Даже иголки и нитки! Они ничего от меня не прячут. Можете передать госпоже, что я посмела ее ослушаться, пусть накажет меня. Напрасно торопитесь, успеете меня обобрать! Разве не вы нынче утром осуждали семью Чжэнь за то, что у них свои же растащили имущество? А теперь сами за это взялись?! Никто со стороны не может разорить знатную семью! Еще древние говорили: «Стоногое насекомое и после смерти не упадет!» Разоряют всегда свои. На глаза Таньчунь навернулись слезы, но Фэнцзе сделала вид, будто ничего не заметила. –Вещи служанок все налицо,– сказала жена Ван Шаньбао,– можно их не просматривать и идти дальше. Фэнцзе поднялась и стала прощаться. –Все обыскали?– спросила Таньчунь.– Если вздумаете завтра прийти, не пущу! –Не понадобится,– ответила Фэнцзе.– Вещи служанок проверены самым тщательным образом. –Ну и хитра же ты!– усмехнулась Таньчунь.– Не только вещи служанок, но и мои. Так что смотри не говори потом, что я вступилась за служанок и не разрешила устраивать обыск! Если нужно – ищите! Зная, что Таньчунь своенравна, Фэнцзе стала ее успокаивать. –Ведь сама говоришь, что проверили не только вещи служанок, но и твои собственные. Тут Таньчунь обратилась к женщинам, переворошившим все вещи: –Все обыскали? –Все,– отозвалась жена Ван Шаньбао. Надобно сказать, что прозорливостью жена Ван Шаньбао не могла похвалиться. Она полагала, что слуги побаиваются Таньчунь, потому что сами трусливы. Не может быть барышня смелой и решительной! Да еще дочь наложницы! Пользуясь покровительством госпожи Син и тем, что с ней считается сама госпожа Ван, жена Ван Шаньбао многое себе позволяла! К тому же она решила, что Таньчунь сердится не на нее, а на Фэнцзе, и совсем расхрабрилась. Хихикая, она приподняла полу халата Таньчунь и не без наглости заявила: –Даже вас, барышня, мне ничего не стоит обыскать. –Идем скорее,– заторопила ее Фэнцзе, заметив подобную развязность,– не делай чего не следует! В этот момент Таньчунь влепила жене Ван Шаньбао звонкую пощечину. –Ты что за персона такая, что осмеливаешься дергать меня за халат?– пылая от гнева, кричала Таньчунь.– Я только из уважения к госпоже хорошо к тебе относилась, а ты неблагодарная тварь! Прячешься за спину хозяев, делаешь пакости да еще хвастаешься! Сама напросилась на оплеуху! Я – не Инчунь и обиды не стану терпеть! Надо обыскать – обыскивай, а рукам волю не давай! Она распахнула халат и потребовала, чтобы Фэнцзе ее обыскала. –Я не допущу, чтобы эти рабыни прикасались ко мне!– заявила Таньчунь. Фэнцзе и Пинъэр поспешили застегнуть ей халат и строго прикрикнули на жену Ван Шаньбао: –Ты, наверное, хлебнула вина и совсем одурела! Уходи по-хорошему, не лезь на рожон! И они принялись утешать Таньчунь. –Милая барышня, успокойся! Не сердись на нее! –Если бы я сердилась, то скорее разбила бы себе голову о стену, чем позволила устраивать обыск! Завтра же доложу обо всем старой госпоже и госпоже, попрошу извинения, и что мне прикажут, то и сделаю. Жене Ван Шаньбао ничего не оставалось, как уйти. Стоя под окном, она говорила: –Впервые терплю такое поношение. Пусть так! Завтра же попрошу госпожу меня отпустить! Кому я, старуха, нужна? –Слышите?– крикнула Таньчунь служанкам.– Только не думайте, что я затею с ней ссору! Тут к жене Ван Шаньбао подошла Шишу и сказала: –Помолчала бы лучше! Неужели не понимаешь? Ведь ты – человек опытный. И если уедешь, для нас это будет счастьем! Только духу у тебя не хватит! Да и некому, кроме тебя, льстить хозяйке, подбивать ее обыскивать барышень и нас мучить! –Ну и служанка!– со смехом вскричала Фэнцзе.– Поистине, каков хозяин, таков и слуга! –Мы ведь грабители и разбойники! Так что за словом в карман не полезем!– сказала Таньчунь.– А вот подстрекать хозяев исподтишка не умеем! Пинъэр снова стала уговаривать Таньчунь успокоиться, а Шишу взяла под руку и увела в дом. Фэнцзе помогла Таньчунь раздеться и лечь в постель, сама же в сопровождении женщин отправилась в ограду Теплых ароматов. Первым делом зашли к Ли Вань, она жила по соседству с Сичунь и Таньчунь, но тревожить Ли Вань не стали. Она болела и, приняв лекарство, легла спать. Обыскали лишь комнаты, в которых жили служанки, но ничего не нашли. Сичунь, когда к ней пришли, задрожала от страха. Она была слишком молода, чтобы понять смысл происходящего, и Фэнцзе долго пришлось ее успокаивать. В сундуке Жухуа обнаружили сверток не то с тридцатью, не то с сорока серебряными слитками. Искали распутников, а напали на след воров. Кроме того, в сундуке хранился яшмовый пояс, пара мужских носков, сандалии и еще кое-какие вещи. –Откуда у тебя это?– побледнев от гнева, закричала Фэнцзе. Жухуа бросилась перед ней на колени. –Господин Цзя Чжэнь подарил эти вещи моему старшему брату,– призналась она, понимая, что лгать бесполезно.– Родители наши на юге, а брат живет с дядей. Жена дяди ничем не занимается, только и знает, что пить вино да играть в азартные игры. Опасаясь, как бы его вещи не растаскали, брат отдавал старой мамке все, что ему удавалось приобрести, а мамка передавала эти вещи мне на хранение. –Я ничего об этом не знаю!– поспешно сказала Сичунь, порядочная трусиха.– Хотите ее побить, бейте, только не здесь, прошу вас, вторая тетушка! Я не могу слышать вопли! –Если она не врет, ее можно простить,– промолвила Фэнцзе,– только не следовало ей приносить сюда вещи тайком. Ведь так можно передать любую вещь! И виноват тот, кто эти вещи передавал. Если же ты солгала и вещи эти краденые, пеняй на себя! Стоя на коленях, Жухуа говорила сквозь слезы: –Я правду сказала! Можете спросить госпожу Ю и господина Цзя Чжэня! Если я вру, убейте и меня, и моего старшего брата. –Разумеется, я их спрошу,– обещала Фэнцзе.– Но все равно ты виновата. Нельзя без разрешения хранить вещи! Скажи, кто приносил их, и я прощу тебя! Но чтобы больше этого не было! –Не прощайте ее!– попросила Сичунь.– Чтобы другим неповадно было! А то натворят невесть что! Если вы простите, я не прощу! –Она хорошая служанка,– заметила Фэнцзе.– Кто не совершает ошибок? На этот раз ее можно простить, но если опять провинится, накажем вдвойне… Кто же все-таки передал эти вещи? –Не иначе как старая Чжан, что дежурит у задних ворот,– уверенно заявила Сичунь.– Она часто шушукается со служанками, а те ей во всем потакают. Фэнцзе приказала женщинам все подробно записать, а вещи пока передать жене Чжоу Жуя. Никто не знал, что мамка Чжан доводится родственницей жене Ван Шаньбао. Однако теперь, став доверенной служанкой госпожи Син, жена Ван Шаньбао перестала интересоваться родственниками. Старуха Чжан не раз упрекала ее в этом, возмущалась, а потом окончательно с ней рассорилась. И вот сейчас жена Ван Шаньбао после оплеухи и прочих оскорблений решила выместить свою злость на старухе Чжан и стала нашептывать Фэнцзе: –С передачей вещей наверняка не все чисто. То, что мы ищем, тоже кто-то принес. Надо хорошенько допросить эту Жухуа, госпожа! –Сама знаю!– оборвала ее Фэнцзе. От Сичунь они отправились к Инчунь. Та уже спала, служанки тоже собирались ложиться, поэтому пришлось долго стучать в ворота. –Барышню не тревожьте,– распорядилась Фэнцзе, после чего все направились в комнаты служанок. Сыци приходилась жене Ван Шаньбао внучкой по женской линии, и Фэнцзе решила внимательно посмотреть, как та будет обыскивать сундук девушки. Жена Ван Шаньбао для вида порылась в нем и стала закрывать, говоря: –Ничего особенного здесь нет! –Что это значит?– запротестовала жена Чжоу Жуя.– Есть ли, нет ли – все равно надо тщательно все осмотреть, иначе будет несправедливо! Она сунула руку в сундук и вытащила оттуда мужские носки, атласные туфли, небольшой сверточек с маленьким жезлом, символизирующим Слияние двух сердец, и письмо. Все было передано Фэнцзе. Фэнцзе развернула письмо, написанное на красной бумаге, и пробежала его глазами:

«Когда в прошлом месяце ты приезжала домой, родители обо всем догадались. Но поскольку твоя барышня еще не вышла замуж, наше заветное желание неосуществимо! Если можно встретиться у вас в саду, сообщи через мамку Чжан. Тогда и поговорим. Четки из ароматного дерева, которые ты посылала, я получил. В знак моей любви посылаю тебе мускусный мешочек. Прими его! Твой двоюродный брат Пань Юань».

Фэнцзе рассмеялась. Жена Ван Шаньбао при виде туфель невольно смутились, но ей и в голову не могло прийти, что Сыци завела шашни со своим двоюродным братом, и она спросила Фэнцзе: –Вы рассмеялись, госпожа, потому что нашли в счете ошибки? –Да, да,– улыбнулась Фэнцзе.– Только в этом счете невозможно ничего подсчитать. Твоя фамилия Ван, ты – бабушка Сыци, значит, и ее двоюродный брат должен носить фамилию Ван. Откуда же взялся Пань? Услышав такой вопрос, женщина очень удивилась, но уйти от ответа не могла и принялась рассказывать: –Тетку Сыци отдали замуж в семью Пань, поэтому брат Сыци и носит фамилию Пань. Это тот самый Пань Юань, который недавно сбежал. –Вот и хорошо,– улыбнулась Фэнцзе.– Сейчас я тебе прочту, что здесь написано. Она прочла письмо вслух. От страха все растерялись. Случилось так, что жена Ван Шаньбао вместо того, чтобы уличить кого-нибудь из служанок в неблаговидном поступке, уличила собственную внучку. Это сначала смутило, а потом рассердило ее. Женщины, слушая, как Фэнцзе читает письмо, даже языки высунули от удивления. –Ты слышала, тетушка?– воскликнула жена Чжоу Жуя.– Разговаривать больше не о чем, все ясно. Что ты на это скажешь? Жена Ван Шаньбао не знала, куда от стыда деваться. Пристально глядя на нее и посмеиваясь, Фэнцзе обратилась к жене Чжоу Жуя: –Вот это да! Матери незачем было стараться, девчонка сама нашла себе жениха. Жена Чжоу Жуя ехидно улыбнулась. А жене Ван Шаньбао ничего не оставалось, как сорвать гнев на самой себе. Она стала хлестать себя по щекам, приговаривая: –Старая дура! И за что такой позор на мою голову? Быстро же меня настигло возмездие! Женщины едва сдерживали смех. Одни служанки в душе злорадствовали, другие жалели жену Ван Шаньбао. Сыци стояла молча, опустив голову, не испытывая ни страха, ни смущения, к немалому удивлению Фэнцзе. Однако она не стала допрашивать девушку из-за позднего времени, а приказала двум женщинам ее сторожить, чтобы не покончила с собой ночью. После этого Фэнцзе захватила все вещественные доказательства и отправилась отдыхать, намереваясь на следующий день снова заняться этим делом. Но случилось так, что ночью у нее началось сильное кровотечение, на следующий день она чувствовала себя совершенно больной, и пришлось пригласить врача. Врач проверил пульс, выписал лекарство и сказал, что больной необходим покой. Мамки побежали к госпоже Ван, и та очень расстроилась. Таким образом, об истории с Сыци на какое-то время забыли.

Госпожа Ю навестила Фэнцзе, посидела у нее немного и решила отправиться к Ли Вань. Неожиданно вошла служанка и пригласила госпожу Ю к Сичунь. Когда госпожа Ю пришла, Сичунь рассказала ей, что произошло накануне вечером, и приказала принести вещи Жухуа. –Все это Цзя Чжэнь действительно подарил ее старшему брату,– осмотрев вещи, подтвердила госпожа Ю.– Только не следовало приносить вещи сюда, а то дарованное превратилось в ворованное. Дура ты!– крикнула она Жухуа. –Вы сами распустили девчонок, а теперь их ругаете,– заметила Сичунь.– Как мне смотреть в глаза сестрам, если мои служанки опозорены? Еще вчера я просила забрать от меня Жухуа. Уведите же ее скорее! И делайте с ней что хотите: бейте, убивайте, продавайте – мне все равно! Жухуа упала на колени и, горько плача, молила о пощаде. Госпожа Ю и кормилица уговаривали Сичунь пожалеть несчастную: –Она не посмеет больше делать глупости. Прости ее, ведь она прислуживает тебе с детства. Сичунь была молода, но упряма и, стиснув зубы, лишь мотала головой: –Я уже взрослая, и Жухуа мне теперь не нужна. К вам я тоже не стану ходить после такого позора! А то в меня все будут пальцем тыкать! Ведь слава о вас идет дурная! Чего только не говорят! –Кто же это осмеливается сплетничать?– удивилась госпожа Ю.– Да и с какой стати?! Вспомни, кто ты и кто мы! За сплетни надо было тотчас же наказать виновных! –Хорошо, что вы об этом заговорили!– с усмешкой воскликнула Сичунь.– Но барышне из знатной семьи не пристало разбираться во всяких грязных историях и выискивать виновных! Древние говорили: «Добро и зло, жизнь и смерть существуют сами по себе, независимо от самых близких родственных отношений». Что же говорить о нас с вами! Хорошо, если сами сможем уберечься. Случится у вас что-нибудь, меня не впутывайте! Госпожа Ю не знала, то ли сердиться, то ли смеяться. –Теперь я наконец поняла,– сказала она,– почему четвертую барышню глупой считают! Оторопь берет, когда она несет всякую чушь! –Барышня молода, и вам, разумеется, с ней нелегко,– отвечали служанки. –Это я годами молода, а мыслями – стара!– парировала Сичунь.– Вы неграмотные тупицы, книг не читаете, а меня хотите уверить, будто я глупа! –Ты у нас настоящий ученый муж!– съязвила госпожа Ю.– Где уж нам, глупым, с тобой тягаться! –Вы совершенно правы!– подтвердила Сичунь.– Даже не знаете, что и среди ученых мужей немало дураков! Дальше собственного носа не видите. Чтобы узнать человека, надо в душу ему заглянуть. –Браво!– с улыбкой вскричала госпожа Ю.– Мысль поистине мудрая! Тебе бы читать праведникам проповеди о прозрении! –При чем тут прозрение!– возразила Сичунь.– Я просто не вижу, чем все вы отличаетесь, к примеру, от Жухуа. –Не видишь, потому что холодна и бессердечна!– сказала госпожа Ю. –Станешь тут бессердечной,– проговорила Сичунь,– когда тебя хотят ни за что ни про что впутать в историю! Госпожа Ю и сама боялась всяких толков и пересудов, потому что за ней водились грешки, но виду не подала. Однако слова Сичунь вывели ее из терпения и она вскричала: –Кто тебя впутывает? Ты вон как язык распустила, сама не знаешь, что мелешь! Ладно, постараемся быть от тебя подальше, чтобы не навредить твоему доброму имени. Ведь ты у нас благородная барышня! Так что вели служанкам отвести Жухуа ко мне. С этими словами госпожа Ю встала. –Вот и хорошо!– бросила Сичунь.– А перестанете ходить ко мне, меньше будет всяких сплетен и историй! Госпожа Ю не посмела пререкаться с Сичунь и, едва сдерживая гнев, вышла. Если хотите узнать, что случилось дальше, прочтите следующую главу.

