Баня

Баня. Фото с reserve-hotels.com.uaБаня. Фото с reserve-hotels.com.uaЗанесённая снегом опушка леса. Ах, как вкусно пахнет снег! А как он красив! Если сощуришься, увидишь сотни лучиков, играющих в догонялки. Белые с сиренево-голубым отливом сугробы обступили Ефимку со всех сторон. Он один в этой сверкающей белизне.
Как легко дышится! Какое голубое небо над головой! Без единой тучки. Какой сегодня день? Четверг? Нет, сегодня суббота!

До войны по субботам он гостил у бабушки Мили и дедушки Аарона. Он помнит праздничный стол со свечами. А вот и бабушка. Вся в белом, она что-то говорит дедушке на непонятном Ефимке языке. Зажигает свечи, прикрывает ладонями глаза. Мальчику на мгновение кажется, что она играет с ним в прятки, и он тоже закрывает глаза ладонями, подсматривая за ней сквозь пальцы. Но бабушка не прячется, она проводит ладонями над пламенем, садится за стол рядом с внуком и молча глядит на горящие свечи. Дедушка надевает очки, ищет нужную страницу в толстой книге. Находит. Читает вполголоса, покачиваясь вперед-назад в такт чтению: «Барух ата Адонай, Элохэйну мелэх хаолам…»*. Ефимка знает, что картинок в этой книге нет.

Он встаёт, заглядывает дедушке через плечо и видит буквы с маленькими королевскими коронами и садится на своё место. «Дедушка молится Богу за нас», – шепчет бабушка внуку. Ефимка улыбается, он-то знает, что никакого Бога нет, так говорила воспитательница Зоя в детском саду. Но он кивает бабушке головой. «Скорей бы дед окончил молиться!» – думает он. Во время молитвы ничего со стола брать нельзя. А на столе стоит блюдо с фаршированной рыбой и расписная тарелка со штруделем. Это очень вкусно… А вот и окончилась молитва. Теперь дедушка нальёт вино из большой бутылки в блестящий бокал, сделает глоток и передаст бокал бабушке Миле. Бабушка отопьёт чуть-чуть и поднесёт вино к Ефимкиному рту. Ефимка не пьёт, только нюхает. Попробовать вина из этого бокала он так и не решился. И вот почему. Приходя в субботу из синагоги, дедушка Аарон подходил к большому буфету со стеклянными дверцами, открывал одну из них и доставал графин с прозрачной водой и рюмку. Наполнив рюмку до краёв, он крякал по-утиному, широко открывал рот, опрокидывал в него содержимое рюмки и выдыхал: «А-а-а-а-а!»
Ефимке, подсматривающему за дедом, очень нравился этот кряк, поэтому однажды он подставил стул к буфету, забрался на мраморную плиту, налил в рюмку воду из графина и выпил, но не успел крякнуть, потому что свалился с плиты на пол и никак не мог вдохнуть воздух. В графине была водка.
На шум прибежала бабушка Миля, и ей стоило немалого труда привести внука в чувство. С тех пор Ефимка никогда не пробовал пить воду из того графина. И крякать по-утиному, как дедушка Аарон, так и не научился.
…После того, как бокал обойдёт всех сидящих за столом, дедушка начнёт отламывать от большой румяной халы ароматные куски, обмакивать в соль и подавать – сначала бабушке, потом Ефимке, затем возьмёт и себе. Из-под очков дед строго глянет на внука, улыбнётся и кивнёт головой. Только после этого можно есть. Бабушка будет ласково смотреть на Ефимку, гладить его по голове и подкладывать ему на тарелку вкусные кусочки. После ужина строго скажет: – Гей шлыфен!* – Бабушка, бабушка! – заклянчит Ефимка. – Ну, ещё немножко! Ведь суббота, праздник… И бабушка разрешит побыть за столом ещё немного, а уж потом перенесёт его, сонного, в кровать, разденет, закроет одеялом и, склонившись над ним, скажет: – Зай гезынд, майн тайере эйнэкл!**

…Сердце сжалось в предчувствии беды. И снег не блестит так ярко. И даже белка, спустившаяся по стволу высокой сосны и застывшая рядом, не радует его. Сегодня суббота. Сегодня баня. Вот уже полгода, как Ефимка живёт в детском доме. Он помнит тот день, когда он, как и все ребята, сбросив с себя одежду, впервые очутился в бане. Посмотрев на голых мальчишек, он с ужасом понял: он не такой, как все! Он научился отворачиваться во время мытья и первым быстро одеваться, сидя на скользкой скамейке в предбаннике. Иногда он пропускал баню, ссылаясь на нездоровье.