pagebreak }
Глава семьдесят пятая
В разгар ужина слышатся скорбные вздохи; по стихам, сочиненным в праздник Середины осени, предсказывают будущее
Итак, рассерженная госпожа Ю, выйдя от Сичунь, хотела отправиться к госпоже Ван, но мамки принялись ее отговаривать: –Лучше туда сейчас не ходить. Приехали люди из семьи Чжэнь, привезли какие-то вещи и ведут с госпожой Ван доверительный разговор. –Кто же это приехал?– удивилась госпожа Ю.– Вчера господин Цзя Чжэн рассказывал, что в правительственном вестнике напечатано о преступлении, совершенном семьей Чжэнь, и о том, что их вызвали в столицу для определения наказания. Все имущество у них конфисковано. –Совершенно верно,– подтвердила одна из мамок.– Но я только что видела женщин, которые от них приехали. На них лица нет от волнения. Тут, несомненно, какое-то дело, которое они не хотят предавать огласке. Выслушав мамку, госпожа Ю решила не беспокоить госпожу Ван и отправилась к Ли Вань, от которой только что вышел врач. Надобно сказать, что Ли Вань уже пошла на поправку и чувствовала себя бодрее. Она сидела на кровати, подложив под спину подушку, и думала о том, как хорошо было бы сейчас с кем-нибудь поболтать, когда, хмурая и недовольная, вошла госпожа Ю и молча опустилась на стул. –Есть хочешь?– спросила Ли Вань и позвала: – Суюнь! Принеси чего-нибудь вкусного! –Что ты, не нужно!– запротестовала госпожа Ю.– Я не хочу. Да и откуда у тебя вкусное, если ты все время болеешь? –Вчера мне прислали душистого чаю,– проговорила Ли Вань,– Выпей чашечку! Она приказала заварить чай. Погруженная в раздумье, госпожа Ю продолжала хранить молчание. –Вы в полдень не умывались, госпожа,– обратились к госпоже Ю служанки.– Не хотите ли привести себя в порядок? Госпожа Ю кивнула. Ли Вань приказала Суюнь подать туалетный ящик. Суюнь принесла также свою пудру и помаду и с улыбкой сказала: –У нашей госпожи таких вещей нет, возьмите мои, они чистые! –Если у меня нет, могла у барышень взять,– заметила Ли Вань.– Зачем свои принесла? Хорошо, что это госпожа Ю, а ведь другая могла бы и рассердиться! –Да что тут особенного!– улыбнулась госпожа Ю и стала умываться. Перед ней стояла девочка-служанка и держала таз. –Ты что, правил не знаешь?– прикрикнула на девочку Ли Вань, и та быстро опустилась на колени. –Наши служанки только болтают о правилах приличия,– заметила госпожа Ю,– а сами то и дело их нарушают. Ли Вань поняла, что госпожа Ю имеет в виду случившееся накануне. –Ты совершенно права,– с улыбкой промолвила она.– Но на кого ты намекаешь? –Ты еще спрашиваешь!– вскричала госпожа Ю.– Неужто из-за своей болезни ты витаешь в облаках и ничего не знаешь? Разговор был прерван появлением служанки, которая доложила: –Пришла барышня Баочай. Ли Вань и госпожа Ю в один голос приказали ее просить, но она уже стояла на пороге. –Почему ты одна?– спросила госпожа Ю, предлагая ей сесть.– Где сестры? –Я их не видела,– ответила Баочай.– Матушка болеет, ее доверенным служанкам тоже нездоровится, они не встают с постели, а на других положиться нельзя, поэтому я вынуждена побыть несколько дней дома. Докладывать об этом старой госпоже и госпоже Ван я не стала, не столь уж это важное дело, чтобы их беспокоить. Как только матушка поправится, я тотчас же вернусь. Затем и пришла, чтобы сказать вам об этом. Ли Вань с госпожой Ю обменялись взглядами и улыбнулись. Вскоре госпожа Ю привела себя в порядок, и все стали пить чай. Обращаясь к Баочай, Ли Вань с улыбкой сказала: –Я сейчас пошлю служанок справиться о здоровье твоей матушки, так как не могу лично ее навестить. Не беспокойся, милая сестрица, я велю служанкам присматривать за твоими комнатами. Поживи дома, если хочешь, денька два и возвращайся к нам. Не ставь меня в неловкое положение. –В неловкое положение?– удивилась Баочай.– Ухаживать за больной матерью – долг дочери. Не разбойника же вы отпускаете на волю. И потом не стоит посылать в мои комнаты служанок, лучше поселить там Сянъюнь. Пусть поживет денек-другой неподалеку от вас. Все веселее будет. –А где, кстати, барышня Сянъюнь?– спросила госпожа Ю.– Что-то я ее не вижу. –Я послала ее за Таньчунь,– ответила Баочай.– Хочу ей сказать, что несколько дней побуду дома. Вскоре служанка доложила: –Пришли барышни Таньчунь и Сянъюнь. Когда девушки сели, Баочай им сказала, что несколько дней поживет дома. –Что же, я согласна,– проговорила Таньчунь.– Надеюсь, как только тетушка поправится, ты возвратишься! А задержишься – тоже не беда. –Ну и гостеприимство,– заметила госпожа Ю.– Так можно разогнать всех родственников! –А что здесь особенного?– усмехнулась Таньчунь.– Лучше я ее выгоню, чем ждать, пока это сделают другие! Как бы ни были хороши родственники, незачем им жить здесь до смерти! Мы все из одной семьи, но, будто слепые куры, не прочь поклевать друг друга! –Не везет мне сегодня!– виновато улыбаясь, произнесла госпожа Ю.– Все словно сговорились срывать на мне зло!.. –А ты, как говорится, не лезь в раскаленную печь!– посоветовала Таньчунь.– Кто тебя снова обидел?– И, словно рассуждая сама с собой, она продолжала: – Фэнцзе на тебя не за что сердиться! Кто же все-таки тебя обидел? Госпожа Ю пробормотала в ответ что-то невнятное. Таньчунь поняла, что женщина боится наговорить лишнего, чтобы не нажить себе еще неприятностей, и сказала: –Не прикидывайся овечкой! Ни за какое преступление, кроме государственного, голову не рубят, так что бояться нечего! Я вчера тоже провинилась, дала пощечину жене Ван Шаньбао. Ну и что? Посудачат немного и успокоятся. Бить меня никто не посмеет! –За что же ты дала ей пощечину?– поинтересовалась Баочай. Таньчунь рассказала о том, что произошло накануне вечером. Тогда госпожа Ю пожаловалась на Сичунь. –Такой у нее характер,– произнесла Таньчунь.– Она упряма, и ничего с ней не сделаешь… А нынче утром в доме было спокойно, и, узнав, что Фэнцзе опять заболела, я послала служанок разузнать о жене Ван Шаньбао. Служанки сказали, она клянет себя за то, что вмешалась не в свое дело. –Поделом ей!– проговорили госпожа Ю и Ли Вань. –Да она просто всех морочит!– с усмешкой заметила Таньчунь.– Посмотрим, что будет дальше. Вскоре пришли служанки звать барышень к обеду. Сянъюнь и Баочай поспешили домой переодеться, но это к делу уже не относится. Между тем госпожа Ю попрощалась с Ли Вань и отправилась к матушке Цзя. Матушка Цзя полулежала на кане, а госпожа Ван ей рассказывала об истории с Чжэнями: в чем они провинились, как было конфисковано их имущество и как они прибыли в столицу ожидать решения суда. Матушка Цзя слушала и тяжело вздыхала. –Ты с чем пожаловала?– спросила матушка Цзя, увидев госпожу Ю.– Как себя чувствуют Ли Вань и Фэнцзе? –Им лучше,– ответила госпожа Ю. Матушка Цзя кивнула, и у нее снова вырвался вздох. –Хватит нам разговаривать о постороннем. Подумаем лучше, как пятнадцатого числа будем любоваться луной. –К празднику все готово,– сказала госпожа Ван,– не знаю только, где вы намерены устроить угощение. Ночью в саду, пожалуй, прохладно. –Разве нельзя потеплее одеться?– возразила матушка Цзя.– Где еще любоваться луной, если не в саду?! В это время служанки внесли обеденный стол. Госпожа Ван и госпожа Ю стали расставлять блюда и раскладывать палочки для еды. Когда матушка Цзя увидела, что кушанья для нее уже на столе, а у служанок еще два короба с яствами, присланными от родственников в знак уважения, она недовольно сказала: –Я ведь просила ничего мне не присылать!.. –Это обычные блюда, которые у нас едят за обедом,– проговорила госпожа Ван.– Мне, например, нечем особым выразить вам свое уважение, потому что я соблюдаю пост. Пресные клецки и соевый сыр вам не по вкусу, поэтому я прислала только подливу из мелко крошенной водяной мальвы, приправленную перцем и маслом. –Вот это я охотно отведаю!– обрадовалась матушка Цзя. Юаньян поставила перед матушкой Цзя чашку. Баоцинь спросила, чего бы ей хотелось поесть. Матушка Цзя пригласила Таньчунь, которая пришла с сестрами, сесть рядом с ней, однако Таньчунь отказалась и села рядом с Баоцинь. Указывая на кушанья, расставленные на столе, Юаньян говорила матушке Цзя: –Не знаю, как называются эти блюда, но мне известно, что прислал их старший господин Цзя Шэ. А ростки бамбука – господин Цзя Чжэнь из восточного дворца. С этими словами она поставила перед матушкой Цзя чашку, в которой горкой лежали ростки бамбука. Матушка Цзя отведала каждого кушанья, а остальное велела унести, сказав: –Передайте тем, кто мне прислал угощение, что я отведала всего понемножку и прошу больше не посылать. Если захочется чего-нибудь, сама попрошу! Служанки стали убирать со стола, но рассказывать об этом мы не будем. Между тем матушка Цзя попросила: –Дайте мне рисового отвара! Госпожа Ю поднесла ей чашку отвара красного риса. Матушка Цзя половину съела, остальное приказала отнести Фэнцзе, а блюдо с фруктами передать Пинъэр. –Ну вот, я поела,– сказала она госпоже Ю.– Теперь и ты садись есть. Госпожа Ю кивнула, подала чай для полоскания рта, а затем воду для мытья рук. Матушка Цзя принялась болтать с госпожой Ван, а госпожа Ю вместе с остальными села обедать. Вдруг матушка Цзя заметила, что госпожа Ю ест простой белый рис, и спросила: –Почему госпоже не подали рис, приготовленный для меня? –Этого риса нет больше,– ответили служанки,– у нас обедала нынче одна из барышень, и его не хватило. –Мы теперь лишнего не готовим,– промолвила Юаньян,– сколько едоков, столько и еды. –Последние два года то дожди, то засуха, поэтому риса нам доставляют меньше, чем обычно,– заметила госпожа Ван.– Особенно риса высшего сорта. Вот и приходится его экономить. –В самом деле!– воскликнула матушка Цзя.– Самой искусной хозяйке не сварить кашу без риса! Все рассмеялись. Юаньян приказала служанкам: –Принесите рис, который был приготовлен для третьей барышни Таньчунь! –Не нужно, я сыта!– отозвалась госпожа Ю. –Не хотите, я съем!– улыбнулась Юаньян. Служанки побежали за рисом. Вскоре ушла обедать и госпожа Ван. Матушка Цзя проболтала с госпожой Ю до первой стражи, а потом сказала: –Тебе пора! Госпожа Ю попрощалась и вышла. Миновав вторые ворота, она села в коляску, служанки задернули занавески на окнах, слуги подхватили коляску, вывезли за ворота и стали запрягать лошадь. Служанки, приехавшие с госпожой Ю, побежали вперед, чтобы встретить ее у ворот дворца Нинго. А служанки из дворца Жунго, проводив госпожу Ю, вернулись домой. Подъехав к воротам дворца Нинго, где стояли каменные львы, госпожа Ю заметила несколько колясок и поняла, что собрались дружки Цзя Чжэня играть в азартные игры. –Интересно, сколько еще человек приехало верхом?– обратилась она к служанке Иньдэ. Выйдя из коляски, госпожа Ю направилась прямо в гостиную. Встречать ее вышли жена Цзя Жуна и служанки с фонарями в руках. –Мне давно хотелось посмотреть, как играют,– заметила госпожа Ю.– Вот и представился случай, так что давайте заглянем в окна! Служанки подняли фонари и пошли вперед, освещая дорогу, а одна из них поспешила предупредить слуг, чтобы ничего не говорили господам. Госпожа Ю остановилась под окном и прислушалась. В комнате было шумно: восхищенные возгласы, смех, шутки, ругань, недовольное ворчанье – все слилось воедино. Дело в том, что Цзя Чжэнь, соблюдая траур по отцу, не мог развлекаться открыто, поэтому, изнемогая от скуки, созвал родственников и знатных друзей якобы для стрельбы из лука и в качестве поощрения ввел призы. На дорожке возле терема Небесного благоухания выставили мишени в виде журавлей и по этим мишеням каждое утро стреляли. Сочтя для себя неудобным устраивать подобные игры во время траура, Цзя Чжэнь поручил Цзя Жуну этим заняться. Надо сказать, что друзья Цзя Чжэня, знатные молодые люди, увлекались петушиными боями да собачьими бегами. Они уговорились по очереди устраивать угощения, резали баранов, свиней, гусей и уток, щеголяя друг перед другом щедростью, искусством собственных поваров, редкостными яствами, словно на «состязании в Линьтуне»[193]. Спустя некоторое время о стрельбах прослышал Цзя Чжэн, но, толком не разобравшись, что происходит, сказал: –Цзя Чжэнь правильно поступил. Не смог отличиться в гражданских делах, обратился к ратному делу. Не хочет жить одной только славой предков. И он приказал Баоюю, Цзя Хуаню, Цзя Цуну и Цзя Ланю каждое утро ходить к Цзя Чжэню учиться стрелять из лука. Однако Цзя Чжэнь преследовал свои цели. Стрельба была лишь предлогом для азартных игр по вечерам. Сначала проигравший устраивал угощение, но вскоре в ход пошли деньги. Месяца через три никто и не вспоминал о стрельбе. Ее вытеснили карты и кости. Игра шла по крупной, словно в игорном доме. Кое-что перепадало и слугам, поэтому они молчали, и из посторонних никто ничего не знал. Вскоре к игрокам присоединился и Син Дэцюань – брат госпожи Син, а также Сюэ Пань: игра на деньги была для него не в новинку и он не мог отказать себе в таком удовольствии. Син Дэцюань хоть и приходился родным братом госпоже Син, но совсем не походил на сестру. Он только и знал, что пить да играть в азартные игры, развлекаться с гетерами; деньги из его рук текли, как вода. Недаром его называли «дядюшка Дурак». Что же до Сюэ Паня, то его давно считали глупцом. В тот вечер Син Дэцюань и Сюэ Пань пригласили еще двух игроков и, усевшись на кане в прихожей, затеяли свою излюбленную игру в цайцюань. Другие за столом «гоняли барана»[194]. Те, что пообразованнее, во внутренних комнатах играли в кости и домино. Итак, госпожа Ю, пробравшись к окну, заглянула в комнату. Первое, что бросилось ей в глаза,– это разукрашенные и наряженные мальчики-слуги. Они сидели у стола и вместе с играющими пили вино. Сюэ Пань проиграл было, но потом ему повезло: он не только отыгрался, но еще и выиграл изрядную сумму и сразу повеселел. –Закусим,– предложил Цзя Чжэнь.– Как дела у других? Оказалось, еще не все кончили игру, поэтому стол накрыли пока только для Цзя Чжэня и его партнеров. Между тем Син Дэцюань, проигравшись, хлебнул вина запьянел и принялся бранить мальчиков-слуг: –Ублюдки! Постоянно пользуетесь моими милостями, а стоило мне проиграть несколько лянов, так сразу нос воротите! Неужто думаете, больше не придется ко мне обращаться? Проигравшие посмеивались, а выигравшие говорили: –Вы совершенно правы, дядюшка! Эти сукины дети взяли себе за правило пренебрегать проигравшими! Что стоите?– заорали они на слуг.– Почему не нальете дядюшке вина? Слуги, дурачась, быстро наполнили кубок и, ползая на коленях перед дядюшкой Дураком, взмолились: –Не сердитесь, уважаемый господин, пожалейте нас! Учитель учил нас не делить людей на дальних и близких, скупых и щедрых, а оказывать уважение тем, у кого деньги! Сделайте ставку покрупнее и, если выиграете, увидите, как мы будем обхаживать вас. Под общий смех дядюшка Дурак с улыбкой принял кубок и произнес: –Если бы я не жалел вас за ваше убожество, одним пинком вышиб из вас дух! И в подтверждение своих слов он поднял ногу. Мальчики моментально вскочили с колен, стянули платком руки дядюшки Дурака и влили ему в рот вино. Захлебываясь от смеха, дядюшка Дурак осушил кубок и ущипнул одного из мальчишек за щеку. –Гляжу я на тебя, а кровь так и играет!.. Вдруг он стукнул рукой по столу и обратился к Цзя Чжэню: –Знаешь, вчера я поскандалил с твоей теткой! –Не слышал,– ответил Цзя Чжэнь. –И все из-за денег!– вздохнул дядюшка Дурак.– Ты и не представляешь себе, мудрый мой племянник, что творится у нас в семье. Когда умерла бабушка, я был ребенком и мало в чем разбирался. Из трех сестер бабушки твоя тетка была самой старшей и, выйдя замуж, забрала все имущество. Сейчас вышла замуж твоя вторая тетка, но семья ее бедствует. Третья тетка до сих пор живет дома. Всеми расходами моей старшей сестры ведает ее доверенная служанка – жена Ван Шаньбао. Я пошел к ней просить денег, ничего не требуя из имущества семьи Цзя. Дали бы мне часть имущества, привезенного сюда моей старшей сестрой, и я был бы доволен. Но мне отказали. И я остался ни с чем. Цзя Чжэнь опасался, как бы кто-нибудь не услышал эту пьяную болтовню, поэтому постарался переменить тему разговора. Но госпожа Ю все поняла и потихоньку сказала служанкам: –Слыхали? Родной брат затаил на госпожу Син злобу! Что уж говорить о других! Она снова прильнула к окну, но игроки в это время окончили «гонять барана» и потребовали вина. –Кто обидел почтенного дядюшку?– спросил один из них.– Мы так и не поняли. Расскажите, мы рассудим! Син Дэцюань снова стал жаловаться на мальчиков-слуг. –Негодники!– воскликнул другой игрок.– Вы почему пренебрегаете дядюшкой? Не удивительно, что он рассердился. Ведь дядюшка проиграл всего несколько лянов серебра! Вот проиграй он свою мужскую силу, тогда дело другое. Раздался дружный взрыв смеха. Син Дэцюань, хохоча, воскликнул: –Ах ты дрянь! И как только у тебя язык поворачивается говорить такое! Госпожа Ю при этих словах плюнула. –Вы только послушайте этих негодников!– сказала она.– Представляю себе, что здесь будет, если они еще выпьют! Возмущенная, она удалилась в свои комнаты и легла отдыхать. А веселая компания пировала до четвертой стражи, после чего Цзя Чжэнь пошел в комнату Пэйфэн. На следующее утро, едва Цзя Чжэнь проснулся, слуга доложил: –Надо разослать лунные лепешки[195] и арбузы. Цзя Чжэнь обратился к Пэйфэн: –Пойди скажи госпоже, чтобы разослала лепешки по своему усмотрению. Я занят! Пэйфэн передала госпоже Ю приказание Цзя Чжэня, и та велела служанкам разнести лепешки. Вскоре Пэйфэн вновь появилась у госпожи Ю. –Господин спрашивает,– сказала она,– собираетесь ли вы нынче куда-нибудь, госпожа! Он говорит, что траур еще не кончился и уж если отмечать праздник, то только дома, тем более что погода прекрасная. –Мне и самой не хотелось бы уезжать из дома,– ответила госпожа Ю.– Но во дворце Жунго болеют Ли Вань и жена второго господина Цзя Ляня. Так что придется поехать. А то у них никого не будет на праздник. –Господин просит,– продолжала Пэйфэн,– если вы поедете, возвратиться пораньше! А в сопровождающие взять с собой меня. –В таком случае я поеду сразу после завтрака,– проговорила госпожа Ю. –Господин сказал, что не будет завтракать дома, и просил вас завтракать без него. –С кем же он будет завтракать?– поинтересовалась госпожа Ю. –Кажется, с какими-то двумя приезжими из Нанкина. Госпожа Ю позавтракала, переоделась и вместе с Пэйфэн отправилась во дворец Жунго. Возвратились они оттуда лишь к вечеру. Цзя Чжэнь распорядился зажарить свинью и барана, приготовить закусок и фруктов и накрыть стол в зале Зеленых зарослей в саду Слияния ароматов. Здесь он поужинал с женой и наложницами, затем приказал подать вино и собрался любоваться луной. Наступила первая стража, воздух на редкость был чист, ярко светила луна, Серебряная река[196] едва заметно белела в небе. Цзя Чжэнь приказал Пэйфэн и еще трем женщинам сесть на циновке и стал играть с ними в угадывание пальцев. После выпитого вина Цзя Чжэнь развеселился, приказал Пэйфэн принести флейту и играть, а Вэньхуа – петь. Чистый голос молодой женщины привел всех в восхищение. Затем сели играть в «столовый приказ». В третью стражу, когда Цзя Чжэнь изрядно захмелел, а остальные, одевшись потеплее, пили чай и наполняли кубки вином, вдруг послышался вздох. –Кто там?– громко крикнул Цзя Чжэнь. Никто не ответил. Он снова окликнул, потом еще и еще,– молчание. –Может быть, это там, за стеной, кто-то из слуг,– высказала предположение госпожа Ю. –Глупости!– возразил Цзя Чжэнь.– Тут поблизости нет домов для прислуги. Вздох донесся со стороны нашего храма предков. А откуда там взяться людям? Не успел он договорить, как за стеной прошелестел ветер, и всем показалось, будто в храме захлопали ставни; мрак сгустился, стало невыносимо тоскливо. Все взоры обратились к луне, но она теперь не казалась такой яркой, словно потускнела. У всех волосы зашевелились от ужаса. С Цзя Чжэня весь хмель слетел, и хотя, не в пример остальным, он не очень струсил, от безотчетного страха избавиться не мог и потерял всякий интерес к развлечениям. Он посидел еще немного и пошел отдыхать. Утром пятнадцатого числа Цзя Чжэнь с сыновьями и племянниками отправился в храм совершить обряд по случаю полнолуния. Они внимательно осмотрели храм, но ничего необычного не нашли, и Цзя Чжэнь решил, что вздохи и шорохи ему просто почудились спьяна. Он тут же забыл о случившемся, совершил церемонию и, выйдя из храма, проследил, чтобы дверь заперли на замок. После ужина Цзя Чжэнь с женой проследовали во дворец Жунго. У матушки Цзя собрались в это время Цзя Шэ, Цзя Чжэн, а также прислуживавшие им Цзя Лянь, Баоюй, Цзя Хуань и Цзя Лань. Цзя Чжэнь поздоровался, произнес несколько вежливых фраз и сел на маленький табурет у дверей. –Каковы успехи Баоюя в стрельбе из лука?– поинтересовалась матушка Цзя. –Блестящи,– ответил Цзя Чжэнь, вставая.– Он не только освоил приемы стрельбы, но и до отказа стал натягивать лук. –Этого, пожалуй, достаточно,– заметила матушка Цзя,– а то как бы не повредило здоровью. –Совершенно с вами согласен,– поддакнул Цзя Чжэнь. –За лунные лепешки спасибо, они пришлись мне по вкусу,– продолжала матушка Цзя.– А вот арбузы так себе – только с виду красивые. –Лунные лепешки испек новый повар,– улыбнулся Цзя Чжэнь.– Я их отведал, прежде чем прислать вам. Что же до арбузов, то в прошлом году они были у нас неплохие. Не понимаю, что с ними случилось сейчас? –Ничего удивительного,– заметил Цзя Чжэн.– Выпало слишком много дождей. –Взгляните,– сказала матушка Цзя,– луна взошла, пойдемте возжигать благовония! Она встала и, опираясь на плечо Баоюя, направилась в сад. Все последовали за нею. На главных воротах, распахнутых настежь, висели фонари «бараний рог». На возвышении перед залом Счастливой тени курились благовония, горели свечи, были разложены арбузы, фрукты, лунные лепешки. Госпожа Син вместе с другими женщинами ждала матушку Цзя. Поистине невозможно передать словами, как ярко в тот вечер светила луна, как сияли фонари, сверкали драгоценности и как наслаждались люди разлившимся вокруг благоуханием. В зале были расстелены коврики и разложены подушки для совершения поклонов. Матушка Цзя вымыла руки, зажгла благовония и совершила положенные поклоны; ее примеру последовали остальные. –Лучше всего любоваться луной с высоты,– проговорила матушка Цзя, выразив желание подняться на горку, в расписные палаты. А пока там расстилали коврики и раскладывали подушки, матушка Цзя в палатах Счастливой тени выпила чаю, отдохнула немного и поболтала. Вскоре служанка доложила: –Все готово, госпожа! Матушка Цзя, поддерживаемая под руки служанками, поднялась на горку. Дорогой госпожа Ван ее предупредила: –Камни поросли мхом, госпожа! Можно поскользнуться! Сели бы лучше в носилки! –Здесь каждый день подметают, да и дорога ровная,– возразила матушка Цзя.– Почему бы не поразмяться? Впереди шли Цзя Шэ и Цзя Чжэн, следом за ними – две женщины с фонарями, шествие замыкала госпожа Син. Пройдя сотню шагов по извилистой тропинке, все поднялись на гору, где на самой вершине высились палаты Лазоревого бугра. Перед ними на небольшой площадке стояли столы и стулья, сама же площадка была разделена большой ширмой. Столы и стулья имели круглую форму, символизируя полную луну. Во главе стола села матушка Цзя, слева от нее – Цзя Шэ, Цзя Чжэнь, Цзя Лянь Цзя Жун, справа – Цзя Чжэн, Баоюй, Цзя Хуань Цзя Лань. Половина мест пустовала. –Раньше я как-то не замечала, что нас так мало,– произнесла матушка Цзя.– Помнится, в прошлые годы в этот день собиралось человек тридцать – сорок. Вот было веселье! А сейчас разве наберется столько? Давайте хоть девочек позовем! И матушка Цзя приказала служанке пойти за ширму, где в центре стола сидела госпожа Син, и привести Инчунь, Таньчунь и Сичунь. Цзя Лянь и Баоюй усадили сестер и вернулись на свои места. Затем матушка Цзя велела сломать коричную ветку с цветами, приказала одной из женщин за ширмой бить в барабан и затеяла игру в передачу цветка. У кого в руках оказывался цветок, когда барабан умолкал, должен был выпить кубок вина и сказать что-нибудь забавное. Начала игру матушка Цзя. Под барабанный бой она передала цветок сидевшему рядом Цзя Шэ, тот передал дальше. Барабан умолк в тот момент, когда цветок оказался в руках у Цзя Чжэна, и ему пришлось выпить кубок вина. Сестры толкали друг друга в бок и с нетерпением ждали, что скажет Цзя Чжэн. Цзя Чжэн видел, что матушка Цзя в хорошем настроении, и изо всех сил старался ей угодить. Но только он раскрыл рот, как матушка Цзя пригрозила: –Смотри, говори смешное, не то оштрафуем! –Постараюсь,– пообещал Цзя Чжэн.– А не будет смешно, штрафуйте! –Говори же,– кивнула матушка Цзя. –Жили-были муж и жена,– начал Цзя Чжэн.– Никого так не боялся муж, как своей жены. Не успел он произнести эти слова, как все рассмеялись. Не потому, что было смешно, а потому, что ни разу не слышали от Цзя Чжэна шуток. –История обещает быть интересной,– заметила матушка Цзя. –Тогда, матушка, наперед выпейте кубок,– нашелся Цзя Чжэн. –Не возражаю,– ответила матушка Цзя. Цзя Шэ поднес Цзя Чжэну кубок, тот наполнил его и, взяв у Цзя Шэ, почтительно поставил перед матушкой Цзя. Матушка Цзя отпила глоток. –Итак, этот муж,– продолжал Цзя Чжэн,– не смел сделать лишнего шага. Но вот в пятнадцатый день восьмого месяца он пошел за покупками и неожиданно повстречал друзей. Те затащили его к себе, напоили, и он уснул. А утром раскаялся в своем легкомыслии. Но ничего не поделаешь, пришлось идти домой и просить прощения у жены. Когда он явился, жена мыла ноги. «Я прощу тебя только в том случае,– сказала жена,– если ты вылижешь мою ногу». Стал муж ногу лизать, но его стошнило. Жена рассердилась и говорит: «Ну и дурак же ты!» Замахнулась она на мужа, а он на колени встал, оправдывается: «Не оттого стошнило меня, что я ногу твою лизал, а оттого, что вина перепил да лунных лепешек переел». Все рассмеялись. Цзя Чжэн снова наполнил кубок и поднес матушке Цзя. –А для вас пусть принесут воды,– приказала матушка Цзя,– не то как бы вам, людям женатым, не попало от жен! Снова раздался взрыв смеха. Только Баоюй и Цзя Лянь постеснялись громко смеяться. Опять ударили в барабан, и игру начал Цзя Чжэн. На этот раз барабан умолк в тот момент, когда цветок оказался в руках у Баоюя. Юноша, и без того чувствовавший себя неловко при отце, подумал: «Не удастся шутка, скажут, что я никудышный рассказчик, удастся – обвинят в легкомыслии. Лучше вообще ничего не говорить». И он попросил: –Дайте мне другое задание! Я не умею рассказывать. –В таком случае сочини стихотворение на рифму «осень», на тему – окружающий пейзаж,– приказал Цзя Чжэн.– Хорошо сочинишь – вознагражу, плохо – пеняй на себя! –Лучше расскажи что-нибудь!– забеспокоилась матушка Цзя.– К чему сочинять стихи? –Пусть сочиняет,– возразил Цзя Чжэн,– у него получится! –Ладно,– согласилась матушка Цзя.– Подайте ему бумагу и кисть! –Только смотри, чтобы было поменьше слов «вода», «прозрачный», «лед», «яшма», «серебро», «узор», «свет», «ясный», «чистый»,– заявил Цзя Чжэн.– Выражай собственные мысли и чувства! Мне хочется знать, о чем ты думал в последние годы. Такое условие пришлось по душе Баоюю, он быстро сочинил четверостишие, записал и отдал отцу. Цзя Чжэн прочел, но ничего не сказал, лишь несколько раз кивнул головой. По выражению его лица матушка Цзя поняла, что придраться не к чему, и спросила: –Ну, что скажешь? –Неплохо!– ответил Цзя Чжэн, желая угодить матушке Цзя.– Жаль только, что он не желает учиться. –Вот и награди его, чтобы побольше старался,– сказала обрадованная матушка Цзя. –Вы правы!– согласился Цзя Чжэн и обратился к старой мамке: – Прикажи слугам принести два веера, которые я привез с острова Хайнань, я их подарю Баоюю. Получив подарок, Баоюй низко поклонился отцу. Цзя Лань, увидев, что Цзя Чжэн наградил Баоюя, тоже сочинил стихотворение и преподнес Цзя Чжэну. Цзя Чжэн прочел его вслух, для матушки Цзя, а та приказала наградить и Цзя Ланя. После этого игра возобновилась. Умолк барабан, и ветка оказалась в руках Цзя Шэ. Пришлось ему пить вино и придумывать забавную историю. –В одной семье был почтительный сын,– начал он.– Однажды заболела его мать, но поскольку врача юноша не мог найти, пригласил старуху знахарку. А старуха только и умела, что делать уколы и прижигания. Проверять пульс она не могла, поэтому заявила, что у больной в сердце огонь и надо сделать укол прямо в сердце. Юноша разволновался и говорит: «Ведь от такого укола мать сразу умрет! Игла проколет ей сердце!» А старуха отвечает: «Не обязательно колоть в сердце, можно в ребро».– «Но где ребро, а где сердце»,– удивился юноша. «Это не важно,– сказала старуха.– Мало ли в Поднебесной родителей, у которых сердце сдвинулось с места!» Эта история всех насмешила. А матушка Цзя выпила полкубка вина, помолчала и промолвила: –Где найти такую старуху? Пусть бы сделала мне укол! Цзя Шэ понял, что шутка его неуместна, видно, матушка Цзя ее восприняла как упрек в пристрастном отношении к детям. Он быстро наполнил кубок и поднес ей. Матушка Цзя сочла неудобным продолжать этот разговор, и все снова стали играть. На сей раз цветок оказался в руках Цзя Хуаня. Надо сказать, что в последнее время Цзя Хуань сделал кое-какие успехи в учебе, хотя по-прежнему питал любовь к развлечениям. Сейчас ему очень хотелось отличиться и тоже получить награду, как Баоюй, поэтому он потребовал бумагу, сочинил четверостишие и преподнес Цзя Чжэну. Стихотворение показалось Цзя Чжэну легкомысленным, несерьезным, и он сказал: –И у тебя, и у брата Баоюя в стихах – порочные мысли! Помните выражение древних: «Трудно сказать, кто из двоих»[197]. Это как раз о вас. Иными словами, трудно сказать, кто из двоих ленивей в ученье. Баоюй, пожалуй, похож на Вэнь Фэйцина[198], а ты – на Цао Тана! Это сравнение всех насмешило. –Дайте я прочту,– попросил Цзя Шэ. Стихи ему очень понравились, и он стал их хвалить: –По-моему, это просто великолепно как по содержанию, так и по форме. Вряд ли стоит утруждать себя чрезмерным прилежанием. Поучился немного – и хватит, придет время поступать на службу, должность никуда не убежит. Зачем же превращаться в книжного червя? Эти стихи прежде всего хороши тем, что не умаляют достоинства нашей семьи! Он велел слугам принести разные безделушки и отдать Цзя Хуаню. Затем, погладив мальчика по голове, Цзя Шэ сказал: –Продолжай в том же духе, и ты в будущем займешь высокое положение, как некогда наши предки! Цзя Чжэн махнул рукой: –Это все пустые слова! Какое отношение имеют стихи к будущему? Он наполнил кубок вином, и игра продолжалась. Вскоре матушка Цзя сказала мужчинам: –Ладно, можете идти! Вас наверняка заждались, а пренебрегать друзьями нельзя. Да и время позднее, так что идите, пусть теперь барышни повеселятся. Первым из-за стола встал Цзя Чжэн. Ему на прощание поднесли кубок вина, после чего в сопровождении сыновей и племянников он удалился. Если хотите узнать, чем окончился праздник, прочтите следующую главу.
pagebreak }
Глава семьдесят шестая

Мелодия флейты на Лазоревом бугре навевает грусть; стихи, сочиненные в павильоне Кристальной впадины, вызывают чувство одиночества

Итак, после ухода мужчин матушка Цзя распорядилась убрать ширму, отделявшую мужской стол от женского, а служанки расставили фрукты и принесли чистые кубки и палочки для еды. Все оделись потеплее, выпили чаю и сели кружком. Баочай и ее младшая сестра незаметно ушли, и матушка Цзя поняла, что они решили продолжать праздник у себя дома. Не было также Ли Вань и Фэнцзе. Их очень недоставало, и все погрустнели. Куда девалось прежнее веселье! Матушка Цзя обратилась к госпоже Ван: –В прошлом году наши мужчины находились в отъезде и мы приглашали твою сестру Сюэ вместе с нами любоваться луной. Было шумно и весело, и все мы немножко грустили, что с нами нет наших мужчин, что жены разлучены с мужьями, матери – с сыновьями. В нынешнем году муж твой дома, и, казалось бы, нужно радоваться; но мы не можем теперь пригласить твою сестру с дочерью. В доме у нее прибавилось два человека, и ей нельзя их оставить. Фэнцзе, как нарочно, болеет. А у нее шуток и смеха на десятерых хватило бы… Поистине все в Поднебесной не так, как хочется! Матушка Цзя вздохнула и приказала наполнить большой кубок подогретым вином. –Хорошо, что сейчас матери с детьми вместе,– промолвила госпожа Ван.– В прошлые годы за столом бывало много гостей, зато в нынешнем – собрались наши самые близкие родственники. –Это настоящая радость,– улыбнулась матушка Цзя,– вот я и хочу выпить из большого кубка. И вы замените свои кубки на большие! Пришлось последовать примеру матушки Цзя, хотя от вина все уже чувствовали некоторую вялость. Да и время было позднее. Затем матушка Цзя распорядилась постелить на крыльце матрац, принести лунных лепешек, арбузов, фруктов и разрешила служанкам тоже любоваться луной. А луна к этому времени была близка к зениту и казалась особенно яркой. –Какая красота!– воскликнула матушка Цзя.– Послушать бы сейчас флейту!– И она приказала позвать музыкантш, заметив при этом: – Громкая музыка лишена всякой прелести, ее лучше слушать издали. Вдруг матушка Цзя увидела, что к госпоже Син обратилась ее служанка, и спросила: –Что-нибудь случилось? –Старший господин Цзя Шэ споткнулся о камень и вывихнул ногу,– ответила госпожа Син. Матушка Цзя послала служанок узнать, как себя чувствует Цзя Шэ, а госпоже Син велела идти домой, сказав: –Пусть жена Цзя Чжэня ее проводит. Я тоже скоро пойду спать. –Я не поеду домой,– с улыбкой произнесла госпожа Ю, привстав с места,– если позволите, всю ночь проведу с вами! –Так не годится,– возразила матушка Цзя.– Вы с Цзя Чжэнем еще молоды и в нынешнюю ночь должны быть вместе. Зачем же я буду разлучать вас? –Ну что вы, бабушка,– краснея, ответила госпожа Ю.– Разве мы молодые? Скоро двадцать лет как женаты, каждому без малого сорок. К тому же у нас еще не окончился траур. Поэтому самое лучшее мне побыть эту ночь у вас. –Ты, пожалуй, права,– согласилась матушка Цзя.– Совсем забыла, что у вас траур. Ведь почти два года прошло, как скончался твой свекор! И как это я запамятовала! Меня надо оштрафовать на большой кубок! Ладно, оставайся со мной! Госпожа Ю дала наставление жене Цзя Жуна, и та пошла провожать госпожу Син. Но о том, как они сели в коляски и уехали, мы рассказывать не будем.

Между тем матушка Цзя и все остальные полюбовались коричными цветами, выпили еще вина и завели разговор. Неожиданно у стены, под коричным деревом, будто всхлипывая, заиграла флейта. В эту ясную лунную ночь нарушившие тишину нежные звуки флейты словно унесли с собой горести и печали. Все слушали, затаив дыхание, и не сразу пришли в себя, когда музыка смолкла. А потом стали выражать свое восхищение и снова наполнили кубки. –Вам и в самом деле музыка доставила удовольствие?– с улыбкой спрашивала матушка Цзя. –Еще бы!– дружно ответили ей.– Мы очень вам благодарны!.. –А сыграй они мелодию попротяжней, было бы совсем замечательно,– сказала матушка Цзя. Она приказала налить кубок вина и отнести музыкантше. Вернулись служанки, которых послали справиться о здоровье Цзя Шэ, и доложили: –Нога у старшего господина хоть и распухла, но ничего опасного нет. Приложили лекарство, и боль поутихла. Матушка Цзя со вздохом сказала: –А еще говорят, будто одних я больше люблю, других – меньше. Но я обо всех забочусь и волнуюсь из-за каждого пустяка. Пришла Юаньян. Принесла капор и плащ и обратилась к матушке Цзя: –Уже поздно, госпожа! Выпала роса, и вы можете простудиться. Пора собираться домой, отдыхать. –Веселье в самом разгаре, а ты увести меня хочешь!– отмахнулась матушка Цзя.– Что я, пьяна? Вот назло не уйду до рассвета! Она приказала налить ей вина, надела капор, накинула плащ и поднесла кубок к губам. Выпили и остальные. Шуткам не было конца. То и дело раздавался смех. Но вот опять зазвучала флейта – скорбно, протяжно. Все притихли. Неизбывная грусть охватила матушку Цзя. Ее никак нельзя было развеселить. Наконец приказали подать еще вина и прекратить музыку. –Можно я расскажу одну забавную историю?– спросила госпожа Ю. –Рассказывай,– разрешила матушка Цзя, заставив себя улыбнуться. –В одной семье было четыре сына,– начала госпожа Ю.– Старший – одноглазый, второй – одноухий, третий – с одной ноздрей. А у четвертого было все – и глаза, и уши, и нос как нос, вот только немым уродился. Пока госпожа Ю говорила, матушка Цзя закрыла глаза, словно задремала. Госпожа Ю умолкла, и они с госпожой Ван тихонько ее окликнули. Та открыла глаза, улыбнулась: –Продолжай, продолжай! Я не сплю, просто так, отдыхаю. –Ветер усилился,– заметила госпожа Ван.– Не пора ли домой? А завтра снова сюда придем. Шестнадцатого числа луна тоже красивая. –Сколько времени?– поинтересовалась матушка Цзя. –Четвертая стража,– ответила госпожа Ван.– Девочки не выдержали и ушли спать. Матушка Цзя огляделась. На своем месте сидела одна Таньчунь. –Ладно,– улыбнулась матушка Цзя.– Не привыкли вы допоздна засиживаться. Сил не хватает. Здоровье слабое. Так что лучше уж разойтись! Бедняжка Таньчунь! Терпеливо сидит, дожидается… Пусть идет домой, и мы пойдем! Матушка Цзя выпила чаю, села в паланкин, и служанки понесли ее к воротам. О том, как она возвращалась домой, мы рассказывать не будем.

Служанки между тем принялись убирать посуду и недосчитались одной чашки. Стали искать – не нашли. –Может быть, ее разбили?– спрашивали друг у друга девушки.– Но куда, в таком случае, девались черепки? Не найдем, скажут, что мы стащили. Все твердили одно: –Мы чашки не разбивали. Может быть, кто-нибудь из служанок? Надо вспомнить, кто брал чашку, и спросить! –Совершенно верно!– обрадовались женщины.– Цуйлюй брала чашку, у нее и спросим! Одна из женщин пошла искать Цуйлюй и едва вошла в аллею, как увидела ее и Цзыцзюань. –Старая госпожа ушла?– спросила Цуйлюй.– А где наша барышня? –Ты спрашиваешь, где барышня, а я хотела бы знать, где чашка,– проворчала женщина. –Я только хотела налить барышне чай,– ответила Цуйлюй,– а она исчезла. –Госпожа велела барышням идти спать,– произнесла женщина.– Ты вот пробегала, а теперь барышню свою не найдешь! –Не может быть, чтобы барышни украдкой ушли,– возразили Цуйлюй и Цзыцзюань.– Они где-нибудь гуляют! Может, пошли провожать старую госпожу! Мы поищем! Где барышня – там и чашка. Не суетись! –Если чашка у барышни, то и в самом деле незачем суетиться,– ответила женщина.– Как бы то ни было, за чашкой я завтра приду! С этими словами женщина ушла. А Цзыцзюань и Цуйлюй отправились к матушке Цзя. Но об этом мы рассказывать не будем.

Дайюй и Сянъюнь и не думали идти спать. Просто Дайюй заметила, что матушка Цзя вздыхает, что за столом почти пусто, а тут еще Баочай с сестрой ушли. Дайюй почувствовала себя совсем одинокой и всеми забытой, отошла в сторонку и, облокотившись о перила, заплакала. Баоюй в тот день был рассеян и никого не замечал: все его мысли были обращены к Цинвэнь – ей стало хуже, болезнь обострилась. И как только госпожа Ван сказала, что можно идти спать, он поспешил к себе. У Таньчунь, расстроенной домашними неприятностями, тоже не было ни малейшего желания развлекаться. Только Инчунь и Сичунь все еще были здесь, но они никогда не дружили с Дайюй, и утешать ее принялась Сянъюнь. –Ты умная девушка, а не бережешь себя,– сказала Сянъюнь с укором.– Получилось как-то нехорошо. Баочай и Баоцинь все время твердили, что нынешний праздник Середины осени мы проведем вместе, устроим собрание поэтического общества и будем сочинять стихи. Но потом они забыли о нас и сами ушли любоваться луной; никакого собрания не было, и никаких стихов мы не сочиняли. Все родственники – эгоисты. Недаром сунский Тайцзу[199] сказал: «Я не позволю кому-то спать у своей постели!» Ну и пусть они о нас забыли. Мы и вдвоем можем стихи сочинять, а завтра их пристыдим! Дайюй, не желая огорчать подругу, сказала: –Какие тут стихи, когда такой галдеж?! Сянъюнь засмеялась. –Любоваться луной с холма – хорошо, но еще лучше внизу, у воды. Знаешь, у подножия горки есть пруд, где у самой воды стоит павильон Кристальной впадины. Те, что вели работы в саду, отличались прекрасным вкусом. На этой горке самое высокое место назвали Лазоревым бугром, а самое низкое, у воды – Кристальной впадиной. Слова «бугор» и «впадина» и знаки, которыми они пишутся, редко употребляются, потому в названиях террасы и павильона создают впечатление чего-то нового, оригинального. Тот, кто их придумал, не пожелал следовать трафарету. Оба эти места – одно наверху, другое внизу, одно светлое, другое тенистое, одно на горке, другое у воды – словно созданы для того, чтобы любоваться луной. Кому нравятся высокие горы и бледная луна, подымаются наверх, кто предпочитает яркую луну и чистые волны, спускаются вниз. Хотя на байхуа слова «бугор» и «впадина» читаются и пишутся несколько по-иному, чем на вэньяне, все равно их считают грубыми. Слово «впадина» мне встретилось всего раз в стихотворении Лу Фанвэна, где есть строка: «Во впадине на тушечнице древней туши накопляется немало…» Ну разве не смешно, что поэта упрекали в банальности? –Это слово встречается не только у Лу Фанвэна, но и у других поэтов и писателей древности,– возразила Дайюй.– Взять хотя бы «Оду о зеленом мхе» Цзян Яня[200], «Книгу о чудесах» Дунфан Шо[201], рассказ «Чжан Сэнъяо[202] расписывает кумирню». Люди нынешнего времени этого не знают и потому считают это слово простонародным. Скажу по правде: это я придумала такие названия павильону и террасе. Отец велел это сделать Баоюю, но он придумал неудачные. Тогда придумала я, записала и показала старшей сестре, а она велела их показать дяде, и дяде они понравились. Ну ладно, пошли в павильон. Они спустились по склону, свернули за горку и очутились в Кристальной впадине. По берегу пруда и до самой дорожки, ведущей к павильону Благоухающего лотоса, тянулась бамбуковая ограда. Здесь по ночам дежурили две служанки. Но сейчас, к великой радости Дайюй и Сянъюнь, они спали, потому что в палатах Лазоревого бугра господа любовались луной. –Как хорошо, что служанки спят!– сказала Дайюй.– Давай полюбуемся отражением луны в воде. Девушки сели на бамбуковые пеньки под навесом. Полная луна отражалась в пруду. В ее свете сверкала вода, и девушкам казалось, будто они попали в хрустальный дворец царя рыб. Налетел ветерок, и по зеркальной поверхности пруда побежали морщинки. От окружающей красоты на душе становилось светло и радостно. –Будь я сейчас дома, непременно выпила бы вина и покаталась на лодке!– воскликнула Сянъюнь. –Правы были древние, говоря: «Когда сбываются все желания, исчезает радость надежды»,– засмеялась Дайюй.– Нам и так хорошо – к чему еще лодка? –Такова человеческая природа!– ответила Сянъюнь.– «Захватив княжество Лу, заришься на Шу»! Вдруг до девушек донеслись жалобные звуки флейты. –Это старая госпожа и госпожа развлекаются,– заметила с улыбкой Дайюй.– Флейта нам даст вдохновение. Давай сочинять пятисловные уставные стихи. –На какую рифму?– спросила Сянъюнь. –Сосчитаем палочки в этих перилах – отсюда и до сих пор; какая будет по счету последней, ту рифму и возьмем[203]. –Прекрасная мысль!– промолвила Сянъюнь. И они принялись считать палочки. Оказалось тринадцать. –Как назло, тринадцатая рифма!– произнесла Сянъюнь.– Она употребляется так редко, что вряд ли у нас получатся стихи. Ну, начинай! –Ладно, посостязаемся, кто сильнее в стихосложении,– улыбнулась Дайюй.– Жаль только, нет бумаги и кисти, нельзя записать! –Завтра запишем,– ответила Сянъюнь,– надеюсь, нас память не подведет. –Ну, тогда слушай,– сказала Дайюй и прочла:

…Пятнадцатый день – это осень в своей середине[204]. Но день позади. Вот и вечер уже настает.

Сянъюнь на мгновение задумалась, но тут же подхватила:

Прозрачность и свежесть! Похоже, что наша прогулка Совпала с весною, и мы перешли в новый год![205] …Стрельца и Ковша засверкали извечные звезды, Светилами ярко расцвечен ночной небосклон…

Дайюй, смеясь, продолжала:

…А здесь, на земле, перелив благозвучный свирели, И флейты не молкнут, и слышится струн перезвон. Пусть кубки с вином поднимают в разгаре веселья, Чтоб ночь пролетела отрадно в пирушке хмельной…

–«Пусть кубки с вином поднимают…» – это хорошо,– улыбнулась Сянъюнь,– но парная строка должна быть еще лучше. Она снова задумалась и прочла:

Сейчас у кого широко не распахнуты окна, Чтоб, к ним подойдя, любоваться плывущей луной? …Мороз… Но не сильный. Скорее – приятный морозец. Но ветер подул – и как будто огнем обожгло…

–Неплохо!– отозвалась Дайюй.– Лучше, чем у меня. А подумай ты еще немного, получилось бы совсем замечательно. –Стихов на эту тему мало, она трудная, поэтому можно использовать уже готовые строки,– сказала Сянъюнь.– Будь у меня что-то очень хорошее, я приберегла бы на конец. –Посмотрим, что ты прочтешь в конце!– с напускной строгостью промолвила Дайюй.– Стыдно ведь будет, если ничего интересного не придумаешь!– И она прочла такие строки:

А ночь между тем все равно хороша при морозе: Согрета душа, и на сердце светло и тепло. …Коль тянешься жадно за тою же лунной лепешкой, — Тебе не пристало Почтенного старца корить…[206]

–Про «лунную лепешку» никуда не годится!– засмеялась Сянъюнь.– Это ты нарочно придумала, чтобы поставить меня в тупик. –Побольше надо читать,– возразила Дайюй.– Ведь выражение «Коль тянешься жадно за тою же лунной лепешкой» взято из старинной книги, «Истории династии Тан»… –Ладно, у меня уже готова следующая строка,– объявила Сянъюнь.

Коль надо арбуз расчленить, чтобы стал он как лотос, Тебе не пристало над юною девой трунить[207]. …Сколь свеж аромат при сияющем лунном восходе Коричника лунного – яркого, словно нефрит…

–Вот это ты наверняка сама придумала!– воскликнула Дайюй. –Завтра проверим, а сейчас незачем терять время,– заметила Сянъюнь. –Ладно,– согласилась Дайюй,– и все же вторая строка у тебя неудачная. «Норичника лунного… нефрит» такой же избитый образ, как «золотая орхидея». Тебе не хотелось думать, вот ты и произнесла первое, что пришло в голову. Сказав это, Дайюй прочла такое стихотворение:

Вот отблеск луны златоцвета умножил сиянье, — И стал златоцвет и прекрасен и пышен на вид! Свечей восковых ослепило сиянье, окрасив Все пиршество в алые с яшмовым блеском тона…

–Да, «…златоцвета умножил сиянье» тебя выручило!– воскликнула Сянъюнь.– Тут долго думать не надо! Взяла готовую рифму, и только! За это тебя не похвалишь! Да и вторая строка придумана наспех. –Я прочла в ответ на «яркого, словно нефрит» «алые, с яшмовым блеском тона…»,– ответила Дайюй.– Без поэтических образов древних нам не передать всю эту красоту! Сянъюнь ничего не оставалось, как произнести следующие строки:

…Разбросаны кости небрежно средь винных сосудов, Цветник ароматен, и нет здесь игры без вина. Всем розданы роли: загадывать либо ответить, Затейника ж главного непререкаем приказ…

–Вторая строка мне понравилась!– заметила Дайюй.– Только трудно подыскать к ней парную. Она подумала и прочла:

…Извольте ответить, что где-то в подтексте сокрыто Стихом или прозой трех вам задаваемых фраз? Пестры и игривы – вас ждут разноцветные кости, А если «четверка» – то в красный окрашена цвет.

Сянъюнь засмеялась: –Выражение «трех вам задаваемых фраз» очень интересно! Просто и изящно. А вот «пестры… разноцветные кости» неудачно! Сказав это, Сянъюнь прочла:

Цветка кругового коварно порою движенье![208] Под бой барабана скорее ищите ответ! …А в лунном сиянье струя ветерка заиграла, — И двор наш во власти расцвеченной, яркой волны…

–Годится!– заметила Дайюй.– Но со второй строкой опять схитрила! Хочешь отделаться словами о ветре и луне? –Я говорила о лунном сиянии,– возразила Сянъюнь.– Стихи должны быть красивыми, достойными темы. –Ладно,– согласилась Дайюй,– оставим пока как есть. А завтра опять к ним вернемся! И она произнесла такие строки:

…И все, что вокруг,– Небеса и Земля – окунулось В бездонность вселенной,– наверно, по воле луны. …Затейник иль штрафу подверженный – все полноправны, Хозяин иль гость,– за игрою не все ли равно?..

–Зачем говоришь о других?– спросила Сянъюнь.– Лучше о нас с тобой! Она прочла:

…Стихи декламируя, каждый из нас независим, — Поблажек не нужно, ведь творчество свыше дано! …Ушла я в себя. В созерцанье теперь пребывая, Стою у перил и на них опереться хочу…

–А теперь можно поговорить и о нас с тобой!– сказала Дайюй и продолжила:

…А я, подбирая строку, образцу подражая, К воротам прильнула и в них постучаться хочу. Вино иссякает. И вот – не осталось ни капли. Но чувства – как прежде: душа неизменна моя.

–Вот и настало время для моих строк!– воскликнула Сянъюнь и быстро прочла:

…А ночь на исходе, и так же, как ночь, исчезает И скоро растает чарующий миг бытия! …Все тише и тише,– и замерли вовсе, исчезли, Сменившись безмолвием, громкие речи и смех…

–Да, с каждой строкой становится все труднее!– согласилась Дайюй и произнесла:

…Пустые надежды! Для нас ничего не осталось, — Лишь лунные блики – они холодны, словно снег. Роса на ступенях… А там, где безветренно, влажно, Под утро грибками покрылась поверхность земли…

–Какой же строкой ответить на эту фразу?– спросила Сянъюнь.– Дай-ка подумать! Она встала, заложила за спину руки. Долго думала и наконец воскликнула: –Вспомнила! Какое счастье, а то проиграла бы! И она прочла:

…В дыму палисадник. Акация дыма клубами Окутана ночью и еле заметна вдали. …Сквозь своды пещер устремились осенние воды В раздолье равнин, на большие просторы полей…

Дайюй даже вскочила и восхищенно вскричала: –Ах ты плутовка! И в самом деле, приберегла на конец замечательные строки! Благодари Небо, что вспомнила слово «хунь» – акация! –Я как раз вчера читала «Избранные произведения древних династий», и там оно мне встретилось,– объяснила Сянъюнь.– Иероглифа, которым оно обозначается, я не знала, поэтому решила заглянуть в словарь. Но сестра Баочай сказала: «Незачем лазить в словарь. Это – дерево, в народе говорят, что оно на ночь закрывает листья». Я не поверила и решила сама убедиться. И убедилась. Что и говорить, сестра Баочай очень образованна. –Ну ладно,– прервала ее Дайюй,– это слово ты употребила к месту, и тут все ясно. Но как тебе пришли в голову «осенние воды»? Этой строке уступают все остальные. Как бы я ни старалась, ничего подобного все равно не придумаю! Поразмышляв, Дайюй наконец произнесла:

…И ветры подули, листву непослушную сгрудив, В расщелинах гор, меж рождающих тучи камней. У Девы Прекрасной чисты, целомудренны чувства, Но жаль,– одиноко приходится в небе мерцать[209].

–Немного расплывчато,– заметила Сянъюнь,– а в общем, неплохо. Выражение «одиноко приходится в небе мерцать» удачно сочетается с чувствами, навеянными пейзажем. Следующие строки, прочитанные Сянъюнь, были такими:

…Лягушке серебряной в лунной обители тоже Вздыхать суждено и со вздохом миры созерцать. Лекарство, способное ввергнуть в бессмертное бденье, Приходится Белому Зайцу толочь на луне…[210]

Дайюй долго молчала, лишь кивала головой, потом наконец продолжила:

…Сбежала, пилюли бессмертья приняв потихоньку, Теперь во дворце Гуанхань обитает Чан Э. …Встревожить придется Ковшу Пастуха и Ткачиху, Когда они встретятся вновь, переплыв пустоту…

Устремив взгляд на луну, Сянъюнь произнесла:

…И чтобы Ткачиху-звезду навестить непременно, Пусть Млечную преодолею реку на плоту! Всегда неизменной нет формы у лунного диска, Луна то ущербна, а то вдруг кругла и полна…

–Первая строка никак не вяжется с моей,– заметила Дайюй,– а вторая, пожалуй, не на тему. Вижу я, ты собираешься до бесконечности сочинять стихи! И она прочла:

…В день первый и в день завершающий каждого цикла Лишь дух свой в пространстве небес оставляет луна. …Замолкли часы водяные. И больше не слышно В них шума воды. Видно, времени скоро предел.

Только Сянъюнь собралась продолжить, как Дайюй, указывая на появившуюся в пруду темную тень, сказала: –Посмотри! Тебе не кажется, что эта тень похожа на человеческую? Может быть, это злой дух? –Вот так дух!– рассмеялась Сянъюнь.– А кстати, я духов не боюсь! Гляди, как я его сейчас побью! Она подняла с земли камешек и бросила в пруд. Раздался всплеск, по воде пошли круги, заколебалось отражение луны. С того места, где темнела тень, взмыл журавль и улетел в сторону павильона Благоухающего лотоса. –Вот это кто!– со смехом воскликнула Дайюй.– А я испугалась. –Журавль явился весьма кстати!– сказала Сянъюнь.– Он мне помог! И она прочла такое стихотворение:

…Зажженный когда-то фонарь не потух на окошке, Но медленно меркнет,– и вот уж совсем потускнел… Замерзшей воды да минует журавль одинокий, Да будет обитель в грядущем для девы тиха!

Дайюй от восторга даже ножкой топнула. –Ловко! Журавль и в самом деле тебе помог. Правда, строка о журавле уступает «осенним водам». К тому же, она как бы завершающая. Так что я вряд ли могу придумать парную ей. Ведь в этой строке целая картина – новая, оригинальная, поэтому мне трудно что-то придумать. –Давай думать вместе,– предложила Сянъюнь,– а если ничего не получится, отложим на завтра. Дайюй, словно не слыша ее, смотрела на небо, а потом сказала: –Нечего хвастаться, я тоже придумала! Слушай!– И она прочла:

…В остылости лунной цветов похоронены души, И чья-то судьба предрекается в строчках стиха…

Сянъюнь захлопала в ладоши: –Замечательно! Лучше не скажешь. Особенно удачно: «И чья-то судьба предрекается в строчках стиха…» – Сянъюнь вздохнула и добавила: – Стихи прекрасные, только грустные! А тебе вредно расстраиваться! –Но иначе я у тебя не выиграла бы!– возразила Дайюй.– Последняя фраза стоила мне большого труда! Не успела она это сказать, как из-за горки вынырнула какая-то фигура и раздался возглас: –Прекрасные стихи! Только очень грустные! Если продолжать, получится лишь нагромождение слов, ничего лучше вы не придумаете! От неожиданности девушки вскочили, а приглядевшись, узнали Мяоюй. –Ты как здесь очутилась?– удивились девушки. –Узнала, что вы любуетесь луной и слушаете флейту, и решила выйти погулять. Сама не знаю, как забрела сюда. Вдруг слышу – вы читаете стихи. Мне стало интересно, и я остановилась. Последние строки поистине замечательны, но слишком уж печальны. И я не могла не сказать вам об этом. Старая госпожа уже дома, остальные тоже разошлись, все спят, кроме ваших служанок – они ищут вас. Вы не боитесь простыть? Идемте ко мне. Пока выпьем чаю, наступит рассвет. –Кто мог подумать, что уже так поздно!– улыбнулась Дайюй. Все вместе они направились в кумирню Бирюзовой решетки. В нише, перед статуей Будды, горел светильник, в курильнице тлели благовония, монахини спали, и только послушница сидя дремала на молитвенном коврике. Мяоюй ее окликнула и велела вскипятить чай. В этот момент раздался стук в ворота. Это пришли за своими барышнями Цзыцзюань и Цуйлюй со старыми мамками. Увидев, что барышни преспокойно пьют чай, они заулыбались: –Ох, и заставили же вы нас побегать! Весь сад обошли, даже у тетушки Сюэ побывали. Разбудили ночных сторожей, которые сейчас отсыпаются, спросили, не знают ли они, где вы. Они нам сказали: «Мы слышали голоса двух девушек, потом к ним подошла третья, и они решили пойти в кумирню». Вот мы вас и нашли. Мяоюй приказала послушницам отвести служанок и мамок отдохнуть, угостить чаем, а сама взяла кисть, бумагу и тушь и попросила продиктовать ей стихи, которые девушки сочинили. Заметив, что Мяоюй в хорошем настроении, Дайюй сказала: –Я первый раз вижу тебя веселой и потому осмелюсь попросить исправить наши стихи, если это возможно, если же нет – мы их сожжем! –Надо подумать. Сказать сразу, что плохо, не смею,– с улыбкой произнесла Мяоюй.– Вы использовали двадцать две рифмы, все что можно – придумали, так что вряд ли у меня получится что-нибудь путное. Это все равно что к шкурке соболя приделать собачий хвост. Только испортишь шкурку. Дайюй прежде не слышала, чтобы Мяоюй сочиняла стихи, но, поняв, что та заинтересовалась, поспешно сказала: –Ты, пожалуй, права! Но, может быть, у нас плохо, а ты придумаешь лучше? –Ладно, посмотрим. Только надо писать о том, что в самом деле бывает в жизни – о подлинных чувствах и правдоподобных событиях. Придумывать что-то необычайное – значит отклониться от темы и изобразить в ложном свете жизнь женских покоев. –Совершенно верно,– согласились Дайюй и Сянъюнь. Мяоюй взяла кисть и, что-то бормоча, принялась писать, а когда кончила, отдала написанное девушкам, сказав при этом: –Только не смейтесь! По-моему, подобные стихи следует писать именно так. Хотя начало у меня тоже печальное! Вот что написала Мяоюй:

На золотом треножнике сгорел Повествований ароматных свод[211]. Как пудрой, как румянами покрыл Нефритовую чашу тонкий лед. Все явственнее флейты слышен звук, Вдовы как будто скорбный плач и стон. Пусть одеяло, если стынет кровь, Служанка мне согреет перед сном. Не унывай! За шторой пустота, Зато причудлив феникс на шелку, — Пусть ширмой сохраняется покой, И селезень, блеснув, спугнет тоску. Роса обильна, и под нею мох Стал мокрым, и скользит на нем каблук, Покрылись густо инеем стволы, — Не распознать мне, где средь них бамбук. Неровен путь, когда вдоль берегов Бредешь и огибаешь водоем Или когда взбираться в вышине Приходится по крутизне на холм. Громады скал. Застыло в небытье Здесь дьяволов скопленье и богов. Деревья притаились средь камней, Как стаи алчных тигров и волков. Могущественных черепах Биси[212] Под утро осветили небеса, В решетчатых ловушках возле стен Скопилась предрассветная роса. Пусть птичий гомон с тысячи дерев Весь лес обширный всполошил вокруг, — Но слышен здесь и обезьяний плач — Единственный в ущельях скорбный звук… Коль знаешь на развилке поворот, — Свой Путь найдешь среди других дорог. А если ты познал движенье вод, Не спрашивай людей, где их исток. За изумрудным частоколом храм: Здесь колокола не смолкает звон. А там – село, где проса аромат, И там же – птичья песнь со всех сторон! Коль радость есть – возможно ль скорби быть? Не мимолетна ль скорбь, раз жизни рад? А если нет печалей на душе, То в мыслях разве может быть разлад? Всю яркость чувств я обращу к кому? Я замыкаю их в себе самой! А помыслы изысканной души? Никто не примет к сердцу голос мой… …Вот и рассвет… Стихи пора кончать. Мы устаем, когда всю ночь творим. Давай, как закипит в сосуде чай, Вновь о поэзии поговорим…

Под стихами сделана была подпись: «Ночью в праздник Середины осени в саду Роскошных зрелищ написаны эти парные фразы на заданную рифму». Дайюй и Сянъюнь, восхищаясь стихами Мяоюй, говорили: –Мы ищем чего-то! А рядом с нами такая замечательная поэтесса! Каждый день надо нам состязаться с ней в поэтическом мастерстве! –Завтра я еще подумаю над всеми стихами, кое-что исправлю,– с улыбкой сказала Мяоюй.– А сейчас пора отдыхать. Скоро рассвет! Дайюй и Сянъюнь попрощались и в сопровождении служанок отправились домой. Мяоюй проводила девушек до ворот и долго смотрела им вслед. На этом мы ее и оставим.