Сегодня он в баню не пойдёт! А что скажет Алла Фёдоровна? Ведь она тщательно следит за тем, как моются детдомовцы. И, наверняка, заметит, что у него на ногах чёрные пальцы… Это ещё с прошлой субботы… Тогда они с ребятами носили воду на коромыслах. Брали её из проруби Миасса, тащили на гору, где стояла просторная бревенчатая русская баня. В ней два отделения – для мальчиков и для девочек. В каждом отделении стоит по огромной деревянной бочке. Их нужно наполнить водой доверху. Другие ребята топили печи. И вот всё готово. В бочки с водой брошены раскалённые докрасна кирпичи. Они громко шипят. Парную застилает густым белым паром. Первая группа ребят, сбросив одежду в предбаннике, бросается занимать места на полках. Деревянные полки установлены в два яруса. Наверху жарко и душно. Там пар, как говорится, «пробирает до костей» – трудно дышать и разговаривать. Внизу – попрохладней, но мальчишки предпочитают верхние места. Крики, возгласы, звуки хлещущих о голые тела берёзовых веников – мытьё в разгаре! Ефимке смешно. Он хлещет себя веником по ногам, ему больно. Но он хлещет ещё сильнее и кричит, как все: «Даёшь пару!» Постепенно пар редеет, как бы нехотя, сползает с верхних полок вниз и вскоре совсем рассеивается. Ребята спускаются на пол. И вдруг раздаётся голос Кольки Щёкина: – Смотрите! Что это?! Становится тихо. Все смотрят в сторону Ефимки, который только что спустился вниз. «Что они на меня смотрят? – думает Ефимка, – может быть, я выпачкался»? Он осматривает себя и вдруг вспоминает! Закрывается руками, но поздно! Кровь ударяет в виски. – Пацаны, да он обрезанный!.. Его окружает кольцо голых тел. Первым бьёт Колька. Веником. Наотмашь. Потом бьют все, злобно, дико взвизгивая при каждом ударе. Ефимкины крики не слышны в общем страшном гуле. Дверь в предбанник открыта. Клубится холодный воздух. Мальчика хватают за руки, волокут по скользкому полу и, открыв наружную дверь, подхватывают за ноги и под дружный счёт: «Раз, два, три!» – выбрасывают в сугроб. Все тело обожгло, как будто не в снег бросили, а окунули в кипяток. Ефимка вскочил, кинулся к двери. Она захлопнулась перед его лицом. – Хлопцы! Впустите! За что?.. За дверью хохот, свист. Коченея на тридцатиградусном морозе, бросился к окну, заколотил в раму. В окне через продышаные ртами прогалины видны приплюснутые стеклом носы, высунутые языки… Случайно глянул в окно женской половины. Сердце готово было выскочить из груди от позора, унижения и жгучего стыда. Привлечённые шумом, девочки сгрудились в окне, указывали на него пальцами, отталкивая друг друга, чтобы лучше рассмотреть мальчишку, как им казалось, на спор выбежавшего из раскалённой бани на лютый мороз. «И Майка там…» – мелькнуло в голове. Как очутился в жилом корпусе, не помнил. Всю ночь не мог согреться. К завтраку встал с трудом. Ловил на себе взгляды ребят. Улыбались ехидно или отворачивались, как бы не замечая. – Кто из ребят хулиганил и голым выбегал вчера из бани? Это ты, Ефимка? – спросила после завтрака Алла Фёдоровна вставшего из-за стола мальчика. – Лишаю тебя обеда, ужина и гулянья. Иди в корпус! Шёл в корпус, пошатываясь. Пальцев на ногах не чувствовал.

Вернувшись из леса, где так счастливо начался этот зимний день, мальчик сказался больным. Вызвали Аллу Фёдоровну. Она была и за врача. Училась в медицинском институте. Выгнали за лень и прогулы – погулять любила. Детдом формировали из детей осуждённых «врагов народа». Чтобы их воспитывать, решили в гороно, и такого образования достаточно. Высокая, чернобровая, с косами, уложенными венком на голове, она обладала недюжинной мужской силой. Однажды под дружный смех детдомовцев она положила на обе лопатки колхозного механика Федьку, которого не взяли на фронт из-за полной глухоты. Рука у Аллушки тяжёлая. Старшая воспитательница избивала своих воспитанников по любому поводу. Все её боялись. Даже отчаянные богуны при её появлении настороженно косились и отходили в сторону. Когда она была не в духе, им от неё тоже перепадало. Била чем ни попадя. Но чаще всего пускался в ход солдатский ремень с пряжкой. Осмотрев Ефимку, Алла Фёдоровна сказала: – Абсолютно здоров!

Баня. Сегодня бить не будут. Сегодня – санпроверка. Аллушка заходит в мужское отделение. Обходит ребят. Замечает Ефимку. – Вымой, как следует ноги, они грязные, – требует она. – Они не отмываются. Я пробовал, – отвечает Ефимка. – Вот как это делается! Намылив жёсткую мочалку и подняв Ефимкину ногу, с остервенением трёт её. С пальцев сходит кожа. Мальчик это отчётливо видит, но ему не больно. Он улыбается. Воспитательница замечает его улыбку. – Ты что скалишься, кудрявый? Прислугу себе нашёл? – со злостью говорит она, принимаясь за другую ногу. – Вот так-то будет лучше, – говорит она удовлетворённо. И добавляет: Вымыться-то не могут, как следуют, – герои! Утром пальцы на ногах покрылись нарывами. Очень больно. Но Ефимка доволен: на месяц получил освобождение от занятий в школе. И от мытья в бане – тоже. Как-то вечером к нему на кровать подсел Колька Щёкин. Крепкий. На подбородке шрам. Рот тонкий. Недобрые щёлки глаз. Придвинувшись вплотную, прошептал: – Что нас не продал – это хорошо! Для твоей же пользы. Хохотнул и добавил громко: – Попарился в русской бане, хлопец? Ты её никогда не забудешь! Никогда

*****


Если Вам понравилась статья, не забудьте поделиться в соцсетях

Вас также может заинтересовать:

  • Актриса Наталья Селезнева отмечает юбилей
  • Вспомним, товарищ
  • «Цвета лимона»
  • Бродвей снова на вершине
  • Роберт Паттинсон сбрил волосы


  • Top