Между тем Цуйлюй сказала Сянъюнь: –Не пойти ли нам к старшей госпоже Ли Вань? Нас там ждут! –Передай, чтобы не ждали, и ложись спать,– ответила Сянъюнь.– Старшая госпожа Ли Вань болеет, зачем же ее тревожить? Лучше пойдем к барышне Линь Дайюй! Когда они пришли в павильон Реки Сяосян, там почти все уже спали. Девушки сняли с себя украшения, умылись и тоже решили лечь. Цзыцзюань опустила полог, унесла лампу, заперла дверь и ушла к себе. Сянъюнь после праздника никак не могла уснуть. Не спала и Дайюй – она вообще страдала бессонницей, а сегодня легла позднее обычного и ворочалась с боку на бок. –Не спится?– спросила Дайюй подругу. –Это после праздника. Я очень возбуждена. Просто так полежу, отдохну. Находилась сегодня,– ответила Сянъюнь и в свою очередь спросила: – А ты почему не спишь? –Я редко когда сразу засыпаю,– вздохнула Дайюй.– Раз десять в году, не чаще. –Да, странная у тебя болезнь!– промолвила Сянъюнь. Если хотите узнать, что произошло дальше, прочтите следующую главу.

pagebreak }
Глава семьдесят седьмая

Хорошую девушку несправедливо обвиняют в распутстве; прелестные девушки-актрисы уходят от мирской жизни в монастырь

Итак, миновал праздник Середины осени, и Фэнцзе стала понемногу выздоравливать, она уже могла подниматься с постели и даже выходить из дому. Врач прописал ей укрепляющее, куда входило два ляна женьшеня. Служанкам велено было обыскать весь дом, но найти удалось всего несколько корешков, завалявшихся в маленькой коробочке. Госпоже Ван эти корешки не понравились, и она приказала искать еще, и тогда нашелся пакет с измельченными, тоненькими, как волоски, усиками от корня. –Что бы ни понадобилось – ничего не найдешь!– рассердилась госпожа Ван.– Твердишь вам, твердишь, чтобы проверили все лекарства, сложили в одно место, а вам хоть бы что! Разбросали куда попало. –У нас больше нет женьшеня,– осмелилась возразить Цайюнь.– Все забрала госпожа из дворца Нинго. –Глупости!– заявила госпожа Ван.– Найти не можете! Цайюнь снова принялась искать, нашла еще несколько каких-то пакетиков и сказала госпоже Ван: –Мы в лекарствах мало что смыслим, взгляните сами, госпожа! Это все, больше ничего нет! Госпожа Ван внимательно просмотрела пакетики. Она и сама забыла, что в них за лекарства, но женьшеня не обнаружила, поэтому послала спросить, нет ли женьшеня у самой Фэнцзе. Фэнцзе ответила: –У меня тоже остались только кусочки корешков, есть, правда, целые, но они не очень хорошие, а к тому же необходимы для приготовления повседневных лекарств. Пришлось госпоже Ван обратиться с просьбой к госпоже Син. Та ответила, что сама недавно занимала женьшень у Фэнцзе и весь его израсходовала. Наконец, госпожа Ван решила обратиться к матушке Цзя. Матушка Цзя велела Юаньян принести пакет с женьшенем, отвесить два ляна и дать госпоже Ван. Корни в пакете были толщиной в палец. Госпожа Ван передала женьшень жене Чжоу Жуя, приказала ей послать мальчика-слугу к врачу спросить, годится ли он, а заодно показать ему остальные лекарства и попросить написать на каждом название. Жена Чжоу Жуя вскоре возвратилась и доложила: –Названия лекарств врач написал, а про женьшень сказал, что он залежался и утратил свои целебные свойства. Не в пример другим лекарствам женьшень, если пролежит, к примеру, сто лет, превращается в труху. А толщина корня не имеет значения, главное, чтобы он был свежий. Госпожа Ван подумала и наконец сказала: –Ничего не поделаешь, придется купить два ляна! Уберите все это,– распорядилась она, даже не взглянув на пакетики с названиями, и обратилась к жене Чжоу Жуя: – Вели слугам купить два ляна женьшеня. Только ничего не говори старой госпоже, пусть думает, что взяли женьшень, который дала она. Жена Чжоу Жуя уже собралась уходить, но тут Баочай с улыбкой сказала: –Погодите, тетушка! Хорошего женьшеня сейчас не найти. Торговцы разрезают корень на две-три части, незаметно подставляют к нему усики и лишь потом продают. Поэтому не стоит гоняться за толстыми корнями. У моего брата дела с торговцами женьшенем, я попрошу маму, и она велит брату через приказчика достать два ляна женьшеня в целых корешках. Запросят подороже – не беда, зато можно не сомневаться, что женьшень хороший. –Ты просто умница!– проговорила растроганная госпожа Ван.– Попытайся, может, и удастся это устроить! Баочай ушла. Ее долго не было, потом она вернулась и сказала: –Я уже отдала необходимые распоряжения, и к вечеру все будет известно. Если утром посланный мною человек принесет женьшень, можно будет показать его врачу. Госпожа Ван очень обрадовалась и воскликнула: –Сапожник всегда без сапог! Сколько я в свое время раздала женьшеня, а теперь самой приходится выпрашивать. Она вздохнула. –Женьшень очень дорого стоит! Но когда речь идет о здоровье, деньги не имеют значения,– заметила Баочай.– Лишь тот, кто ни в чем не разбирается, ничему не учился, может дрожать над каждой крошкой женьшеня. –Ты права,– согласилась госпожа Ван. Когда Баочай ушла, она подозвала жену Чжоу Жуя и тихонько спросила: –Нашли что-нибудь при обыске в саду? Жена Чжоу Жуя, с разрешения Фэнцзе, рассказала госпоже Ван о том, что было найдено. Госпожа встревожилась. Но, вспомнив, что Сыци – служанка Инчунь, не стала ничего предпринимать и велела доложить обо всем госпоже Син. –Госпожа Син недовольна, что жена Ван Шаньбао сует нос не в свои дела,– продолжала рассказывать жена Чжоу Жуя.– Жена Ван Шаньбао схлопотала за это пощечину и теперь сидит дома, притворившись больной. Мало того, она опозорилась из-за своей внучки Сыци, и теперь ей только и остается, что делать вид, будто ничего не случилось. Чтобы госпожа Син не подумала, что мы тоже лезем в чужие дела, надо привести к ней Сыци, а заодно захватить вещественные доказательства. Тогда все очень просто решится: госпожа велит поколотить Сыци, а на ее место поставит другую служанку. Пойдем с пустыми руками, старшая госпожа, чего доброго, скажет: «Пусть ваша госпожа сама примет меры! Я ни при чем!» Дело затянется. А медлить нельзя, девчонка может покончить с собой, кроме того, слуги совсем распояшутся, если увидят, что любое безобразие сходит с рук. –Пожалуй, это верно,– согласилась госпожа Ван.– Сделаем как ты говоришь, а затем примемся за наших чертовок! Жена Чжоу Жуя не мешкая взяла с собой несколько женщин, отправилась к Инчунь и передала приказание госпожи Ван. Грустно было Инчунь расставаться с Сыци, их связывала многолетняя дружба, но, зная, что речь идет о нравственности, Инчунь, робкая от природы, вынуждена была пожертвовать своими чувствами и не вступилась за служанку. Тогда Сыци опустилась перед Инчунь на колени и со слезами на глазах проговорила: –Какая же вы жестокая, барышня! Даже словечка за меня не замолвите! А ведь обещали! –Ты еще смеешь надеяться на помощь барышни?– оборвала Сыци жена Чжоу Жуя.– Да останься ты здесь, как будешь смотреть в глаза подругам? Послушайся моего совета, уходи поскорее, да потихоньку, чтобы никто не узнал. Так для всех будет лучше! Инчунь, погруженная в чтение, при этих словах подняла голову и неподвижно сидела, уставившись в одну точку. Жена Чжоу Жуя между тем наступала на Сыци: –Не маленькая, понимаешь, что натворила!– упрекала она девушку.– Осрамила барышню и еще смеешь просить помощи! Инчунь не выдержала и решила вмешаться. –Вспомни, сколько лет прожила у нас Жухуа?– обратилась она к Сыци.– А ведь сразу ушла, как только сказали, что ей здесь не место! Все девушки, когда становятся взрослыми, рано или поздно уходят из сада. Все равно нам придется расстаться, поэтому лучше тебе уйти сейчас. –Вы совершенно правы, барышня,– поддакнула жена Чжоу Жуя.– Пусть не беспокоится, завтра еще кое-кого выгонят! Сыци ничего не оставалось, как отвесить поклон Инчунь и попрощаться со служанками, после чего она прошептала на ухо Инчунь: –Если узнаете, что мне очень плохо, барышня, заступитесь за меня! Это – ваш долг, я столько лет вам служила! –Постараюсь,– едва сдерживая слезы, обещала Инчунь. Сыци вышла вместе с женой Чжоу Жуя. Остальные женщины, которые несли вещи Сыци, последовали за ними. Не успели они сделать и нескольких шагов, как их догнала Сюцзюй. Она бросилась к Сыци, дала ей шелковый узелок и сказала: –Это тебе от барышни! Чтобы ты всегда ее вспоминала! Сыци не сдержала слез, заплакала и Сюцзюй. Жена Чжоу Жуя заторопила девушек, и пришлось им распрощаться. –Тетушка, хоть вы меня пожалейте!– молила Сыци жену Чжоу Жуя.– Отдохните немного и дайте мне попрощаться с подругами! Но у жены Чжоу Жуя и сопровождающих ее служанок было множество дел, к тому же они терпеть не могли служанок из сада за их заносчивость, поэтому к мольбам девушки оставались глухи. –Иди-иди, не тяни время!– с усмешкой сказала жена Чжоу Жуя.– Некогда нам возиться с тобой! Иди же быстрее! Сыци умолкла, и вскоре они уже были у задней калитки сада. Здесь навстречу им попался Баоюй. Увидев Сыци и женщин, несших за нею вещи, он сразу понял, что Сыци уходит навсегда и ему больше не доведется с ней встретиться. Кроме того, он заметил, что Цинвэнь стало хуже после того ночного происшествия, о котором он слышал. Сколько ни спрашивал Баоюй, Цинвэнь правды ему не сказала. И сейчас, увидев Сыци, он похолодел и бросился к девушке: –Куда ты идешь? Женщины, знавшие нрав Баоюя, забеспокоились, как бы он им не помешал, и жена Чжоу Жуя сказала: –Это вас не касается, господин, занимайтесь своими книжками! –Погодите!– возразил Баоюй.– Я попробую все уладить! –Уладить? Но ваша матушка приказала не оставлять ее здесь ни минуты,– произнесла жена Чжоу Жуя.– Я выполняю приказ, остальное не мое дело! Сыци вцепилась в рукав Баоюя и умоляла: –Барышня побоялась за меня заступиться, вступитесь хоть вы, господин! Едва сдерживая слезы, Баоюй произнес: –Я не знаю, в чем ты провинилась. Цинвэнь от расстройства заболела, теперь тебя уводят… Что же делать? –Не будешь слушаться, поколочу!– пригрозила девушке жена Чжоу Жуя.– Ты – не барышня! И никто за тебя не вступится, не надейся! Увидела юношу и сразу прилипла! Женщины потащили Сыци за собой. Баоюй, опасаясь сплетен, ничего больше не сказал, а когда женщины отошли на почтительное расстояние, гневно крикнул: –Замужние женщины хуже мужчин! Убить их мало! Дежурившие у садовых ворот рассмеялись: –По-вашему, только девушки хороши, а стоит им выйти замуж, сразу портятся? –А что, разве не так?!– вспыхнул Баоюй. Тут подошли старухи и сказали: –В сад пожаловала госпожа Ван проверять служанок. Жене старшего брата Цинвэнь велено забрать девчонку домой… Амитаба!.. Всем станет легче, когда выпроводят эту ведьму! Едва Баоюй услышал, что госпожа Ван пришла проверять служанок, как сразу понял, что с Цинвэнь придется расстаться, и помчался домой. Во дворе Наслаждения пурпуром собралась целая толпа. Госпожа Ван была так разгневана, что даже не заметила появления сына. Цинвэнь, у которой уже несколько дней не было ни крошки во рту, неумытую, непричесанную, стащили с кана. Она настолько ослабела, что приходилось вести ее под руки. –Вышвырните отсюда эту дрянь,– распорядилась госпожа Ван.– Пусть идет в чем есть. А одежду ее раздайте хорошим служанкам! Затем госпожа Ван приказала вызвать служанок, которые прислуживали Баоюю, и стала по очереди их разглядывать. Госпожа Ван больше всего боялась, как бы служанки не научили Баоюя чему-нибудь дурному, поэтому решила проверить всех, начиная от Сижэнь и кончая девочками для черной работы. –Кто из вас родился в тот же день, что и Баоюй?– спросила она. Никто не отозвался. Тогда вперед выступила одна из старых мамок и доложила: –Служанка Хуэйсян, которую еще зовут Сыэр. Госпожа Ван подозвала девочку и внимательно ее оглядела. По красоте Сыэр не шла ни в какое сравнение с Цинвэнь, но была свежа, миловидна, умна, с изысканными манерами, да и одета не так, как другие служанки. –Еще одна бесстыжая тварь!– усмехнулась госпожа Ван.– Это ты говорила: «Тем, кто родился в один день, суждено стать мужем и женой»? Думаешь, мне ничего не известно! Знай же! Глаза и уши мои здесь постоянно! Неужто я вам позволю совращать моего единственного сына?! Сыэр и в самом деле говорила об этом Баоюю и теперь, вспомнив, покраснела, опустила голову и заплакала. –Позовите родственников этой девчонки, пусть заберут ее и выдадут замуж,– распорядилась госпожа Ван.– А Фангуань где? Подошла Фангуань. –Эти певички настоящие распутницы!– крикнула госпожа Ван.– Предлагали же всем вам разъехаться по домам – не захотели! Так хоть бы вели себя попристойней! А то ведь подбивают Баоюя на дурные поступки! –Я ни на что его не подбивала!– набравшись смелости, возразила Фангуань. –Еще перечишь!– усмехнулась госпожа Ван.– Да что говорить, ты своей приемной матери житья не даешь! Позовите ее приемную мать, пусть возьмет эту дрянь и подыщет ей жениха! И вещи ее пусть забирает! Всех девочек-актрис, которых в свое время отдали в услужение барышням, велено было выдать замуж. Приемные матери не замедлили явиться, поблагодарили госпожу Ван, низко ей поклонились и, очень довольные, увели девочек. После этого госпожа Ван тщательно осмотрела вещи Баоюя. Все, что показалось ей хоть сколько-нибудь подозрительным, она приказала отложить, чтобы потом унести к себе. –Теперь все в порядке,– промолвила наконец госпожа Ван,– по крайней мере не будет сплетен… Вы тоже будьте осторожны!– приказала она Сижэнь и Шэюэ.– Если еще что-нибудь случится, не прощу! Обыск был, и в этом году я вас больше тревожить не буду, но на будущий год выгоню всех, чтобы почище здесь стало! Чай госпожа Ван пить не стала и в сопровождении нескольких женщин отправилась проверять остальных служанок. Но не будем забегать вперед и обратимся к Баоюю. Сначала он думал, что госпожа Ван просто пришла проверить служанок. Но когда понял, что матери известны все его задушевные беседы со служанками, и увидел, как она разгневалась, ни слова не посмел сказать, не то что заступиться за девушек. Ему оставалось лишь печалиться и проклинать себя за то, что нельзя умереть сейчас же, на глазах у всех. Баоюй пошел проводить мать, и, когда они достигли беседки Струящихся ароматов, госпожа Ван строго наказала: –Хорошенько учись! Погоди, я до тебя доберусь! По дороге домой Баоюй размышлял: «Кто же это проболтался? Откуда матери известны наши разговоры? Никто из посторонних у нас не бывает…» Сижэнь он застал в слезах, да и сам не сдержался, бросился на кровать и разразился рыданиями. Ведь прогнали его лучшую служанку! Сижэнь принялась его утешать: –Что пользы плакать! Послушай лучше меня! Цинвэнь побудет несколько дней дома, отдохнет. А там, глядишь, гнев госпожи утихнет и ты попросишь старую госпожу вернуть девочку. Кто-то оговорил Цинвэнь, и госпожа обошлась с ней слишком уж круто. –Понять не могу!– вскричал Баоюй.– Какое преступление совершила Цинвэнь? –Девочка хороша собой,– сказала Сижэнь,– вот госпожа и считает ее легкомысленной! Как будто красивые девушки не бывают серьезными. Госпожа чувствовала бы себя спокойнее, если бы все твои служанки были как я, грубые и неуклюжие. –Но разве тебе неизвестно, что среди красавиц древности было много серьезных и скромных?.. Не о том речь! Никак в толк не возьму, каким образом матушка узнала о наших разговорах? –Ты очень неосторожен!– промолвила Сижэнь.– Как разойдешься, все что попало болтаешь! Я тебе знаки тайком подаю замолчать, все видят – а ты нет! –Но почему тогда госпожа не выгнала ни тебя, ни Шэюэ, ни Цювэнь?– не унимался Баоюй. Сижэнь долго молчала, не зная, что ответить, потом наконец сказала: –И в самом деле! Как это о нас госпожа забыла? Ведь мы тоже частенько невесть что болтаем. Просто она занята сейчас другими делами, а как только освободится, наверняка постарается выгнать нас вон. –За что же тебя выгонять? Ты девушка добродетельная, всех служанок уму-разуму учишь!– возразил Баоюй.– Вот Фангуань, та сверх меры дерзка, вечно всех задирает, так что сама во всем виновата. Сыэр из-за меня пострадала! Все началось с того, что в прошлом году, когда мы с тобой поссорились, я позвал Сыэр прислуживать в комнатах и по-доброму к ней относился. Сыэр стали завидовать. Как это часто бывает, боялись, что она займет чье-нибудь место. Вот и оговорили ее. Тут дело ясное! Но Цинвэнь!.. Ведь она на равном с тобой положении, с детства прислуживала старой госпоже, но никогда никому не перебежала дорогу, никого не обидела, хоть и бойка на язык. Ты, видно, права – вся беда в том, что Цинвэнь слишком красива! Баоюй снова залился слезами. Но Сижэнь больше не утешала его. Девушке показалось, что в оговоре Баоюй подозревает ее, и она со вздохом сказала: –Небу все ведомо! А плакать сейчас бесполезно. Все равно не узнаешь, кто насплетничал госпоже Ван! –Цинвэнь с детства растили как орхидею,– печально улыбнулся Баоюй.– А когда расцвела, бросили свиньям! Обиженную, больную, сироту отдали брату пьянице! Да ей и месяца там не прожить! При этой мысли Баоюю стало еще тяжелее. –Ты из тех, кто, как говорится, «чиновнику костер позволяет развести, а простолюдину лампу запрещает зажечь»!– улыбнулась Сижэнь.– Постоянно твердишь, что ненароком вырвавшееся слово может накликать беду. А сам что сейчас говоришь?! –Ничего особенного,– ответил Баоюй,– нынешней весной было предзнаменование… –Какое предзнаменование? –На райской яблоньке ни с того ни с сего засохла половина цветов,– пояснил Баоюй.– Я сразу понял, что это – к несчастью. Вот оно и случилось с Цинвэнь. –Может, и не следовало мне этого говорить,– засмеялась Сижэнь,– но ты суеверен, как старая бабка. А еще ученый! Книги читаешь! –Ничего ты не понимаешь,– вздохнул Баоюй.– Травы, деревья и вообще все живое в Поднебесной обладает, как и человек, чувствами и разумом и способно посыпать нам знамения. Взять к примеру можжевеловые деревья перед храмом Кун-цзы и траву-тысячелистник на его могиле, кипарисы перед кумирней Чжугэ Ляна[213], сосны на могиле Юэ Фэя[214]… Все они наделены душой и от времени не старятся. Когда грядет смута, они засыхают, когда воцаряется спокойствие, вновь расцветают. Так повторяется из века в век. Разве это не предзнаменование? Разве гортензии у беседки Шэньсян, построенной в честь Ян-гуйфэй, или вечнозеленые травы на могиле Ван Чжаоцзюнь не посылают нам знамений?.. Так же и наша яблонька. Слова Баоюя показались Сижэнь горячечным бредом, она не знала, смеяться ей или плакать. И наконец сказала: –Просто нет сил тебя слушать! Ну кто такая Цинвэнь, чтобы сравнивать ее с великими людьми? Пусть она хороша, но не лучше меня, и если засохла яблонька, это, пожалуй, относится ко мне, а не к ней. Может быть, я скоро умру? Баоюй зажал ей рот рукой. –Зачем ты так говоришь? Я просто к слову сказал о знамении, а ты вон что придумала! Не вспоминай больше об этом. И так трех служанок прогнали! Хочешь за ними последовать? Волнение Баоюя обрадовало Сижэнь, и она промолвила: –Ладно, забудем, а то разговор наш никогда не кончится… –Кстати, сестра, не выполнишь ли ты одну мою просьбу? Недаром говорят: «Обманывай высших, низших не обижай!» Передай Цинвэнь ее вещи, пока они здесь. И несколько связок монет… Пусть будет ей на лечение! Ведь вы с нею были как сестры, твой долг – ей помочь… –Ты, видно, считаешь меня бессердечной!– заметила Сижэнь.– Неужто я стала бы дожидаться, пока ты мне скажешь об этом?! Вещи Цинвэнь я все собрала и спрятала у себя в комнате. Но передать их сейчас нельзя – увидят; снова получится неприятность. А как только стемнеет, я велю няне Сун потихоньку все отнести Цинвэнь. И деньги ей отдам – все, что скопила за последнее время. Говорят, я прославилась своей добродетелью,– рассмеялась Сижэнь.– Вот и хочу быть до конца добродетельной. Баоюй принялся ее хвалить, а вечером Сижэнь и в самом деле велела няне Сун отнести Цинвэнь все ее вещи. Баоюй незаметно пробрался к воротам сада и стал упрашивать одну из дежуривших там старух отвести его к Цинвэнь. Старуха поначалу отказывалась: –Узнает ваша матушка, выгонят меня! Чем тогда я буду жить? Баоюй умолял, уговаривал, обещал вознаграждение, и женщина наконец согласилась.

А теперь расскажем о Цинвэнь. Когда девочке было десять лет, ее купил Лай Да, и мамка Лай часто брала Цинвэнь с собой во дворец Жунго. Цинвэнь понравилась матушке Цзя, и мамка Лай подарила ей девочку. Через несколько лет Лай Да подыскал жену старшему брату Цинвэнь, У Гую, или попросту Гуйэру. Красивая и ловкая молодая женщина вертела своим незадачливым мужем как хотела, заигрывала с другими мужчинами, особенно с Лай Да, которого влекло к ней, как муху к нечистотам. И в конце концов соблазнила его. В то время Цинвэнь уже прислуживала в комнатах Баоюя, и Гуйэр попросил ее поговорить с Фэнцзе, чтобы та повлияла на Лай Да. Гуйэр с женой жили в домике у задних ворот сада и выполняли различные поручения хозяев. И вот теперь Цинвэнь вынуждена была поселиться вместе с ними. Жене брата, настоящей распутнице, было не до девушки. Сразу после завтрака она начинала ходить по гостям, оставляя больную Цинвэнь в прихожей. Когда Баоюй, откинув дверную занавеску, вошел, Цинвэнь спала на камышовой циновке под старым одеялом. Не зная, как быть, Баоюй подошел к девушке, осторожно тронул ее за руку и дважды тихонько окликнул. От оскорблений, которые обрушила на нее невестка, Цинвэнь совсем занемогла. Весь день она кашляла и лишь недавно задремала. Услышав, что кто-то ее зовет, она с трудом открыла глаза и увидела Баоюя. Мгновенная радость сменилась тревогой. Она схватила Баоюя за руку и, отдышавшись, промолвила: –А я уж не чаяла тебя увидеть!..– И снова закашлялась. Баоюя душили слезы. –Амитаба! Как хорошо, что ты пришел! Налей, пожалуйста, немного чаю! Меня мучит жажда, а тут никого не дозовешься! –Где чайник?– спросил Баоюй, поспешно вытирая слезы. –Висит над очагом,– ответила Цинвэнь. Действительно, над очагом висело что-то черное, как сажа. Баоюю и в голову не могло прийти, что это чайник. Взялся за чашку, ощутил неприятный запах. Сполоснул чашку, вытер своим платком, но запах остался. Красноватая жидкость, которую он налил из чайника, мало походила на чай. Цинвэнь, приподнявшись на локте, сказала: –Неси же скорее! Не сомневайся, это чай. Конечно, его нельзя сравнить с тем, который мы пили у вас! Баоюй отпил немного из чашки, и во рту появился не то солоноватый, не то горьковатый привкус. Он подал чашку Цинвэнь, и та принялась с жадностью пить, словно это был нектар. Глядя на девушку, Баоюй беззвучно плакал. –Может быть, ты хочешь меня о чем-нибудь попросить?– с трудом вымолвил Баоюй.– Говори, пока нет никого. –О чем я могу просить!– всхлипнула Цинвэнь.– Проживу минуту – хорошо, проживу день – еще лучше. Я знаю, мне недолго осталось. Одно не дает мне покоя! Я красивее многих девушек, но совращать тебя у меня и в мыслях никогда не было! И у кого только язык повернулся назвать меня распутной! Такого позора я не могу пережить. Мне не в чем раскаиваться, но знай я, что такое случится… У Цинвэнь перехватило дыхание, она умолкла, руки стали холодными… Волнение, жалость, страх смешались в душе Баоюя. Склонившись, он одной рукой крепко сжал руку девушки, другой – осторожно похлопывал ее по спине. Словно десять тысяч стрел вонзились ему в сердце. Он не в силах был произнести ни слова. Спустя немного Цинвэнь пришла в себя и заплакала. Не выпуская ее руки из своей, Баоюй чувствовал, как сильно исхудала девушка за время болезни,– рука стала тонкой, словно хворостинка, на ней висели серебряные браслеты. –Ты сняла бы пока браслеты,– со слезами на глазах произнес Баоюй.– Выздоровеешь – снова наденешь. Цинвэнь вытерла слезы, высвободила руку, поднесла к губам, собралась с силами и стала откусывать себе ногти. Положила их на ладонь Баоюя, развязала пояс, сняла свою красную кофточку и тоже ему отдала, после чего в изнеможении упала на подушку и стала задыхаться. Баоюй сразу понял, в чем дело. Он быстро скинул халат, снял рубашку, отдал Цинвэнь, а сам надел ее кофту. Но не успел застегнуть и сверху накинуть халат, как Цинвэнь попросила: –Помоги мне сесть! У Баоюя не хватило сил ее поднять. Он лишь чуть-чуть ее приподнял, девушка сделала усилие и прижала к груди его рубашку. Баоюй помог ей надеть рубашку, осторожно опустил девушку на подушку и спрятал ее ногти в свою сумочку. Едва сдерживая слезы, Цинвэнь сказала: –Тебе лучше уйти! Здесь так грязно! Главное, чтобы ты был здоров. Я счастлива, что ты пришел,– теперь я по крайней мере спокойно умру, зная, что не напрасно меня назвали распутной! Не успела она это сказать, как дверная занавеска раздвинулась и в комнату, хихикая, вошла невестка Цинвэнь. –Замечательно! Я все слышала… Вы ведь из наших хозяев?– обратилась она к Баоюю.– Зачем пожаловали в дом служанки? Может, услышали о моей красоте и захотели со мной позабавиться? –Милая сестра, говорите потише,– виновато улыбаясь, стал просить Баоюй.– Она долго была у меня в услужении, и я тайком пришел ее навестить. –Не зря говорят, что ты добрый и ласковый!– вскричала тут женщина.– Тебе ведомо чувство долга! Она схватила Баоюя за руку и потащила во внутренние покои, говоря: –Сделаешь, что я потребую, буду молчать! Женщина села на край кана, привлекла Баоюя к себе, крепко обхватила ногами. Баоюй покраснел, задрожал, сердце его учащенно забилось. Он никогда еще не попадал в подобные переделки и не знал, как ему быть. Он весь кипел от гнева, но боялся слово сказать, опасаясь скандала. Он лишь просил: –Добрая сестра, не надо!.. Женщина плюнула с досады и засмеялась. –Я слышала, ты только и знаешь, что забавляться с девчонками! Так что нечего меня морочить! –Отпустите меня, сестра,– продолжал молить Баоюй.– За дверьми стоит моя нянька – она может услышать. –Старуху твою я отослала к воротам сада, она там будет ждать тебя. Я так мечтала о встрече с тобой, и вот мечта моя наконец сбылась! Попробуй не выполнить мое желание, шум подниму! Посмотрим, что ты будешь делать, если твоя матушка узнает, что ты был здесь! Я подслушала ваш разговор. Думала, вы любезничаете. А вы, оказывается, и прикоснуться друг к другу не посмели! Но я не так глупа, как эта девчонка! Она снова привлекла к себе Баоюя, тщетно пытавшегося вырваться из ее объятий. –Сестра Цинвэнь дома?– спросил вдруг кто-то под окном. Женщина испугалась и отпустила Баоюя, который от волнения ничего не соображал. Цинвэнь, все слышавшая, от негодования и стыда лишилась сознания. Невестка Цинвэнь тем временем вышла и увидела, что пришла Лю Уэр с матерью. –Где Цинвэнь?– спросила тетушка Лю,– мы принесли ее вещи и еще это,– она вынула несколько связок медных монет.– Сестра Сижэнь велела передать. –Цинвэнь здесь, а где же ей еще быть?– улыбнулась женщина.– Неужто ты думаешь, что у нас несколько комнат? Войдя в дом, кухарка Лю и Уэр вдруг заметили, что при их появлении кто-то метнулся к двери. Тетушка, зная нрав невестки Цинвэнь, решила, что это любовник, но Уэр сразу узнала Баоюя, глаза у нее были острые. Взглянув на неподвижно лежавшую Цинвэнь, тетушка подумала, что та спит, и направилась к выходу, но Уэр сказала: –Мама, ты разве забыла, что сестра Сижэнь ищет второго господина Баоюя! –Запамятовала!– сокрушенно воскликнула женщина.– Ведь няня Сун мне сказала: «Только что второй господин Баоюй вышел из сада через боковые ворота. Там его дожидается женщина, не может запереть ворота, пока он не вернется!» Кухарка Лю спросила невестку Цинвэнь, не видела ли она юношу. Но та, и без того напуганная, не решилась сказать правду, только заметила: –Да разве второй господин осмелится сюда прийти?! Лю уже собралась уходить, когда Баоюй решительно отодвинул дверную занавеску. Он опасался, как бы не заперли ворота, и к тому же не имел ни малейшего желания оставаться наедине с невесткой Цинвэнь. –Тетушка Лю!– позвал Баоюй.– Подождите, вместе пойдем! –Второй господин!– вскричала кухарка, подскочив от испуга.– Как вы здесь очутились? Баоюй ничего не ответил и выбежал за дверь. –Мама, скажи господину Баоюю, чтобы поостерегся!– крикнула Уэр.– Его могут увидеть! Сестра Сижэнь не велела запирать ворота до нашего возвращения. Мать с дочерью поспешили за Баоюем. А невестка Цинвэнь еще долго стояла у ворот, с грустью глядя вслед красавцу юноше.

Баоюй успокоился, лишь когда вошел в ворота сада, и с нетерпением ждал тетушку Лю с дочерью – он боялся, что запрут ворота. И действительно, едва женщины вошли, как послышались голоса: проверяли, все ли слуги на местах. Опоздай старуха Лю хоть на минуту, ворота оказались бы запертыми. Баоюй незаметно прошел к себе и сказал Сижэнь, что ходил к тетушке Сюэ. Та поверила. Баоюю постелили, и Сижэнь спросила: –Как будешь спать? –Мне все равно,– ответил Баоюй. Надо сказать, что последние два года Сижэнь, стремясь снискать еще большее расположение госпожи Ван, держалась с достоинством и старалась не оставаться с Баоюем наедине. Особых дел у нее не было, но она тщательно следила за рукоделием, за расходами на Баоюя, на одежду и обувь служанкам, в общем, целыми днями была занята. Недавно у Сижэнь началось кровохарканье, и вместо нее в комнате Баоюя спала Цинвэнь. Баоюй часто пугался по ночам, иногда требовал чай, а у Цинвэнь был очень чуткий сон, и она сразу просыпалась, стоило Баоюю ее позвать. Но сейчас Цинвэнь прогнали, и Сижэнь пришлось снова перенести свою постель в комнату Баоюя. В тот вечер Баоюй был сам не свой, и Сижэнь торопилась его поскорее уложить спать, а затем легла сама. Она слышала, как Баоюй ворочался и вздыхал. Так продолжалось до третьей стражи. Наконец он затих, и Сижэнь тоже уснула. Но не прошло времени, достаточного, чтобы выпить полчашки чаю, как Баоюй стал звать Цинвэнь. –Чего тебе?– отозвалась Сижэнь. Баоюй попросил чаю. Сижэнь налила. –Я так привык к ней,– вздохнул Баоюй.– Совершенно забыл, что сегодня здесь ты. –Когда Цинвэнь пришла сюда,– улыбнулась Сижэнь,– ты еще долго сквозь сон звал меня… Они поговорили немного и снова легли. Баоюй уснул лишь в пятую стражу и во сне увидел Цинвэнь. Она сказала: «– Больше мы с тобой никогда не увидимся! Будь счастлив!..» – и исчезла. Баоюй стал громко звать ее и разбудил Сижэнь. Сижэнь подумала, что он зовет Цинвэнь по привычке, но, когда открыла глаза, увидела, что Баоюй горько плачет, причитая: –Цинвэнь умерла!.. –Что ты болтаешь?– попыталась улыбнуться Сижэнь.– А если люди услышат? Баоюй насилу дождался рассвета, чтобы послать служанок к Цинвэнь. Но вдруг в сад прибежала девочка-служанка от госпожи Ван и сказала: –Вот что моя госпожа велела передать: «Пусть второй господин Баоюй сейчас же встает и одевается. Кто-то из друзей пригласил к себе его батюшку полюбоваться хризантемами, и он хочет взять с собой Баоюя и Цзя Хуаня в награду за то, что они сочинили хорошие стихи». Батюшка дожидается господина! Брат Цзя Хуань уже там. Пусть господин Баоюй не медлит. Я иду за господином Цзя Ланем! Служанки бросились во двор Наслаждения пурпуром и стали стучаться в ворота. Сижэнь догадалась, что произошло что-то важное, приказала младшим служанкам узнать, в чем дело, а сама стала одеваться. Услышав, что отец зовет Баоюя, она велела принести воду для умывания, стала собирать одежду и торопить Баоюя. Одежду она выбрала попроще, поскольку предстояло ехать с отцом. Когда Баоюй предстал перед Цзя Чжэном, тот как раз пил чай и находился в прекрасном расположении духа. Баоюй справился о его здоровье, затем поздоровался с Цзя Хуанем и Цзя Ланем. Цзя Чжэн велел ему выпить чаю, а сам, обращаясь к Цзя Хуаню и Цзя Ланю, сказал: –Баоюй учится хуже вас, но что касается стихов, надписей и парных фраз, то вам до него далеко. Возможно, в гостях вас попросят сочинять стихи – не пугайтесь, Баоюй вам поможет. Цзя Чжэн никогда еще не отзывался так лестно о способностях Баоюя, и госпожа Ван не могла скрыть свою радость. Сразу после ухода Цзя Чжэна и Баоюя она хотела пойти к матушке Цзя с хорошей вестью, но тут явились приемные матери Фангуань и еще двух девочек-актрис и сказали: –Фангуань, удостоившись вашего милостивого разрешения уехать, словно обезумела: не ест, не пьет, все время подбивает Оугуань и Жуйгуань уйти в монахини. Сначала мы думали, это детский каприз, а потом видим – дело серьезное,– они не боятся ни угроз, ни побоев, стоят на своем. Вот мы и пришли просить вас, госпожа, отдать их в монахини или же передать на чье-нибудь попечение. Не выпало, видно, нам счастья называться их матерями! –Глупости!– воскликнула госпожа Ван.– Зачем вы им потакаете? Думаете, так легко попасть в монастырь? Отколотите их хорошенько, посмотрим, посмеют ли они снова скандалить!.. Надо сказать, что на праздник, пятнадцатого числа восьмого месяца знатные семьи в монастырях устраивали жертвоприношения, а из монастырей в богатые дома приходили монашки с освященными дарами. По этому случаю монахиню Чжитун из монастыря Шуйюэ и монахиню Юаньсинь из монастыря Дицзан-вана на некоторое время оставили пожить во дворце Жунго. Услышав такую новость, монахини решили взять девочек к себе и сказали госпоже Ван: –Ваша семья всегда славилась благими делами, и лишь благодаря вашей доброте, госпожа, сумели прозреть эти маленькие барышни. Хотя говорят, что учение Будды просто, но постичь его трудно, нужно помнить, что законы Будды равны для всех. Мы дали обет спасать все живое. У этих девочек нет родителей, они живут вдали от родных мест, у вас в доме они узнали, что такое богатство и почет; в детстве же судьба их обидела, они стали актрисами, видели много непристойного и задумались над тем, что ждет их в будущем. Перед лицом страданий они раскаялись и решили уйти из мира, чтобы заняться самоусовершенствованием. Это поистине благородное желание! Не надо, госпожа, чинить им препятствия! Госпожа Ван вначале не поверила, что желание девочек искренне, что, став монахинями, они смогут сохранить нравственную чистоту и не вступят на путь прегрешений. У госпожи Ван было множество дел и забот – сначала пришла госпожа Син сказать, что возьмет Инчунь на несколько дней домой, чтобы подготовить ее ко встрече с женихом, потом заявилась сваха сватать Таньчунь. Поэтому госпожа Ван не стала больше раздумывать, оставить девочек или отпустить, тем более что слова монахинь показались ей вполне справедливыми. –Что же,– сказала госпожа Ван монахиням,– берите девочек к себе в послушницы! –Вот и хорошо!– воскликнули монашки, несколько раз помянув Будду.– Вы, госпожа, совершаете великое и доброе дело! Они низко поклонились госпоже Ван, благодаря ее за милость. –Только прежде спросите у самих девочек, согласны ли они,– предупредила госпожа Ван.– Искренне ли их желание? И непременно передайте от меня поклон настоятельницам. Монахини вышли и через некоторое время возвратились с тремя девочками. Госпожа Ван спросила, тверды ли они в своем желании уйти в монастырь, и девочки, не раздумывая, ответили, что только этого и желают. Они поклонились монашкам и стали прощаться с госпожой Ван. Госпоже стало жаль девочек, и она приказала принести для них и для монашек подарки. Итак, Фангуань последовала за Чжитун в монастырь Шуйюэ, а Жуйгуань и Оугуань отправились с Юань-синь в монастырь Дицзан-вана. Если хотите узнать, что было дальше, прочтите следующую главу.

pagebreak }
Глава семьдесят восьмая

Старый ученый-конфуцианец задает тему для стихов о полководце Гуйхуа; безрассудный юноша сочиняет поминальную песнь деве – Покровительнице лотосов

Итак, монашки увели с собой Фангуань, Жуйгуань и Оугуань, а госпожа Ван отправилась к матушке Цзя. Воспользовавшись тем, что матушка Цзя в прекрасном настроении, госпожа Ван обратилась к ней с такими словами: –У Баоюя была служанка Цинвэнь, она стала уже совсем взрослой. Девушка сверх меры избалованна, ленива и к тому же часто болеет. Врач определил у нее чахотку, и я решила отправить ее домой. Если даже она выздоровеет, вряд ли следует брать ее обратно, пусть лучше родные выдадут ее замуж! Девочек-актрис я тоже решила отпустить. Они плохо влияют на барышень, мелют всякую чепуху, кривляются, как на сцене! Денег давать им не нужно, они сами себе заработают. Девочек-служанок у нас больше чем достаточно. Если же кому-нибудь понадобится служанка, возьмем новую. –Совершенно с тобой согласна,– сказала матушка Цзя, одобрительно кивая.– А Цинвэнь жаль. Хорошей она была служанкой. Кто мог сравниться с ней в остроумии или же в уменье вышивать! Я думала, лучшей служанки для Баоюя и желать не приходится. Кто мог подумать, что она так изменится! –Вы никогда не ошибались в выборе служанок, почтенная госпожа!– с улыбкой произнесла госпожа Ван.– Просто у Цинвэнь несчастная судьба – она заболела такой страшной болезнью! Недаром пословица гласит: «Восемнадцать раз девушка переменится, пока ей восемнадцать лет сровняется». Кроме того, люди незаурядные склонны ко всякого рода крайностям. Разве вы сами этого не замечали? Еще три года назад я обратила внимание на Цинвэнь, стала к ней присматриваться. Не спорю, она лучше других служанок, вот только легкомысленна. Если же говорить о соблюдении приличий, то тут Сижэнь не знает себе равных. Говорят, что жена должна быть мудрой, а наложница – красивой. А по-моему, не только красивой, но еще и доброй, покладистой, а в поведении безупречной. Словом, такой, как Сижэнь. Она скромна, держится с достоинством, не заигрывает с Баоюем. Напротив, удерживает его от опрометчивых поступков. Два года я присматриваюсь к Сижэнь и не ошиблась в ней. Я потихоньку приказала выдавать ей ежемесячно по два ляна серебра из моих личных денег, пусть еще больше старается. О своих планах я пока разговора с ней не заводила. Баоюй еще слишком юн, и отец не согласится дать ему наложницу, опасаясь, как бы в этом случае он не забросил ученье. Кроме того, Баоюй не будет слушаться Сижэнь, если она станет его наложницей. Я подумала, что пора доложить вам об этом, потому и пришла. –Вон оно что!– воскликнула матушка Цзя.– Ты, пожалуй, права! Сижэнь с детства была молчаливой. Я даже прозвала ее Немой тыквой. Но раз ты ее так хорошо узнала, надеюсь, все будет в порядке. Госпожа Ван рассказала матушке о том, что Цзя Чжэн похвалил Баоюя и взял с собой в гости. Матушка Цзя была вне себя от радости. Вскоре разряженная и разодетая Инчунь пришла прощаться с матушкой Цзя. Затем явилась Фэнцзе, которая справилась о здоровье матушки Цзя и приготовилась прислуживать ей за завтраком. Матушка Цзя немного поболтала, а затем удалилась отдыхать. Госпожа Ван спросила Фэнцзе, принимает ли она пилюли. –Пока не принимаю, они еще не готовы,– ответила Фэнцзе,– пью только настой! Не беспокойтесь обо мне, госпожа, я уже здорова! Фэнцзе и в самом деле выглядела бодрее. Госпожа Ван ей рассказала, за что прогнала Цинвэнь. –Почему Баочай ушла домой не спросившись?– как бы невзначай поинтересовалась Фэнцзе. –Ты знаешь, что у нас творится?– в свою очередь спросила госпожа Ван.– Я вчера решила все проверить. Оказывается, Цзя Ланю взяли новую няньку, но по легкомыслию она совсем о нем не заботится. Я велела Ли Вань выгнать няньку. А потом спросила, знает ли она, что Баочай теперь живет дома. Ли Вань сказала, что знает, что Баочай ушла из-за болезни матери и, как только та выздоровеет, сразу вернется. Ничего серьезного у тетушки Сюэ нет: небольшой кашель и боль в пояснице. Это у нее повторяется из года в год. Мне кажется, Баочай ушла по другой причине. Может быть, ее обидели? Тогда будет неудобно перед ее родными. Она девушка скромная, серьезная. –Кто же ни с того ни с сего станет ее обижать?– с улыбкой спросила Фэнцзе. –Может быть, Баоюй!– высказала предположение госпожа Ван.– Язык у него без костей, он ничего не признает, и если разойдется, начинает молоть всякий вздор. –Вы, госпожа, слишком мнительны,– заметила Фэнцзе.– Баоюй входит в раж, лишь когда речь заходит о чем-то серьезном, с сестрами же и служанками он уступчив и обходителен, а если даже у него и вырвется резкое слово, никто не сердится. По-моему, сестра Баочай ушла из-за всей этой истории с обыском, подумав, что подозрение пало на всех, кто живет в саду, в том числе и на нее. Тем более что ее служанок мы не стали обыскивать. В общем, ее уход вполне объясним. Госпожа Ван согласилась с Фэнцзе и, немного подумав, велела пригласить Баочай, чтобы с ней объясниться и попросить ее тотчас переселиться в сад. Баочай выслушала госпожу Ван и сказала: –Я давно хотела уйти домой, разрешения же не спросила, потому что вы, тетушка, все время заняты. А тут еще заболели мама и обе наши самые лучшие служанки, как же я могла их оставить? Теперь вы все знаете, и я хочу вам сказать: я сегодня же насовсем переселяюсь из сада и прошу у вас дозволения перенести свои вещи. –А ты все же упряма!– упрекнули ее Фэнцзе и госпожа Ван.– Переселилась бы лучше обратно, стоит ли из-за пустяков отдаляться от родственников? –Вы напрасно так говорите,– возразила Баочай,– переселяюсь я потому лишь, что в последнее время у мамы стало с памятью плохо и по вечерам она остается одна. Кроме того, брат не сегодня завтра женится и надо готовиться к свадьбе. Все это так, я не лгу. К тому же вы знаете, что творится в доме. А с тех пор, как я поселилась в саду, маленькая калитка в юго-восточном углу сада постоянно открыта, ради того лишь, чтобы я могла ходить домой. Но кто поручится, что другие не ходят через нее, чтобы сократить себе путь? За калиткой никто не следит, и может случиться беда. А это и вам, и нам неприятно! И разве так уж важно, буду я ночевать у себя дома или в саду? В сад я переселилась, когда все мы были еще малы, и никаких забот я по дому не знала. Играла с сестрами, вместе с ними занималась рукоделием. Все лучше, чем скучать одной! Но сейчас все выросли, в доме у вас то одна неприятность, то другая, за садом присматривать трудно, и, если так будет продолжаться, нас это тоже коснется. Если я со своими служанками уйду из сада, вам меньше будет хлопот. И вот еще что я хотела сказать вам, тетя: экономьте на чем возможно, это не умалит достоинства вашей семьи. Расходы на тех, кто живет в саду, можно было бы сократить, не оглядываясь на прошлые времена. Возьмите к примеру нашу семью. В какой упадок она пришла! –Что же, раз Баочай так решила, не стоит препятствовать ей,– обратилась Фэнцзе к госпоже Ван. Госпожа Ван согласно кивнула. –Я не возражаю,– сказала она,– пусть Баочай поступает как хочет! Вернулся из гостей Баоюй и прошел прямо к госпоже Ван. –Отец еще не приехал,– сказал юноша.– А нам, как только стало смеркаться, велел отправляться домой. –Ну как, ты не осрамился?– спросила сына госпожа Ван. –Не только не осрамился, но получил в награду немало подарков!– отвечал Баоюй, сияя улыбкой. Едва он это произнес, как в комнату вошли служанки и слуги, дежурившие у ворот, и внесли подарки: три веера, три набора подвесков к ним, шесть коробок кистей и туши, три связки четок из благовонного дерева и три яшмовых кольца. –Это подарил член императорской академии Ханьлинь господин Мэй,– стал объяснять Баоюй, показывая подарки.– Это ши-лан[215] господин Ян, а это – внештатный лан Ли… Тут подарки для нас троих. Затем Баоюй вытащил из-за пазухи амулет – маленькую фигурку Будды, вырезанную из сандалового дерева, и сказал: –А вот это мне лично подарил Цинго-гун. Госпожа Ван поинтересовалась, кто был в гостях, какие стихи сочинили Баоюй, Цзя Хуань и Цзя Лань. Затем между ними разделили подарки, и Баоюй отправился к матушке Цзя. Матушка Цзя порадовалась успехам внука и спросила, о чем он беседовал с матерью. Баоюй отвечал рассеянно, все его мысли заняты были Цинвэнь. Наконец он сказал: –Пришлось ехать верхом; так растрясло, что все тело болит. –Тогда иди к себе,– забеспокоилась матушка Цзя.– Переоденься, погуляй немного, и все пройдет, только не ложись сразу спать. У дверей Баоюя дожидались Шэюэ, Цювэнь и две девочки-служанки. Как только он вышел, девочки подбежали к нему, взяли у него кисти и тушь, и все вместе они поспешили во двор Наслаждения пурпуром. –Ну и жара!– то и дело дорогой повторял Баоюй. Он сбросил верхний халат, снял шапку, отдал их Шэюэ, а сам остался в тонком шелковом, цвета сосны, халате, из-под которого виднелись ярко-красные штаны. Цювэнь сразу вспомнила, что эти штаны Баоюю сшила Цинвэнь, и вздохнула: –Поистине человек умирает, а созданное им остается! Шэюэ дернула ее за рукав и сказала: –Как красиво! Красные штаны, зеленый халат, черные сапоги, черные с синеватым отливом волосы и белоснежное лицо! Баоюй сделал вид, что не слышал этот разговор, и, пройдя еще несколько шагов, вдруг спросил: –Как же быть? Я хочу прогуляться! –Ну и гуляй. Чего бояться?– отозвалась Шэюэ.– Ведь еще не поздно! Неужто ты потеряешься? Она приказала девочкам-служанкам сопровождать Баоюя, а сама сказала: –Мы отнесем эти вещи домой и вернемся. –Милая сестра, не уходи,– попросил Баоюй,– подожди меня здесь, пойдем домой вместе! –Мы сейчас же вернемся,– пообещала Шэюэ.– Только отнесем подарки и вещи. А то одна несет «четыре сокровища кабинета ученого», другая – шапку, халат, пояс… На что это похоже? На самом же деле Баоюй только и мечтал, как бы поскорее от них отвязаться. И как только девушки ушли, свернул за небольшую горку и тихонько обратился к девочкам-служанкам: –Сижэнь кого-нибудь еще посылала навестить сестру Цинвэнь? –Да, посылала,– ответила одна из девочек.– Сказали, что Цинвэнь всю ночь бредила, а к утру потеряла сознание. –Что же она говорила в бреду?– спросил Баоюй. –Свою мать вспоминала. –А еще кого?– снова спросил Баоюй, вытирая навернувшиеся на глаза слезы. –Не разобрали. –Дурачье!– выругался Баоюй.– Надо было слушать внимательнее! Вторая девочка сразу смекнула, в чем дело, и воскликнула: –Ну, конечно, дурачье!.. А я вот все слышала и все видела собственными глазами! –Что ты видела?– удивился Баоюй. –Я всегда знала, что сестра Цинвэнь отличается от остальных служанок, да и относилась она ко мне по-доброму,– стала рассказывать девочка.– И сейчас, когда ее незаслуженно выгнали, а мы не могли ничем ей помочь, я решила ее навестить, чтобы не быть неблагодарной. Узнай кто-нибудь о моем намерении, меня наверняка поколотили бы! И все же я рискнула, потихоньку выскользнула из сада и отправилась к Цинвэнь. И, представьте, она до самой смерти оставалась умницей! Я уже собралась уходить, когда вдруг она широко открыла глаза, схватила меня за руку и спросила: «Где Баоюй?» Я ей сказала, что вы уехали с отцом в гости, и тогда она со вздохом промолвила: «Значит, больше мы с ним не увидимся!» Я ей говорю: «Сестра, ты подождала бы его возвращения». А она улыбнулась и говорит: «Ничего ты не понимаешь. Я не собиралась умирать, но как раз сейчас на Небе не хватает духа цветов, и Яшмовый владыка велел мне занять его место. Нынче после полудня мне предстоит вступить в должность. Баоюй вернется через четверть часа после того, как я уйду, поэтому мы с ним больше не увидимся. Правда, случается, что Яньван посылает бесов за душой человека, а люди сжигают бумажные деньги, приносят жертвы, и бесы уходят, оставив человека еще немного пожить. Но меня зовут не бесы Янь-вана, а небесные духи, и мешкать я не могу!» Я, признаться, ей не поверила. Но за четверть часа до того, как служанки доложили о вашем возвращении, Цинвэнь умерла. –Ты не училась, поэтому многого не понимаешь,– возразил Баоюй.– Есть дух – покровитель всех цветов и есть свой дух у каждого цветка в отдельности. Каким духом будет Цинвэнь, ты не знаешь? Девочка замешкалась было, но вдруг заметила в пруду лотосы и смело ответила: –Я спросила ее, какими цветами она будет ведать, и обещала тщательно за ними ухаживать. Она сказала, что будет духом – покровителем лотоса, но просила никому об этом не говорить, кроме вас. Баоюй нисколько не удивился, и скорбь его мгновенно сменилась радостью. Он посмотрел на лотосы и промолвил: –Да, за лотосами может присматривать только такая девушка, как Цинвэнь. Я знал, что даже в мире ином она не останется без дела! И все же тяжело думать, что больше мы с ней никогда не увидимся! «Я не был рядом с Цинвэнь в последние минуты ее жизни,– размышлял Баоюй,– зато поклонюсь ее душе и тем выражу свои чувства, которые питал к ней несколько лет». Баоюй вернулся домой, быстро переоделся и, сказав, что идет к Дайюй, поспешил к дому брата Цинвэнь, надеясь, что гроб еще не унесли. Между тем невестка Цинвэнь решила получить от хозяев несколько лянов серебра на похороны и отправилась к госпоже Ван. Госпожа Ван распорядилась выдать деньги и приказала: –Немедленно вели отнести гроб подальше и сжечь! Ведь девушка умерла от чахотки! Получив деньги, невестка Цинвэнь поспешила выполнить приказ. Шпильки и кольца Цинвэнь стоимостью лянов в триста – четыреста невестка припрятала и вместе с мужем отправилась сопровождать гроб. Его отвезли за город и сожгли. Подойдя к дому, где жила Цинвэнь, Баоюй увидел, что никого нет, постоял в нерешительности и вернулся в сад. Когда он приблизился к двору Наслаждения пурпуром, его охватила тоска, и он решил зайти к Дайюй. Но той не оказалось дома, и на его вопрос, где она, служанки ответили: –Ушла к барышне Баочай! Баоюй отправился во двор Душистых трав, но и там было безлюдно, вещи из комнат вынесены. Баоюй встревожился было, но вспомнил, что Баочай собиралась переселиться домой. Занятый в последние дни учебой, он совершенно об этом забыл. Баоюю стало досадно, но тут он подумал: «Лучше всего дружить с Сижэнь и Дайюй. Они останутся со мной до самой моей смерти!» С этой мыслью он зашагал в направлении павильона Реки Сяосян. Дайюй еще не возвратилась. Баоюй не знал, ждать ему или уйти, но в это время пришла девочка-служанка и сказала: –Приехал ваш батюшка, зовет вас! Хочет вам что-то сказать. Идите быстрее! Когда Баоюй пришел в комнаты госпожи Ван, отца там уже не было, и мать приказала слугам проводить Баоюя в кабинет Цзя Чжэна. Цзя Чжэн в это время вел оживленную беседу с друзьями о красоте осени. –Перед тем как разойтись, мне хотелось бы рассказать вам одну замечательную историю,– говорил Цзя Чжэн.– К ней вполне применимо изречение: «Прекрасные и изящные достойны почитания, справедливые и преданные заслуживают восхищения». На эту замечательную тему пусть каждый из вас сочинит по стихотворению. Гости попросили Цзя Чжэна рассказать им историю, и тот начал: –Некогда жил князь, носивший титул хэнвана, и государь назначил его управителем округа Цинчжоу. А хэнван этот увлекался женщинами. Он приблизил к себе множество красавиц и в свободное от службы время обучал их ратному делу. Была среди красавиц девушка по фамилии Линь. В семье она родилась четвертой, и звали ее Линь Сынян – Четвертая барышня Линь. Восхищенный ее красотой и ловкостью, хэнван сделал Линь старшей над остальными девушками и дал прозвище Полководец Гуйхуа, что значит Нежная. Раздались одобрительные возгласы: –Неподражаемо! Нежный полководец! Как непривычно, оригинально! Сразу чувствуется свежесть мысли и изысканность! Видно, сам хэнван был натурой незаурядной. –Разумеется,– подтвердил Цзя Чжэн,– но вы послушайте, что было дальше! –Что же?– с нетерпением спросили друзья. –А то, что на следующий год разбойники, наподобие «Желтых повязок» и «Краснобровых»[216], налетев, словно коршуны, захватили район Шаньцзо. Хэнвану казалось, что расправиться с этой шайкой – все равно что одолеть стаю собак или стадо баранов, что большого войска не нужно. И выступил в карательный поход с легкой конницей. А разбойники оказались хитрыми. Дважды сражался с ними хэнван и в конце концов сам был убит… В городе Цинчжоу началась паника, военные и гражданские чиновники говорили друг другу: «Если наш князь не добился победы, что можем сделать мы?» И решено было сдать город. Тогда Линь Сынян собрала женщин-военачальников и сказала: «Мы не успели отблагодарить нашего князя за милости, и сейчас, когда страна в опасности, я решила сражаться не на жизнь, а на смерть. Смелые последуют за мной, а малодушные пусть убираются на все четыре стороны». «Мы все пойдем за тобой!» – дружно вскричали женщины. И вот Линь Сынян во главе отряда выступила ночью из города и внезапно ворвалась во вражеский лагерь. Захваченные врасплох, разбойники потеряли нескольких главарей. Но когда увидели, что перед ними женщины, ринулись в бой. Оставаясь верными убитому князю, женщины погибли, выполнив свой долг до конца, о чем и был представлен доклад на высочайшее имя. Сам Сын Неба и все его сановники скорбели о гибели мужественных женщин. Нашлись при дворе храбрые и умные военачальники, которые возглавили войско и развеяли как дым разбойничьи орды. Теперь вы знаете все о Линь Сынян, так скажите: можно ею не восхищаться?! –Да, она достойна всяческих похвал!– вздыхая, согласились гости.– И наш долг – сочинить стихи в память об этой славной героине. Тем временем слуги принесли кисти и тушечницу, а пока Цзя Чжэн рассказывал о Линь Сынян, один из гостей успел с его слов набросать вступление к стихам и дал прочесть Цзя Чжэну. –Так все и было,– заметил Цзя Чжэн.– Описание этой истории издавна существует. Признаюсь вам, вчера я удостоился высочайшего повеления проверить, нет ли людей, достойных награды за подвиги, о которых забыли доложить государю. Неважно, какого они сословия и какое занимают положение: будь то монахи, монахини, нищие, девушки или замужние женщины,– если они совершили подвиг, надо незамедлительно составить по имеющимся документам их жизнеописание и представить в ведомство церемоний, а ведомство церемоний доложит государю, дабы тот определил награды за совершенные подвиги. Мне попалось на глаза описание подвига Линь Сынян, и я отправил его в ведомство церемоний. А чиновники этого ведомства решили сочинить «Песню в честь Гуйхуа», дабы прославить преданность и высокое чувство долга этой женщины. –Все это справедливо!– в один голос воскликнули гости.– Поистине достойно восхищения, что при ныне правящей династии в отличие от прежних издаются такие замечательные указы. Поистине государь наш не забывает даже о малых делах! –Именно так!– согласился Цзя Чжэн, кивая головой. Между тем Баоюй, Цзя Хуань и Цзя Лань потихоньку подошли к столу, чтобы прочесть вступление. Цзя Чжэн приказал каждому из них сочинить стихи. Тому, кто сочинит первым, обещал награду, а кто сочинит лучше всех – две награды. Цзя Хуаню и Цзя Ланю последние дни не раз приходилось сочинять стихи при посторонних, и они перестали робеть. Прочитали тему и погрузились в раздумье. Цзя Лань сочинил первым. Цзя Хуань, боясь опоздать, тоже поспешил закончить. Оба они уже успели переписать стихотворения начисто, а Баоюй все еще сидел, задумавшись. Стали читать стихотворение Цзя Ланя, написанное по семи слов в строке:

Гуйхуа – Воительницу Нежную В жизни звали просто Линь Сынян, Был ей облик дан из чистой яшмы, Но и дух железный был ей дан!

Пал хэнван. И, мстя за господина, Пала в жаркой битве и она… Ароматом вся земля в Цинчжоу С тех далеких пор напоена…

Гостям стихотворение понравилось. –Мальчику всего тринадцать лет,– говорили они,– а как хорошо пишет! Не зря говорят, что семья ваша высокообразованная! –Он еще желторотый юнец, но спасибо ему и за это!– с улыбкой отозвался Цзя Чжэн. Затем все стали читать стихотворение Цзя Хуаня, где строка состояла из пяти иероглифов:

Прелестная! При господине Жила, не унывая, с ним… Когда же мстительницей стала, — Был ратный пыл неукротим!

Представить можно: пряча слезы, Покинув шелковый шатер, Пылая гневом, ты в Цинчжоу Спешишь, чтоб дать врагу отпор!

За ласку и за добродетель, — Сказала ты себе самой, — Не уклонюсь теперь от мщенья, Вступлю с разбойниками в бой!

Веками чтим ее могилу И воспеваем Долг и Честь, Тысячелетья не забудем, Что значит праведная месть!

–О, это стихотворение еще лучше!– заметили гости.– Третий господин Цзя Хуань всего на несколько лет старше Цзя Ланя, но мысли у него значительно глубже! –В общем, неплохо,– согласился Цзя Чжэн,– но до совершенства далеко. –Вы слишком строги,– возразили гости.– Ведь третий господин еще не достиг совершеннолетия. Он будет стараться, и через несколько лет из него выйдет если не старший, то младший Юань![217] –Так его и захвалить недолго! Учится он не очень прилежно, иначе не делал бы ошибок в стихах,– возразил Цзя Чжэн и спросил у Баоюя, не написал ли он еще свое стихотворение. –Второй господин Баоюй очень старается,– заметили гости,– и, конечно же, напишет стихотворение более глубокое по содержанию, чем первые два. –Такое стихотворение нельзя писать новым стилем,– сказал Баоюй.– Надо подобрать одну из древних стихотворных форм большего размера, ибо в маленьком стихотворении невозможно ярко и убедительно раскрыть подобную тему. –Вот видите!– вскричали гости, захлопав в ладоши.– У него свои собственные взгляды и мысли! Получив тему, второй господин Баоюй прежде всего пытается найти форму и стиль. Так с древних времен поступали истинные поэты. Тема стихотворения – «Песня в честь Гуйхуа», к ней есть прозаическое вступление, а это значит, что стихотворение должно быть крупным по форме, которая соответствовала бы содержанию. Образцом может служить песня Вэнь Бача «Играю на чашках», «Песня о Хуэйцзи» поэта Ли Чанцзи[218], «Песнь о бесконечной тоске» Бо Цзюйи[219] или же стансы, воспевающие старину; а писать нужно наполовину ритмической прозой, наполовину стихами, в плавном ритме. Лишь тогда получится красиво. Выслушав друзей, Цзя Чжэн согласился с ними, взял кисть и сказал Баоюю: –Итак, начинаем. Ты читай то, что сочинил, а я буду записывать. Если плохо, не миновать тебе порки! Будешь знать, как хвалиться! Баоюй прочел первую строку:

Чтил воинственность хэн-господин, Но любил он и женскую стать…

Цзя Чжэн записал и промолвил: –Грубовато! –Не сказал бы,– возразил один из гостей.– Просто он подражает старинным образцам. Послушаем дальше! –Ладно,– согласился Цзя Чжэн,– пусть дальше читает. Баоюй прочел:

Он красавиц своих обучал И скакать, и из лука стрелять.

Прелесть танца и звучный напев Не прельщали его на пирах,

Но с восторгом приветствовал он Женщин-воинов в ратных рядах.

Цзя Чжэн записал. –Третья строка самая удачная!– заметили гости.– Она проникнута мужеством и очень напоминает старинные стихи. Зато четвертая строка, ровная и спокойная, больше гармонирует с общим настроением стиха. –Хвалить еще рано!– вмешался Цзя Чжэн.– Послушаем дальше. Баоюй прочел:

…Нет зловещего смерча пока, — Что ж красавиц готовить к войне?

Так не лучше ли девичью тень Не тревожить при красном огне?

–Превосходно!– воскликнули гости, прервав Баоюя.– Особенно последняя строка! Она исполнена вдохновения! Баоюй продолжал:

Ведь командой нельзя заглушить Нас пьянящую женскую речь,

Да и слишком они тяжелы Для красавиц – секира и меч…

Гости захлопали в ладоши: –Это еще лучше! Наверное, Баоюй слышал «нас пьянящую женскую речь»! Иначе разве мог бы он так выразительно передать эту сцену? –Какой бы храброй ни была женщина, ей не сравниться в ратном деле с мужчиной!– возразил Баоюй.– Женщина по своей природе существо слабое. –Опять хвалишься своими познаниями?!– строго произнес Цзя Чжэн.– Читай, мы ждем! Баоюй спохватился, подумал немного и произнес:

Лент узлы как бутоны гвоздик, Пояс-лотос – нарядный, тугой.

–Весьма изящно!– заметили гости.– Но вслед за этими должны идти строки, где образно будет сказано о женских нарядах, иначе нарушится плавность стиха! –Эта строка никуда не годится!– рассердился Цзя Чжэн.– Ведь уже было и «уст аромат», и изящество женщин. К чему же еще наряды? Просто не хватает у него ни способностей, ни уменья, вот и пишет все об одном, лишь бы отделаться. –Длинная песня, если ее не расцветить, не украсить, получится убогой и скучной,– ответил Баоюй. –Опять ты за свое!– прикрикнул Цзя Чжэн.– Хотелось бы знать, как от этой строки ты перейдешь к описанию ратных подвигов! Прибавлять строки к уже написанному все равно что приделывать змее ноги. –В таком случае позвольте мне перейти к следующему разделу,– сказал Баоюй. –Эх ты, талант!– усмехнулся Цзя Чжэн.– Сочинял, сочинял, а до главного так и не дошел! Еще собираешься перейти с одной строки к следующему описанию. Желать можно все что угодно, а силенки где взять? Баоюй опустил голову, задумался и прочел:

Нет жемчужин на платье,– зато Есть за поясом меч дорогой!..

–Годится?– спросил он. –Вполне!– закричали гости, хлопая по столу в знак одобрения. –Ладно!– согласился Цзя Чжэн.– Продолжай! –Если годится, я продолжу,– сказал Баоюй.– А не годится – зачеркните ее и дозвольте мне изложить мысль другими словами. –Опять болтаешь!– крикнул Цзя Чжэн.– Если плохо, переделывают десять, сто раз! Тебе лень потрудиться? Баоюй подумал и произнес:

Шла всю ночь боевая игра[220]. Силы нет, но трепещут сердца.

Полотенцем утерлась она, Пыль смахнув, а не пудру, с лица.

–Еще один раздел,– проговорил Цзя Чжэн.– Что скажешь дальше? В ответ Баоюй произнес:

…Через год нашу землю, Шаньдун, Наводнили разбойники вдруг,

Леопарды и тигры, они Всполошили всю землю вокруг…

–Очень хорошо!– воскликнули все.– Замечательные образы, и вторая строка весьма оригинально поясняет первую. Баоюй продолжал:

Помышляла врага разгромить Полководцев и воинов рать,

Бой за боем сражалась – увы, Верх над ним не смогла одержать!

Вскоре ветер зловещий подул, Он пшеничные стебли скрутил, —

Пуст Тигровый шатер и уныл, Солнца блеск на знаменах застыл…

Тихо черные горы грустят, Только реки журчат, как и встарь,

В жаркой схватке, в неравном бою Был повержен Сюань-государь…

Ливень белые кости омыл, Травы – в брызгах багряной крови,

В лунном холоде, в желтой пыли Долго демоны труп берегли…

–Великолепно!– закричали гости,– И композиция, и изложение, и слог – все замечательно! Интересно, каково будет описание Линь Сынян. Наверняка у второго господина уже готов оригинальный переход к этому разделу! Баоюй прочел:

Полководцы бегут кто куда, Чтоб спасенье найти от грозы,

А ведь всюду – куда ни взгляни — Пыль в Цинчжоу да груды золы.

Долгу верность, трусливых презрев, Сохранял только женский дворец,

И желанье воздать за добро Зажигалось в глубинах сердец.

–Как искусно и плавно сделан переход!– заметили гости. –Слишком многословно,– недовольно проговорил Цзя Чжэн.– Дальше, я думаю, пойдет просто болтовня! Баоюй снова заговорил:

Кто же первой припомнил из жен, Как был добр государь Сюань-ван?

Первой жизни своей не щадить Поклялась Гуйхуа – Линь Сынян!

Приказала: пусть Чжао и Цинь Поведут вместе с нею отряд,

Чтоб у бранного поля расцвел Груш весенних и персиков сад!

Что же будет? Победа иль крах? Кто предскажет грядущее им?

Но они поклялись: «Пусть умрем, Но за вана в бою отомстим!»

Слез не сдержишь – текут на седло, Грусть весенняя так тяжела!

Лат железо пока не звенит, Холодна полуночная мгла…

Разве девам злодеев унять? Им не выиграть трудной войны!

Сколь прискорбно! Убиты цветы! Ивы стройные сокрушены!

Души павших – у стен городских, А не возле родного села,

Растоптали копыта коней Этих женщин прекрасных тела…

Устремился в столицу гонец, Обо всем, что стряслось, доложить.

Многим девам за павших подруг Приходилось скорбеть и тужить…

Содрогнулся Сын Неба, узнав, Что ослабла правленья узда,

Уронили чело от стыда Окружавшие двор господа….

Разве могут вельможи, чины, Властолюбцы, имея свой сан,

Удостоиться славы ее, Сюань-вана жены, Линь Сынян?

Я скорблю о тебе, Линь Сынян, И вздохну, и замолкнуть готов,

Только в сердце осталось еще Много-много несказанных слов!

На этом Баоюй закончил, и все принялись выражать свое восхищение. –Не очень удачно!– промолвил Цзя Чжэн и обратился к юношам: – Можете идти! Баоюй, Цзя Лань и Цзя Хуань, словно помилованные узники, выскочили за дверь и отправились по домам. Чем занимались обитатели дворца, мы рассказывать не будем, заметим лишь, что с наступлением вечера они сразу легли спать. Охваченный печалью, возвратился Баоюй домой, но, увидев в пруду лотосы, вспомнил рассказ девочки-служанки о Цинвэнь, которая превратилась в деву – Покровительницу лотосов, и от сердца отлегло. Глядя на цветы, он со вздохом подумал: «Когда умерла Цинвэнь, я не устроил жертвоприношения у ее гроба. Но могу принести жертвы лотосам и так исполнить свой долг». Юноше захотелось не мешкая исполнить обряд, но он сказал себе: –Не годится совершать обряд кое-как. Даже перед цветами. Надо приготовить ритуальную утварь, надеть парадную одежду и тем проявить свое искреннее уважение к памяти умершей. Затем он подумал: «Впрочем, древние говорили: „Водяная чечевица и белая артемизия из болот ценятся дешево, но идут на изысканные блюда для богатых, и еще их приносят в жертву духам и демонам“. Недаром говорят: „Не дорог подарок – дорога любовь“. Скорбь, переполнившую мое сердце, лучше всего излить в жертвенном поминании». Баоюй взял белый прозрачный платок, который так нравился Цинвэнь, написал на нем тушью поминание «На смерть Покровительницы лотосов» – вступление и заключительную песню, после чего приготовил для жертвоприношений четыре любимых кушанья Цинвэнь. В сумерки, когда все легли отдыхать, он приказал отнести жертвенные блюда на берег пруда, совершил положенные церемонии, повесил платок на стебель лотоса и стал читать:

В год Покоя Великого, после минувших невзгод, В теплый месяц, когда источают коричник и лотос густой аромат, В день, когда безысходное горе вернулось в сознанье людей[221], Юй ничтожный, в красный Двор Наслаждений войдя[222], Сто бутонов сорвал, мир овеявших благоуханьем, Шелк принес под названьем «Акулья как лед чешуя»[223] И воды зачерпнул у Беседки душистых ручьев… В чашу чаю налил, смешав его с чистой, с листьев клена опавшей, росой…

…И хотя в этих действах значенья особого нет, Он вложил в них глубокое чувство, сокровенную думу свою: Пусть его приношенья дойдут до чертогов дворца в небесах, Чтобы Белый Владыка деве, любящей лотосы, их передал…[225], Что был сослан в Чанша, потому что в сужденьях был прям! Воля, честность порой наказуется несправедливо, Потому и отчаянье девы было глубже, чем боль и досада почтенного Гуня[226], Самовольна священную землю решившего взять… …Так пришлось ей одной много мук претерпеть! А теперь кто проникнется жалостью к той, что ушла навсегда? В небе, как облака над обителью вечных святых, растворилась она, И куда же теперь я направлюсь, чтоб найти хоть единственный, ею оставленный след? Я не в силах узнать, как добраться до Острова нагромождений пещер[228], Я опять безутешно скорблю… Твой «жемчужный цветок», обрамленный нефритом и золотом, Выброшен был после смерти в густую траву, Долго-долго лежали в грязи «изумрудные перья»[229], Но кто-то нашел их потом, подобрал и унес… …Все ушли из чертогов Чжицяо[230]. В ночь, когда повстречались Пастух и Ткачиха, — В ночь седьмую седьмой же луны[232], Разве может кто-либо их новою нитью связать? …А потом так случилось, что в пору осеннюю — В пору Золота и полновластья Байди — Я на ложе своем одиноком дремал, видя сны, В опустевшем жилище никто не тревожил меня… Там, за лестницей, где возвышался утун, Проплывала луна, но была так бледна и тускла! И почувствовал я, как уходит из мира души аромат, Как бледнеет и тает тень былой красоты! Словно слышал: под шелковым грустным шатром, Там, где лотос прекрасный приют свой нашел, Все слабее, слабее ты дышишь… Вздох… Еще… И прервалось дыханье твое. Тишина. Мир я взором окинул: повсюду увядшие травы, Но ведь их увяданье не может заставить тростник и камыш Буйный рост прекратить! И мне кажется,– звуками скорби объята земля, Заунывными, как нескончаемый стрекот сверчков, Ночью выпала капля за каплей роса, Окропив на ступенях зеленеющий мох. Стук не слышен вальков – дождь пошел: Дождь осенний по стенам, смоковницей густо поросшим, Бьет и флейты напевы из ближних дворов заглушает, А в ушах все звучит и звучит незабвенное имя твое! И его повторяет, тебя призывая, взлетев на карниз, попугай. В дни, когда твоя жизнь догорала, стала сохнуть айва, что растет у перил, Вспоминаю, как в прошлом мы в прятки играли – ты за ширмой скрывалась, А сейчас я не слышу осторожных и мягких шагов… Вспоминаю: мы также и в «бой на травинках» возле дома играли, А сейчас те травинки ждут напрасно: тебе их уже не сорвать! Шелк забыт и заброшен,– и некому больше одежду кроить, Ленты порваны,– некому больше зажечь благовонья… …Я вчера от отца получил порученье одно И умчался в своей колеснице далеко-далеко, Не успев попрощаться с тобой… А сегодня, вернувшись, невзирая на то, что разгневаться матушка может, Я к могиле пришел, чтобы скорбное слово сказать… Вскоре слух до меня докатился, что гроб с твоим телом сожгут! О печаль! Не исполнится клятва погребенным быть вместе с тобой, Да и сон твой глубокий прервут, чтобы снова обрушить беду на тебя… О, как стыдно мне эти слова вспоминать, что тебе говорил: «Пусть смешается прах – твой и мой!» Поглядите: без устали западный ветер шумит возле древнего храма, Разгорается синее пламя, и нет ему меры, Солнце скоро зайдет, все могилы давно одичали, Кости белые из погребений разрыты, разбросаны,– кто их сумеет собрать? Вслушайтесь: только ореха и вязов услышите шум, Лишь камыша и осоки тревожный и жалостный шелест… И за туманами демонов всхлипы и плач обезьян… Видя все это и слушая, можно понять, сколь глубокие чувства Юного отрока сердце волнуют за плотно задернутой шторой, Сколь непомерно прискорбна судьба юной девы, засыпанной желтой землей! Я, уподобясь Жунъаньскому князю, в жизни своей Бирюзовый нефрит потерял[233], Льются, льются горючие, жгучие слезы, И, наверно, лишь западный ветер может ими себя увлажнить[234]. Кажется мне, что со мною случилось все то же, Что и с Ши Чуном, который Люй Чжу уберечь не сумел[235], Вот почему я горюю и скорбные чувства, Только к холодной луне обратившись, решаюсь излить. О! Это были поистине демонов злые интриги, Столько несчастий сваливших на головы наши! Разве возможно такое, чтоб завистью боги к нам, смертным, прониклись? Разве возможно, чтоб речь благородную раб обращал к нам, болтливый язык распустив? Если бы даже у женщин сердца по-шакальи жестокие вскрыли, Я все равно затруднился б умерить в себе накопившийся гнев! Пусть все это и так, пусть судьба у тебя незавидной была, — Уваженье и чувства мои, обращенные только к тебе, глубоки! И чтоб выход им дать, не могу удержаться от многих вопросов. Ныне только узнал, что Верховный владыка Шан-ди Повелел тебе в свите цветов во дворце состоять. Ты при жизни была с орхидеей вдвоем, После смерти Владыка тебя попросил быть хозяйкой у лотосов… Понимаю, что могут служанки всего наболтать, — В этом случае я ей поверил… Ты спросишь меня: «Почему?» Е Фашань попросил стихотворца Ли Юна создать поминанье для могильной плиты…[236] Тот его сочинил, а потом отложил, позабыв записать. И тогда Е Фашань в час, когда беззаботно Ли Юн почивал, вызвал душу его, И, проснувшись, поэт с удивленьем узрел, Что душа и без тела записала творенье его! После смерти Ли Юн приглашен был Владыкой Небес В Белый яшмовый терем, чтоб там он спокойно стихи сочинял… Говорю я о разных явленьях, но в сути едины они. Каждой вещи присуще стремленье достойное и соразмерное выбрать себе, Предположим: к какому-то делу душа не лежит. Что же будет? Не просто ль пустые волненья и вздорный сумбур? Ныне я понимаю: Небесный Владыка судит грешных людей по делам, А отсюда и вывод: все должно быть в гармонии тесной, И ничто не должно человека природу и склонности отягощать! Рассужденья такие вселяют надежду, что нетленную душу твою Я смогу угадать пред собою – вот здесь! Это значит, что не было помысла грубость сказать, обращаясь к тебе! А теперь – слушай песнь «Призыванье души», Этой песни слова пусть дойдут до тебя:

О, великое Небо! В нем и синь, В нем и свежесть! Не тебе ли подняться под купол небесный Дракон из нефрита помог?

О, большая Земля — Бесконечность, безбрежность! На тележке из кости слоновой и яшмы Не ты ли проникла туда, где подземный поток?

Сколь наряден и пестр Этот зонт драгоценный! Не сияньем ли светлых созвездий Стрельца и Хвоста Озаряется тьма? Разукрашенный перьями, ярким ковром Устлан путь пред тобой во вселенной, По бокам охраняют дорогу Не созвездья ль Стропил и Холма?

Пусть в пути сам Фэн Лун[237] Полетит провожатым с тобою. Разве ты не мечтала, чтоб правил Ван Шу, Что привык управлять колесницей луны? И колеса – «и-и» и «я-я…» — Огласили весь мир над землею, За луанем и фениксом То ль не ты мчишься вдаль, где дороги длинны?

С дуновением ветра Заструился поток ароматов. Не тобой ли духэна Ветка к поясу прикреплена? Все наряды и юбка Разноцветным сияньем объяты, А в трепещущих серьгах Не нашла ли свой отблеск луна?

…Поросль трав и цветов — Вот алтарь поклоненья Земле, Небесам и Богам! Уж не ты ль благовонное масло В лампадах зажгла? Столь причудлив на тыквах узор! Сколько тонкой посуды и утвари в храм принесли![238] Уж не ты ли из этих сосудов Зеленые вина, коричную влагу пила?

Ты в неведомых далях Не сулила ль Лу Ао свиданье?[239] Почему же меня Ты забросила в мире сует? О, когда бы Фэн Лянь[240] Колесницу мне дал в знак вниманья, — Мы с тобою вдвоем В земной возвратились бы свет?

В сердце горечь, печаль. Мне сейчас, одинокому, трудно. Но, увы, не напрасны ль Страданья мои и мольбы? Ты в безмолвии спишь, Сны твои в небесах беспробудны, Уж не в этом ли должно узреть Начертанья небесной судьбы? Ты безмолвна в могиле, — Никто не нарушит покоя! Может быть, это так! Но, вернувшись к началу, Святых о возврате толку нет умолять! Я же скован цепями И должен терпеть неизбежное бремя мирское, Но вернешься ль назад, Если эти мольбы сможет с неба душа услыхать?

О, вернись! О, приди! Возвратись, чтоб остаться со мною, Чтобы вновь от меня Не пришлось в небытье улетать! Там, где хаос царит первозданный, ты живешь, — В тишь, безмолвие погружена… Но ведь если бы даже спустилась с высот, надо мною застыв, Все равно даже тени твоей я б увидеть не смог. Я от мира, как шторой и ширмой, отгорожен девичьей мечтой, Стражей роль пусть аира ряды исполняют сейчас. Я хотел бы еще пожелать, чтобы тонкие, словно рачки, листья ивы пока не стремились ко сну, Пусть пока не терзает тебя и меня обоюдная наша тоска, Быть средь гор, позаросших корицей, тебя пригласила Сунюй[241], Там, на острове, где орхидеи в цвету, ты была так приветливо встречена юной Фуфэй[242], Пела флейта Лунъюй для тебя![243] Ударяла по звучному юю, что формой как тигр, Хань Хуан[244], Призывая Лин-фэй[245], ты встревожила даже Лишань![246]

…Когда Хуан-ди совершал свой инспекторский смотр, реку Хуанхэ перейдя, а затем и Лошуй, Как ныне, в то время из водной стихии Лошуй черепаха явилась, на панцире книгу неся… И твари, тот мир населявшие, ныне пред нею, услышав мелодию Яо и Шуня «Сяньчи»[247], Запели, и, прежде скрывавшийся в водах Чишуя, дракон выплыл вдруг и ударился в пляс[248]. А фениксы, мирно дремавшие в роще жемчужной на ветвях, взлетели и ввысь устремились! Когда призывают от сердца,– и душу святую возможно растрогать, И вовсе не нужно для этого утварью жертвенной дверь украшать… Сейчас из Сячэна небесного ты колесницу направила вдаль[249] И хочешь назад, в Сюаньпу, возвратиться[250], К священной земле, где находятся горы Куньлунь. Мы, кажется, видим друг друга отчетливо, ясно, Но черное облако вдруг наползает,– приблизиться трудно к тебе… Разлуки и встречи – как тучи на небе: Плывут, чередуясь, и места себе не найдут, Святую же душу никак не рассмотришь в дождях и туманах… …Рассеялась пыль, расступились тяжелые тучи, Высокие звезды на небе опять засверкали, И ожили реки, и горы прекрасными стали, И в небе, на самой его середине, сияет луна! Увы! Почему от печалей-тревог успокоиться сердце не может? Причина, наверное, в том, что мечты проплывают, как явь. И я беспокойно вздыхаю, с надеждой взираю на все, что меня окружает, А слезы все льются и льются, И сил не найду, чтоб смятенье свое побороть! О люди! Давно уже вы в царство грез погрузились, Один я. И лишь из бамбуковой рощи доносится музыка чистой, невинной природы. Я вижу: повсюду взлетают испуганно птицы, Я слышу, как плещутся рыбы на гладкой поверхности вод. …И вот изливаю всю грусть, что на сердце моем накопилась, В своей откровенной молитве… И тихо обряд совершаю священный с надеждой, что буду удачлив… О, скорбь! О, печаль! Я покорно прошу эту чашу принять благовонного чая!

Окончив читать, Баоюй сжег платок, совершил обряд чаепития, но не уходил, пока служанка его несколько раз не окликнула. Вдруг из-за горки послышался голос: –Постойте! Баоюй и служанка затрепетали от страха. Девочка обернулась и, заметив между лотосами мелькнувшую тень, закричала: –Дух Цинвэнь явился!.. Баоюй обернулся, но… Если хотите узнать, кого увидел Баоюй, прочтите следующую главу.

pagebreak }
Глава семьдесят девятая

Сюэ Пань берет в жены сварливую девицу; Инчунь выдают замуж за жестокого юношу

Итак, едва Баоюй окончил церемонию жертвоприношения, как из зарослей лотосов послышался голос. Баоюй испуганно обернулся и, к своему удивлению, увидел Дайюй. –Поистине необычно и своеобразно твое жертвенное поминание. Оно не хуже «Памятной плиты Цао Э». Баоюй смутился. –Мне кажется, жертвенные поминания нынче все на один манер, и я решил сочинить что-нибудь новое. Сделал это забавы ради, никак не ожидал, что ты подслушаешь. Впрочем, почему бы тебе не подправить неудачные места? –Где черновик?– спросила Дайюй.– Надо прочесть его повнимательней. Ведь поминание длинное, и я не все запомнила. В памяти остались две параллельные фразы: «…сколь глубокие чувства юного отрока сердце волнуют за плотно задернутой шторой» и «сколь непомерно прискорбна судьба юной девы, засыпанной желтой землей». Эти фразы полны глубокого смысла, хотя «за плотно задернутой шторой» – выражение, в общем, избитое. Почему бы не написать о том, что ты видишь в данный момент? –А что я вижу, по-твоему?– спросил Баоюй. –Хотя бы наши окна, затянутые цветным флером,– ответила Дайюй.– Почему бы, например, не сказать: «…сколь глубокие чувства юного отрока сердце волнуют за окном, что затянуто розовым флером»? –Замечательно!– вскричал Баоюй.– Только ты могла так хорошо придумать. В Поднебесной столько замечательного, оно у нас перед глазами, но мы, глупцы, не замечаем. И все же я хочу тебе возразить: в твоей комнате окна затянуты флером, в моей – нет. Поэтому предложенную тобой фразу я не могу принять. –А что здесь особенного?– улыбнулась Дайюй.– Зачем так резко проводить грань? Мое окно можно считать и твоим, стоит ли друг от друга отдаляться? В древности даже чужие «дарили друг другу упитанных коней и теплые шубы» – что же говорить о нас с тобой? Мы ведь не чужие! –Не только «упитанных коней и теплые шубы», но и «желтое золото и белую яшму», и при этом не скупились,– возразил Баоюй.– Но в данном случае речь идет о женских покоях, поэтому для меня подобное выражение неприемлемо. Пожалуй, в исправленных тобой фразах я заменю «отрока» на «барышню», и будем считать, что поминание написала ты. Ты всегда была так добра к Цинвэнь, и твоя фраза о «розовом флере» стоит всего, что я написал. Давай переделаем так: «…сколь глубокие чувства юной барышни сердце волнуют за окном, что затянуто розовым флером, сколь непомерно прискорбна служанки судьба, засыпанной желтой землей». Пусть эти фразы не имеют ко мне никакого отношения, я все равно останусь доволен. –Цинвэнь ведь не была моей служанкой,– с улыбкой возразила Дайюй,– зачем же все исправлять? Да и слова «барышня» и «служанка» не очень к месту. Вот если бы речь шла о Цзыцзюань, тогда другое дело. –Ты хочешь накликать на нее смерть?– засмеялся Баоюй. –Это ты накликаешь, я сама ничего подобного не сказала бы,– заметила Дайюй. –Я знаю, как надо переделать,– вдруг радостно воскликнул Баоюй.– И все будет в порядке! Лучше всего так сказать: «За окном, что затянуто розовым флером, я – утративший счастье; под желтой могильной землей ты – гонимая злою судьбой!» Дайюй изменилась в лице. В словах Баоюя ей почудился намек на ее собственную судьбу, но, поборов волнение, она улыбнулась и промолвила: –Неплохо! Впрочем, не стоит тратить время на исправления. Займись лучше делами поважнее! Только что матушка присылала за тобой служанку, и та сказала, что завтра утром вас всех приглашают к твоему дяде Цзя Шэ по случаю помолвки Инчунь. –Зачем такая спешка?– воскликнул Баоюй.– Мне нездоровится, и я не знаю, смогу ли пойти! –Опять капризничаешь,– упрекнула его Дайюй.– Постыдился бы, ведь уже не маленький… Дайюй закашлялась. –Ветер холодный, а мы стоим как ни в чем не бывало!– заволновался Баоюй.– Так и простудиться недолго! Пойдем отсюда! –Мне пора домой,– проговорила Дайюй.– До завтра! И она свернула на дорожку. Баоюй, опечаленный, зашагал было в противоположную сторону, но тотчас же спохватился и приказал девочке-служанке проводить Дайюй до дому. Во дворе Наслаждения пурпуром Баоюй застал нескольких старых мамок. Мамки сказали, что госпожа Ван велела ему с утра прийти к Цзя Шэ. Инчунь просватали в семью Сунь, которая была родом из области Датун. Предки Суней, крупные военачальники, некогда были ярыми приверженцами гунов Нинго и Жунго и могли считаться близкими друзьями рода Цзя. Нынче только один из членов семьи Сунь жил в столице и занимал высокую должность, доставшуюся ему по наследству. Звали его Сунь Шаоцзу. Рослый и сильный, он прекрасно владел искусством верховой езды и стрельбы из лука, слыл гостеприимным, ловким и хитрым. Богатый и знатный, в расцвете лет – ему было около тридцати, он в недалеком будущем ждал повышения в должности. Вот за этого Сунь Шаоцзу, племянника старых друзей рода Цзя, равного по положению с Цзя Шэ, последний и решил выдать дочь замуж, о чем уже доложил матушке Цзя. Та осталась не очень довольна выбором, но, рассудив, что браки совершаются на небесах, не стала препятствовать, тем более что Цзя Шэ уже принял решение. –Пусть будет по-твоему,– промолвила она. Цзя Чжэн недолюбливал Суня, хотя Суни считались давнишними друзьями рода Цзя. Дед их, попав однажды в затруднительное положение, вынужден был просить покровительства у могущественных и влиятельных гунов Нинго и Жунго, после чего объявил себя их приверженцем. Цзя Чжэн уговаривал Цзя Шэ отказаться от своего намерения, но тот и слышать об этом не хотел, и Цзя Чжэну пришлось смириться. Баоюй никогда прежде не встречался с Сунь Шаоцзу и не имел ни малейшего желания с ним знакомиться. Однако не пойти к Цзя Шэ значило нарушить приличия. Близился день свадьбы, и уже в этом году Инчунь предстояло уехать в дом мужа. Когда госпожа Син попросила матушку Цзя отпустить Инчунь из сада Роскошных зрелищ, Баоюй впал в уныние, стал рассеянным и задумчивым, а когда узнал, что вместе с Инчунь дом покинут четыре служанки, пришел в отчаяние. –Сразу на пять непорочных дев у нас станет меньше!.. Баоюй теперь каждый день ходил на остров Водяных каштанов, смотрел на дом, где жила Инчунь. Там было пусто, никто не мелькал за окнами, выходящими на террасу. Камыш и осока на противоположном берегу пруда, казалось, потеряли прежнюю красоту и печально поникли, словно грустили о той, что еще недавно жила здесь. Однажды, под наплывом нахлынувших чувств, Баоюй сочинил песню:

Бесчинство возле водоема Осенний ветер учинил: Он лотос разбросал небрежно, Нефрит каштана омрачил… Как не взгрустнуть листве ореха Или осоке водяной? Роса на листьях затвердела, А инея все толще слой… …О, не забыть дневные бденья, Движенья шахматных фигур! А ныне? Пыль на крышке шахмат, Жилище пусто. Сам я хмур. И в древности страдали люди, Расставшись с другом давних лет, — Вот и теперь один печалюсь, Все потому, что друга нет!

Он прочел стихотворение вслух, как вдруг услышал за спиной чей-то смех: –Опять сочиняете всякие глупости? Баоюй быстро обернулся и увидел Сянлин. –Как ты здесь очутилась, сестра?– с улыбкой спросил он.– Давно я не видел, чтобы ты гуляла. Сянлин всплеснула руками и захихикала: –Не моя в том вина. Недавно вернулся ваш брат Сюэ Пань, и я уже не так свободна, как прежде! Наша госпожа только что посылала служанок за второй госпожой Фэнцзе, но сказали, что вторая госпожа в саду. Я попросила разрешения ее поискать, а девочка-служанка, повстречавшаяся мне дорогой, сказала, что Фэнцзе в деревушке Благоухающего риса. Я как раз шла туда, когда вдруг увидела вас. Я вот о чем хочу вас спросить: как чувствует себя сестра Сижэнь? И почему так неожиданно умерла сестра Цинвэнь? Чем она болела? А теперь вторая барышня Инчунь уезжает! Как опустел сад! Баоюй молча слушал девушку, лишь кивал головой, а потом пригласил ее во двор Наслаждения пурпуром выпить чаю. –Я должна найти вторую госпожу,– ответила Сянлин,– и передать ей то, что мне велено, а потом непременно приду. –Неужели у тебя такое срочное поручение?– удивился Баоюй. –Очень срочное! Речь идет о женитьбе Сюэ Паня. –Да, это важно,– согласился Баоюй.– На ком же он женится? Уже целых полгода идут разговоры об этом. То хвалят девушку из семьи Чжан, то из семьи Ли, то доказывают, что девушки в семье Ван еще лучше. В чем провинились эти бедняжки, что все, кому не лень, перемывают им косточки! –Сейчас уже все решено, и девушек наконец оставят в покое,– заметила Сянлин. –Кто же избранница?– поинтересовался Баоюй. –Недавно ваш брат отправился в поездку и по пути навестил родственников,– начала рассказывать Сянлин.– Эти родственники числятся по ведомству финансов в ряду крупнейших торговых домов. Известны они и в наших дворцах, а в столице все, от ванов до простых торговцев, называют их Ся – коричные цветы. –Почему же их так называют?– удивился Баоюй. –Род Ся чрезвычайно богат,– продолжала Сянлин.– Одних только коричных рощ у них несколько десятков цинов. Им принадлежат все торгующие корицей лавки в столице и за ее пределами. Даже вазы с коричными деревцами, украшающие императорский дворец, присланы в дар государю этой семьей. Отсюда и прозвище. Глава семьи умер, вдова его живет с единственной дочерью, сыновей нет. Увы, в такой почтенной семье нет потомков по мужской линии! –Нет, и ладно,– прервал девушку Баоюй.– Ты лучше скажи, хороша ли собою барышня? Чем она так прельстила твоего господина? –Судьба их свела,– ответила Сянлин,– это главное. Ну и, конечно же, каждому влюбленному его избранница кажется такой же красавицей, как Си Ши. Ведь связи между обеими семьями установились давно, наш господин Сюэ Пань еще в детстве играл с барышней Ся. Кроме того, он ей доводится двоюродным братом, поэтому нет никаких препятствий для брака. В последние годы они не встречались, и когда господин Сюэ Пань приехал, тетка, увидев возмужавшего юношу, обрадовалась ему как родному сыну. От счастья она и плакала, и смеялась, затем велела дочери выйти приветствовать гостя. За время разлуки девушка стала прекрасной, словно цветок. К тому же она была образованна и сразу приглянулась господину Сюэ Паню. Он даже остался погостить, и хозяева его долго не отпускали. А как только господин Сюэ Пань вернулся домой,– стал просить матушку сосватать ему барышню Ся. Госпожа, прежде видевшая барышню Ся и считавшая ее достойной парой для сына, охотно согласилась. Она переговорила со второй госпожой Фэнцзе, та послала в семью Ся сваху, дело сладилось. Господин Сюэ Пань торопит со свадьбой, поэтому у нас много хлопот. Я тоже хочу, чтобы господин Сюэ Пань поскорее женился, тогда в нашей семье прибавится человек, умеющий сочинять стихи. –Хорошо, если все будет так, как ты говоришь,– усмехнулся Баоюй,– но меня беспокоит твоя дальнейшая судьба! –Моя?– удивилась Сянлин.– Не понимаю! –Что тут непонятного? Ведь после женитьбы Сюэ Пань охладеет к тебе. Сянлин покраснела. –Я с уважением к вам отношусь, а вы заводите какие-то странные разговоры! Недаром все в один голос твердят, что с вами нельзя дружить! Она повернулась и пошла прочь. Баоюй огорчился, долго стоял в растерянности, а затем, грустный, медленно побрел в направлении двора Наслаждения пурпуром. Всю ночь он не спал, метался в постели, а на следующий день лишился аппетита, и у него появился жар. К истории с обысками в саду Роскошных зрелищ, изгнанию Сыци, уходу Инчунь и воспоминаниям о Цинвэнь прибавилась простуда, схваченная Баоюем в саду, и он слег. Матушка Цзя очень беспокоилась и каждый день навещала внука. Госпожа Ван места себе не находила от волнения, полагая, что сын заболел из-за Цинвэнь, и уже раскаивалась, что слишком круто обошлась с девушкой. Однако чувств своих не выказывала, лишь велела служанкам хорошенько заботиться о Баоюе и дважды в день присылала врачей. Только через месяц дело пошло на поправку, целых сто дней предстояло лечиться, правда, ему разрешили есть мясное и мучное и ненадолго выходить на прогулки. Он мог развлекаться только у себя в комнатах, подходить к воротам сада ему было запрещено. Но прошло дней пятьдесят, а может быть, даже меньше, и к Баоюю вернулась прежняя живость – казалось, никто не может его удержать на месте. К каким только уловкам Баоюй ни прибегал, чтобы вырваться на волю, но матушка Цзя и госпожа Ван слышать ни о чем не хотели, и Баоюй в конце концов смирился. Вскоре Баоюй узнал, что Сюэ Пань уже ввел к себе в дом жену, что на свадьбе у него было очень весело, что девушка из семьи Ся хороша собой и образованна, и очень досадовал, что не может увидеть ее. А еще через некоторое время Баоюю сказали, что Инчунь переехала в дом мужа. Невольно вспоминалось то время, когда они жили рядом друг с другом. «Если даже нам доведется встретиться,– думал Баоюй,– не будет в наших отношениях прежней искренности». Мысль о том, что теперь он не сможет увидеть сестру когда пожелает, привела Баоюя в уныние. Но что поделаешь? И он старался забыться в играх со служанками. Узнай об этом Цзя Чжэн, он непременно заставил бы сына усиленно заниматься. Находясь безвыходно дома, Баоюй едва не разнес двор Наслаждения пурпуром, он переиграл во все игры, какие только существуют на свете… Но об этом мы рассказывать не будем.

А сейчас вернемся к Сянлин. Она решила, что Баоюй посмеялся над нею, обиделась и избегала его. Она больше не приходила в сад Роскошных зрелищ и целыми днями хлопотала по дому. Сянлин была уверена, что с женитьбой Сюэ Паня положение ее в доме изменится к лучшему, ее освободят от некоторых обязанностей и у нее появится свободное время. Наверняка жена Сюэ Паня учтива и обходительна, ведь она не только красива, но и учена. И Сянлин ждала свадьбы Сюэ Паня, пожалуй, с большим нетерпением, чем он сам. А когда молодая жена переехала к мужу, Сянлин принялась прислуживать ей с усердием, на которое только была способна. Следует сказать, что жена Сюэ Паня, несмотря на свои семнадцать лет, была не только образованна, но еще умна и смекалиста – под стать самой Фэнцзе. Только вот беда: отец ее умер, когда она была совсем еще ребенком, мать берегла девочку, словно драгоценность, холила ее и лелеяла, исполняла каждый каприз, прощала все шалости, и девушка выросла такой же жестокой, как Дао Чжэ[251]. Она привыкла к поклонению и совершенно ни с кем не считалась. Из-за всякого пустяка вспыхивала с такой же внезапностью, как налетает ветер или грохочет гром. Еще дома в минуты раздражения она бранила и избивала служанок. А сейчас, выйдя замуж, захотела стать полновластной госпожой. Теперь ей больше не надо было казаться ни скромной, ни учтивой. Главное – забрать власть в свои руки и держать в повиновении мужа. Но Сюэ Пань был упрям, и молодая женщина решила действовать, пока не поздно. Ее злило, что у Сюэ Паня красивая наложница, и она задумала расправиться с ней, как в свое время сунский Тай-цзу с Южной Тан[252]. В детстве дочь Ся называли Цзиньгуй – Золотая корица, но слова «золото» и «корица» она произносить запрещала и сурово наказывала служанок, если они случайно нарушали приказ. Однако Цзиньгуй понимала, что такие слова, как «цветы корицы», не могут быть под запретом, и решила назвать цветы по-иному. С коричными цветами была связана легенда о дворце Гуанхань и Чан Э, и Цзиньгуй стала называть цветы корицы «цветами Чан Э». Сюэ Паню все быстро надоедало, но смелым он бывал, лишь когда напивался. Мало-помалу он стал во всем уступать своей очаровательной жене. Вот что случилось уже на втором месяце их совместной жизни. После очередного возлияния Сюэ Пань стал о чем-то советоваться с Цзиньгуй. Они поспорили. Сюэ Пань вышел из себя, сказал жене несколько резких слов и поступил по-своему. Цзиньгуй расплакалась, отказалась от еды и притворилась больной. Пригласили врача. –У больной нарушены дыхание и кровообращение,– сказал врач и прописал лекарство. –Никак не можешь остепениться,– ругала тетушка Сюэ сына.– Не думаешь о будущем ребенке. Твоя теща, словно феникс, растила единственную дочь, холила и лелеяла, как нежный цветок. А ты напиваешься, устраиваешь скандалы, мучаешь бедную девочку! Вот она и заболела! Теперь приходится приглашать врача, тратиться на лекарства! Сам себе нажил хлопот! Сюэ Пань раскаялся и решил попросить у Цзиньгуй прощения. Поддержка свекрови ободрила Цзиньгуй. Она возгордилась и совсем перестала обращать внимание на мужа. Сюэ Пань, не зная, как быть, только вздыхал. Как только он не ублажал Цзиньгуй, пока наконец снова не обрел ее расположение. Теперь он больше ей ни в чем не перечил и стал еще осторожнее. А Цзиньгуй, прибрав к рукам Сюэ Паня, взялась за тетушку Сюэ и, наконец, за Баочай. Баочай давно разгадала ее намерения и при всяком удобном случае намеками побуждала ее от них отказаться. Цзиньгуй же, поняв, что с Баочай не так легко справиться, стала выжидать, не допустит ли та какого-нибудь промаха; но этого не произошло, и Цзиньгуй на время смирилась. Однажды от нечего делать Цзиньгуй позвала Сянлин и, болтая о всяких пустяках, между прочим спросила ее о родных местах, о родителях. Сянлин отвечала, что ничего не помнит. Цзиньгуй это не понравилось, она решила, что Сянлин от нее что-то скрывает. –А кто придумал тебе имя Сянлин – Водяной орех?– вдруг спросила Цзиньгуй. –Барышня,– ответила Сянлин. Цзиньгуй усмехнулась: –Ваша барышня образованна, а даже имени не может придумать! –Вы так говорите, потому что не беседовали с ней,– вступилась Сянлин за свою госпожу.– Даже господин Цзя Чжэн ее хвалит! Если хотите узнать, что ответила Цзиньгуй, прочтите следующую главу.

pagebreak }
Глава восьмидесятая

Безвинная Сянлин терпит побои похотливого супруга; даос Ван в шутку рассказывает о средстве от женской ревности

Итак, услышав слова Сянлин, Цзиньгуй скривила губы, шмыгнула носом и с холодной усмешкой воскликнула: –Что за невежество! Да если бы у цветов водяного ореха был аромат, их нельзя было бы отличить от благородных цветов. –Не только цветы водяного ореха, но и листья лилий, и коробочки лотосов имеют своеобразный едва уловимый запах,– возразила Сянлин.– Разумеется, не такой, как у благородных цветов, но довольно приятный. Даже водяной каштан, «куриная головка», камыш и корень тростника хорошо пахнут, когда выпадает роса. –Послушать тебя, так можно подумать, что у орхидеи и корицы неприятные запахи,– заметила Цзиньгуй. Увлеченная разговором, Сянлин забыла, что в доме запрещено произносить слово «корица», и спокойно ответила: –Аромат орхидеи и корицы ни с чем не сравним… Не успела Сянлин это произнести, как Баочань, служанка Цзиньгуй, тыча ей пальцем в лицо, закричала: –Чтоб ты подохла! Разве можно произносить вслух имя барышни? Сянлин спохватилась и, смущенно улыбнувшись, ответила: –Простите, госпожа, я случайно. –Пустяки, не обращай внимания,– успокоила ее Цзиньгуй.– Но все же «сян» – ароматный – в твоем имени следовало бы заменить. Не возражаешь? –Конечно, госпожа!– воскликнула Сянлин.– Поступайте как угодно, отныне я принадлежу вам. –Ты права,– промолвила Цзиньгуй.– Но что скажет ваша барышня? –Вы просто не знаете, откуда у меня это имя,– сказала Сянлин.– Так меня нарекла барышня Баочай, когда я прислуживала ее матушке. Потом меня отдали в услужение господину Сюэ Паню. А теперь вам. К барышне Баочай я отношения не имею, так не все ли ей равно, как вы будете меня называть. –В таком случае, я заменю «сян» на «цю» – осенний,– заявила Цзиньгуй.– Водяной орех цветет осенью, поэтому «цю» более уместно, чем «сян». –Как вам угодно, госпожа,– улыбнулась Сянлин. И с этих пор ее стали звать Цюлин. Сюэ Пань был похотлив сверх всякой меры. Как говорится, «захватив Лу, зарился на Шу». Едва женившись на Цзиньгуй, стал заглядываться на ее служанку Баочань, покорившую его не только своей красотой и грацией, но и скромностью. Он то и дело звал девушку: то подать ему чаю, то воды. В общем, искал предлог, чтобы лишний раз перекинуться с нею словечком. Баочань не была настолько наивной, чтобы не разгадать намерения Сюэ Паня, но не стала поступать опрометчиво, боясь навлечь на себя гнев госпожи. Цзиньгуй тоже все понимала и думала: «Главное сейчас – поставить на место Сянлин, и то, что мужу приглянулась Баочань, как нельзя кстати. Пусть возьмет ее к себе. Это отвлечет его от Сянлин. Баочань не опасна, она моя служанка, а Сянлин я приберу к рукам, как только муж к ней охладеет». Решив так, Цзиньгуй стала ждать удобного случая для осуществления своего плана. Однажды вечером, изрядно выпив, Сюэ Пань приказал Баочань подать ему чаю и, беря чашку, ущипнул девушку за руку. Баочань с обиженным видом отдернула руку, чашка упала и разбилась. В свое оправдание Сюэ Пань заявил, что это служанка уронила чашку. –Нет, вы,– возразила Баочань. –Думаете, я дура?!– вмешалась тут Цзиньгуй.– Не понимаю, что происходит?– она усмехнулась. Сюэ Пань смущенно опустил голову. Баочань покраснела и вышла. Наступило время ложиться спать. Цзиньгуй прогнала Сюэ Паня, сказав при этом: –Иди, а то, чего доброго, заболеешь от похоти! Сюэ Пань засмеялся. –Если тебе чего-нибудь надо, говори прямо, не делай украдкой!– предупредила она. Сюэ Пань был слегка пьян и, потеряв всякий стыд, опустился на колени на край кровати, привлек к себе Цзиньгуй и сказал: –Дорогая моя! Подари мне Баочань, и я сделаю все, что захочешь! Прикажешь – раздобуду мозг живого человека! –Не болтай зря,– засмеялась Цзиньгуй.– Приглянулась девушка – бери в наложницы, никто тебя не осудит. Обрадованный Сюэ Пань принялся благодарить жену. В эту ночь он изо всех сил старался ее ублажить. А на следующий день не выходил из дому, дурачился с Цзиньгуй и Баочань, никто его не одернул, и он совсем обнаглел. В полдень Цзиньгуй заявила, что ей нужно на время отлучиться, и оставила Сюэ Паня наедине с Баочань. Сюэ Пань начал заигрывать с девушкой. Приличия ради та поломалась и уступила. Этого только и дожидалась Цзиньгуй! Сюэ Пань как раз собирался «войти в порт», когда она позвала девочку-служанку Сяошэ. Эта девочка с самого детства служила в семье Ся. Совсем маленькая она лишилась родителей, и с тех пор ее стали звать Сяошэ – Покинутая малютка. Ее держали в доме для всякой черной работы. Так вот, Цзиньгуй позвала девочку и приказала: –Скажи Цюлин, чтобы зашла в мою комнату за платком. Только не говори, что это я приказала. Сяошэ быстро разыскала Цюлин и сказала: –Барышня, госпожа забыла у себя в комнате платок. Не принесете ли его? Последнее время Цюлин стала замечать, что Цзиньгуй придирается к ней, и старалась вернуть ее расположение. Поэтому она поспешила за платком. Ей и в голову не могло прийти, что Сюэ Пань нежится с Баочань. Он даже не счел нужным запереть дверь, поскольку Цзиньгуй была в курсе дела. Цюлин, густо покраснев, хотела улизнуть, но Баочань ее заметила и не знала, куда деваться от стыда. Она оттолкнула Сюэ Паня, вскочила и бросилась вон из комнаты, крича, что Сюэ Пань хочет ее изнасиловать. Сюэ Пань с таким трудом уломал Баочань, а Цюлин помешала, и он обрушился на ни в чем не повинную девушку с бранью. –Дохлятина!– орал он.– Чего тебя принесло? Цюлин убежала. А Сюэ Пань пошел искать Баочань, но той уже и след простыл. После ужина Сюэ Пань еще выпил и вздумал купаться. Но вода оказалась слишком горячей, и Сюэ Пань дважды пнул Цюлин, заявив, что она хочет его ошпарить. Цюлин, не привычная к подобному обращению, растерялась и, затаив обиду, молчала. Тем временем Цзиньгуй сказала Баочань, что нынешней ночью Сюэ Пань будет спать в ее комнате, а Цюлин позвала ночевать к себе. Цюлин стала отказываться. Цзиньгуй рассердилась, упрекнула девушку в том, что она брезгует ею, ленится прислуживать, хочет жить в праздности и довольстве. –Твой «господин» бросается на каждую девчонку,– кричала она.– Отнял у меня служанку и тебя ко мне не пускает! Смерти, что ли, моей хочет?! Сюэ Пань боялся, как бы Цзиньгуй не изменила своих намерений в отношении Баочань, и обрушился на Цюлин: –Забыла, кто ты такая?! Не пойдешь куда велят, изобью! Пришлось Цюлин собрать свою постель и идти к Цзиньгуй. Та приказала ей постелить на полу, и Цюлин не посмела возразить. Не успела Цюлин уснуть, как Цзиньгуй ее разбудила и потребовала чаю, а затем приказала растереть ей ноги. Так повторялось несколько раз за ночь. Что же до Сюэ Паня, то, завладев Баочань, он больше ничем не интересовался, словно обрел жемчужину. Цзиньгуй ворчала: –Понаслаждайся несколько дней, а потом я с тобой рассчитаюсь! Одновременно она строила планы, как извести Цюлин… Прошла первая половина месяца. Цзиньгуй вдруг заявила, что у нее болит сердце и отказали руки и ноги. Лекарства не помогали, и в доме стали поговаривать, будто она заболела из-за строптивости Цюлин. Как-то раз, когда перестилали постель, из подушки вывалился бумажный человечек, на котором были написаны возраст и дата рождения Цзиньгуй, а в то место, где находится сердце, было воткнуто пять иголок. Служанки удивились и поспешили к тетушке Сюэ. Но та как раз была занята. Сюэ Пань переполошился и велел учинить всем служанкам допрос. –Зачем обижать служанок?– сказала Цзиньгуй.– Все и так ясно. Не иначе как это колдовство Баочань. –Но ведь она не бывает у тебя в комнате,– возразил Сюэ Пань. –Кто же мог это сделать, кроме нее?– холодно усмехнулась Цзиньгуй.– Уж не я ли? Да и кто из служанок посмеет войти в мою комнату! –А Цюлин?– заметил Сюэ Пань.– Ведь она теперь все время с тобой. Вот ее и надо допросить. –Допросить?!– усмехнулась Цзиньгуй.– Кто сознается? Притворись лучше, что ничего не знаешь, и не поднимай шума. Что за беда, если я умру – женишься на другой! Говоря по правде, ты, Баочань и Цюлин одинаково меня ненавидите! Она разрыдалась. Сюэ Пань в ярости схватил попавшийся под руку дверной засов и бросился искать Цюлин. Не дав девушке рта раскрыть, он набросился на нее и стал колотить, не разбирая, куда наносит удары. Цюлин от обиды громко плакала. На шум прибежала тетушка Сюэ. –Остановись!– закричала она сыну.– Раньше выясни, а потом бей! Эта девочка прислуживала тебе несколько лет и ни разу не сделала ничего дурного! Почему же ты решил, что она виновата? Цзиньгуй испугалась, как бы слабохарактерный Сюэ Пань не внял словам матери, стала плакать и кричать: –Он отнял у меня Баочань, не позволяет ей входить в мою комнату! У меня ночует Цюлин. Я велела допросить Баочань, но он ее защищает и бьет Цюлин! Что ж, пусть убьет и меня! Пусть женится на другой, богатой и красивой! Сюэ Пань еще больше разошелся. Тетушка Сюэ догадалась, что Цзиньгуй делает все, чтобы прибрать к рукам Сюэ Паня, и рассердилась, считая такое поведение невестки недостойным. Но, увы, сын ее и прежде не отличался твердостью характера, а сейчас, попав под влияние жены, стал совсем слабовольным. Сама же Цзиньгуй изображала из себя послушную жену, готовую выполнить любое желание мужа. Поистине коварство, достойное удивления! Недаром пословица гласит: «Даже умному чиновнику не разобраться в семейных дрязгах»! Что уж говорить о тетушке Сюэ? Не зная, как поступить, она напустилась на Сюэ Паня: –Выродок! Ты хуже собаки! Отнял у жены служанку, завел с ней шашни! И не стыдно тебе! Не знаешь, виновата девушка или нет, и колотишь ее! Негодяй! Тебе лишь бы что-то новенькое! Пренебрегаешь теми, кто тебе предан! Пусть даже Цюлин провинилась, разве можно девочку бить! Сейчас позову торговца, пусть купит ее – по крайней мере ты умеришь свой пыл!.. Собирай вещи, Цюлин!– И она приказала служанкам: – Сейчас же позовите торговца и отдайте ему Цюлин! За какую угодно цену, а то она как бельмо на глазу! Сюэ Пань виновато опустил голову. Цзиньгуй зарыдала. –Вы только и знаете, что продавать служанок!– кричала она из своей комнаты.– Придираетесь к каждому слову! Думаете, я ревнива и завистлива, не могу ужиться со служанками? Для кого Цюлин бельмо на глазу? Тетушка Сюэ задохнулась от гнева. –Где это видано, чтобы невестка перечила свекрови, да еще через окно!– выкрикнула она.– Благодари Небо, что ты дочь наших старых друзей, а то бы я тебе показала!.. –Хватит вам!– затопал ногами Сюэ Пань.– Люди услышат! Но Цзиньгуй решила довести дело до конца и не унималась. –Пусть слышат!– орала она.– Чего мне бояться, если твоя наложница не дает мне житья, только и думает, как бы меня извести? Зачем же ее продавать? Продай лучше меня! Все знают, что ваша семья притесняет людей! Нечего было сватать меня, раз нехороша! Или, может быть, ты был слеп? Она принялась хлестать себя по щекам. Сюэ Пань совсем растерялся. –Как я несчастлив!– без конца восклицал он. Тут подоспела Баочай и увела мать. –В нашей семье только покупают служанок,– сказала она матери,– но никто не слышал, чтобы их продавали! Неужели у вас от гнева помутился рассудок? Услышат люди, на смех поднимут! Отдайте лучше Цюлин мне, если мой брат и его жена ее ненавидят! –Из-за нее все время будут неприятности,– возразила тетушка Сюэ,– уж лучше ее продать! –Я заберу ее к себе и не позволю больше приходить сюда,– настаивала Баочай.– Ведь это все равно как если бы вы ее продали! Цюлин бросилась на колени перед тетушкой Сюэ и со слезами умоляла отдать ее в услужение Баочай. Тетушка Сюэ наконец согласилась. С этих пор Цюлин перестала бывать в доме Сюэ Паня. Однако на душе было грустно: она прожила с Сюэ Панем несколько лет, но не имела детей и очень горевала. Обиды и издевательства не прошли даром. Цюлин заболела, у нее развилось малокровие, с каждым днем она слабела и чахла. Спасти ее было невозможно. Цзиньгуй без конца скандалила. Бывало, основательно выпив, Сюэ Пань хватался за палку. Тогда Цзиньгуй подымала крик, подставляла спину и требовала, чтобы Сюэ Пань ее бил. Когда Сюэ Пань хватался за нож, она подставляла шею. Но Сюэ Пань не решался тронуть ее, только шумел и бесился. Постепенно скандалы вошли в обычай. Цзиньгуй все больше наглела и наконец решила приняться за Баочань. Но Баочань не Цюлин. По каждому пустяку она вспыхивала как хворост и совершенно не считалась с Цзиньгуй, надеясь на Сюэ Паня. Дело началось с перепалок, иногда Цзиньгуй пускала в ход руки. Баочань, конечно, не осмеливалась дать сдачи, но в свою очередь устраивала скандалы, грозила покончить с собой, хваталась то за нож, то за веревку. Сюэ Пань метался меж двух огней и в самый разгар скандала незаметно исчезал. Цзиньгуй, когда бывала в хорошем настроении, звала служанок, играла с ними в разные игры. Кроме того, она любила грызть кости, а потому требовала, чтобы ежедневно резали уток и кур, мясом угощала служанок, а сама обгладывала поджаренные в масле кости и запивала вином. Наевшись и захмелев, она начинала шуметь: –Если всяким бесстыжим девкам можно веселиться, почему мне нельзя?! Тетушка Сюэ и Баочай старались не обращать на нее внимания. Сюэ Пань был бессилен что-либо сделать, только раскаивался, что взял в жены «ведьму, которая будоражит весь дом». Обитатели обоих дворцов были наслышаны о выходках Цзиньгуй, и им ничего не оставалось, как вздыхать. Минуло сто дней, и лечение Баоюя подошло к концу. Он постепенно поправлялся и стал выходить за ворота. Как-то он пошел повидать Цзиньгуй и очень огорчился, что у свежей, как цветок, нежной, как ива, женщины такой несносный характер. У госпожи Ван он застал кормилицу Инчунь, приехавшую справиться от имени своей госпожи о здоровье родных. Старуха рассказала, что Сунь Шаоцзу ведет себя недостойно. –Барышня моя украдкой льет слезы и просит взять ее денька на два домой. –Я и сама об этом думала, но из-за всяких неприятностей в доме забыла,– призналась госпожа Ван.– Баоюй мне недавно напомнил. Завтра как раз счастливый день, пусть приезжает. Тем временем служанки матушки Цзя сказали Баоюю, чтобы на следующий день собирался в храм Тяньци[253]. Баоюй давно нигде не был и так обрадовался предстоящей поездке, что от волнения всю ночь не сомкнул глаз. Едва наступило утро, он быстро оделся, привел себя в порядок, сел в коляску и в сопровождении трех старых мамок отправился в храм Тяньци воскурить благовония и возблагодарить духа за ниспосланное исцеление. В храме еще накануне приготовили все необходимое. Баоюй не отличался смелостью, поэтому не посмел приблизиться к статуям богов, свирепых на вид. Он сжег бумажных лошадок и жертвенные бумажные деньги, поднес жертвенные кушанья и отправился в монастырь отдыхать. Там он подкрепился и в сопровождении слуги Бэймина отправился гулять по окрестностям. Вскоре он устал и вернулся в монастырь еще немного отдохнуть. Мамки, боясь, как бы он не уснул, попросили даоса Вана развлечь юношу беседой. Этот старый даос был когда-то бродячим торговцем лекарствами, но со временем прославился как искусный врачеватель, разбогател и открыл рядом с монастырем лекарственную лавку. Ему не раз доводилось быть во дворцах Нинго и Жунго, его там хорошо знали и дали прозвище Ван Ите – Один раз приклей. И действительно. Стоило всего раз наклеить пластырь на больное место, как человек выздоравливал. Баоюй полулежал на кане, когда пришел Ван Ите, и очень ему обрадовался. –Вот хорошо, что вы пришли,– сказал он с улыбкой даосу.– Говорят, вы мастер рассказывать всякие забавные истории. Расскажите, а мы послушаем! –Пожалуй!– засмеялся даос– Но только не спи, а то лапша, которую ты только что съел, начнет вытворять у тебя в животе разные чудеса. Все так и покатились со смеху. Баоюй улыбнулся, встал, оправил на себе одежду. Ван Ите приказал послушникам заварить для юноши самого лучшего чая. –Наш господин не станет пить ваш чай,– заявил Бэймин.– Ему здесь сидеть и то невмоготу! Все пропахло лекарствами! –Не болтай ерунды!– наставительно заметил даос– В этом помещении никогда не держали лекарств. К тому же я был предупрежден о приезде твоего господина и уже несколько дней окуриваю комнату благовониями. –Кстати,– оживился Баоюй,– я много слышал о ваших чудодейственных пластырях. Какие болезни вы ими лечите? –Долго рассказывать,– заметил Ван Ите.– Я могу приготовить сто двадцать разновидностей пластырей, они лечат любые болезни, повышают жизненные силы, улучшают здоровье, аппетит, успокаивают нервы, способствуют понижению или, наоборот, повышению температуры тела, перевариванию пищи и отделению слизи; приводят в согласие пульс и кровообращение, укрепляют и обновляют организм, снимают боль и помогают при заражениях ядами. Мои пластыри настоящее чудо, попробуй, и сам убедишься! –Трудно поверить, что пластыри помогают от всех болезней!– проговорил Баоюй.– Я знаю болезнь, которую никто не может вылечить! –Мои пластыри излечивают от ста болезней и тысячи недугов!– воскликнул Ван Ите.– Если я лгу, можешь выдрать мне бороду, отхлестать по щекам, даже разрушить наш монастырь! Согласен? Только сначала скажи, что за болезнь ты имеешь в виду? –А вы угадайте!– сказал Баоюй.– Тогда я поверю, что можете ее излечить. –Догадаться, конечно, трудно, но мне кажется, пластыри тут не помогут,– произнес после некоторого раздумья старик. Баоюй пригласил Ван Ите сесть рядом. Тот был польщен и прошептал Баоюю на ухо: –Я догадался! Тебе нужно возбуждающее средство! –Ах, чтоб тебя!– вскричал Бэймин, услышав слова даоса.– Сейчас я тебе надаю по губам. Баоюй не понял, что сказал даос, и переспросил. –Не слушайте его!– проговорил Бэймин. Опасаясь, как бы дело не приняло дурной оборот, Ван Ите сказал Баоюю: –Говори прямо, что нужно! –Средство от ревности!– выпалил Баоюй. –Вон оно что!– всплеснул руками даос.– Такого у меня нет. Да и есть ли оно вообще? –В таком случае ваши пластыри никуда не годятся,– заявил Баоюй. –Я не то хотел сказать,– спохватился даос, стараясь выпутаться из затруднительного положения.– Пластырей от ревности я не встречал, но слышал, что есть отвар, который иногда помогает, хотя действует очень медленно. Об этом я должен предупредить. –Что же это за отвар?– поинтересовался Баоюй. –Он так и называется – отвар от ревности,– ответил Ван Ите.– Для его приготовления нужна одна груша, два цяня сахара, один цянь сухих апельсиновых корок и три чашки воды. Все это нужно варить до тех пор, пока груша не станет мягкой, и каждое утро такую грушу съедать. Ревность как рукой снимет, увидишь! –Приготовить такое лекарство не трудно. Но будет ли от него толк?– с сомнением произнес Баоюй. –Когда-нибудь будет,– ответил даос– Не с первого раза, так с десятого. Не сегодня, так завтра; не в этом году, так в будущем. Вреда никакого – наоборот, отвар очищает внутренности и повышает аппетит. Он сладкий, приятный на вкус и к тому же помогает от кашля. Его можно пить хоть сто лет. До самой смерти. А какая может быть ревность у мертвого?! Вот тебе и результат. –Ну и болтун!– расхохотались Баоюй и Бэймин. –А что я плохого сказал?– спросил Ван.– Шуткой разогнал сон. Ведь меня за этим позвали! А теперь открою вам правду: все эти пластыри ни на что не годны. А было бы у меня волшебное средство, я давно стал бы бессмертным! Пока они разговаривали, наступил счастливый час. Баоюй совершил возлияние вина, сжег бумажные деньги и раздал жертвенное мясо. Итак, обряд был совершен, и Баоюй отправился в обратный путь. Дома Баоюй узнал, что приехала Инчунь. Служанок из семьи Сунь, сопровождавших ее, накормили и отправили обратно. Инчунь сидела у госпожи Ван и плакала: –Сунь Шаоцзу только и знает, что пить вино, играть в азартные игры и заводить шашни,– жаловалась она.– И служанки у него в доме распутные. Я и уговаривала его, и стыдила – не помогло. Обругал меня, заявил, что я родилась от ревнивой бабы. Уверяет, что мой отец когда-то взял у него пять тысяч лянов серебра и до сих пор не отдал. «Какая ты мне жена!– кричит, тыча мне в лицо пальцем.– Вместо долга твой отец мне подсунул тебя! Выгоню – будешь спать в прихожей вместе со служанками! Когда-то твой дед добивался дружбы с нами, потому что мы были богаты. А чем я хуже твоего отца? Это вы считаете меня ниже. Напрасно я с ним породнился!» Инчунь то и дело прерывала свой рассказ слезами, чем расстроила госпожу Ван и сестер. Госпоже Ван ничего не оставалось, как утешать ее: –Что же делать, если тебе достался такой непутевый муж? Твой дядя, Цзя Чжэн, уговаривал твоего отца не выдавать тебя замуж за этого человека, но, к несчастью, отец слышать ничего не хотел. Такая, видно, у тебя судьба, дитя мое! –Неужели это судьба?!– причитала Инчунь.– С самого детства у меня не было матери, но мне посчастливилось переехать к вам, госпожа, и несколько лет я жила счастливо и спокойно. За что же мне такое наказание? Чтобы отвлечь Инчунь от грустных мыслей, госпожа Ван спросила, где бы она хотела ночевать. –Я так соскучилась по сестрам,– отвечала Инчунь.– И по своей комнате. Так что, если разрешите, на эти несколько дней я поселюсь в саду. Это будет для меня счастьем. Вряд ли мне еще когда-нибудь удастся побывать дома! –Не говори глупостей!– поспешила утешить ее госпожа Ван.– Зачем думать о плохом? Молодые всегда ссорятся! Она приказала служанкам прибрать дом на острове Водяных каштанов и велела сестрам составить Инчунь компанию, чтобы немного развлечь ее. –Смотри ничего не рассказывай бабушке!– предупредила госпожа Ван Баоюя.– Если она что-нибудь узнает, я сразу пойму, что это от тебя. Баоюй обещал молчать. Инчунь ночевала в том павильоне, где жила до замужества. Сестры заботились о ней и всячески старались порадовать. Через три дня Инчунь попрощалась с матушкой Цзя, госпожой Ван и сестрами и отправилась к госпоже Син. Все были опечалены разлукой. Госпожа Ван и тетушка Сюэ долго утешали Инчунь. Еще два дня она побыла у госпожи Син, после чего за ней приехали и увезли. Инчунь очень не хотелось возвращаться, но выхода не было. Что же до госпожи Син, то она даже не поинтересовалась, как живется Инчунь у мужа. Если хотите узнать, что случилось дальше, прочтите следующую главу.

Если Вам понравилась статья, не забудьте поделиться в соцсетях

Вас также может заинтересовать:

  • Роман "Путешествие на Запад". Глава 96 - 100
  • Роман "Сон в красном тереме". Том второй. Главы 41-50
  • Роман "Сон в красном тереме". Том второй. Главы 51-60
  • Мэр города Дирборн посетил концерт Divine Performing Arts (видео)
  • Роман "Сон в красном тереме". Том первый. Главы 31 - 40


  • Top