Каким же должно быть поэту


Посвящается  195-летию со дня рождения  М.Ю. Лермонтова.

Каким же должно быть поэту,

Чтобы сонеты людям сочинять?-

Или восстать поэту против «света»?-

Или огонь в душе своей унять?-

Устать от грязи, бытовщины, гнили

Нас окружающей, и давящей на нас…

И вспомнить всё, вернуться снова к были,

Задуматься, что пыл твой не угас…

Назло врагам не дай ему угаснуть,

Согнуть себя не дай назло врагам,

Весь смысл своей поэзии прекрасной,-

Отдай ты людям, счастья пожелай…

А.Г. Сидоров.

10.03.08. Сидней, Австралия.

Михаил Юрьевич Лермонтов родился 15 октября (нового стиля) 1814 г. в Москве, но вскоре его родители и бабушка переехали вместе с ребёнком в имение Тарханы Пензенской губернии, принадлежавшее бабушке поэта Елизавете Алексеевне Арсеньевой. В Тарханах и протекали детские годы Лермонтова.

Мир, любовь и согласие недолго царили в семье Лермонтовых. Трудно в точности определить, что было главной причиной семейного разлада. Юрий Петрович, красавец, блондин, сильно нравившийся женщинам, привлекательный в обществе, весёлый собеседник, «bon vivant» по выражению воспитателя Лермонтова, Зиновьева, в то же  время вспыльчивый до самодурства и грубых, диких проявлений, совершенно выходящих из пределов приличий, тем не менее, был человек добрый, мягкий, и крепостные люди отзывались о нём, как о барине «очень добром».

Неизвестно, женился ли он на матери Лермонтова по любви или по одному расчёту; опостылела ли она ему вследствие своей крайней болезненности и нервности, или же недоброжелательство тёщи и её властное вмешательство в семейные дела были причиной его охлаждения, но только у Юрия Петровича появилась вскоре новая связь.

«Старожилы, читаем мы  в биографии Лермонтова г. Висковатова, рассказывают, что между супругами Лермонтовыми произошло недоброе столкновение из-за проживавшей у Юрия Петровича особы, и что разневанный Юрий Петрович весьма грубо обошёлся с женой. Факт этого грубого обращения был последней каплей терпения в супружеской жизни Лермонтовых. Она расстроилась, хотя супруги, избегая открытой распри, по- прежнему оставались жить с бабушкой в Тарханах».

Слабая и болезненная от природы, Марья Михайловна совсем была подкошена охлаждением мужа и ссорою с ним. «Она стала хворать, читаем мы в биографии г. Висковатова: в Тарханах долго помнили, как тихая, бледная барыня, сопровождаемая мальчиком-слугою, носившим за нею лекарственные снадобья, переходила от одного крестьянского двора к другому  с утешением и помощью, — помнили, как возилась она с болезненным сыном. И любовь, и горе выплакала она над его головою. Посадив ребёнка себе на колени, она заигрывалась на фортепиано, а он, прильнув к ней головкой, сидел неподвижно; звуки как бы потрясали его младенческую душу, и слёзы катились по его личику».

 Память о матери глубоко запала в чуткую душу мальчика; как сквозь сон грезилась она ему потом. В детстве звуки песни, петой ему матерью, всегда доводили его до слёз; позже он не мог уже вспомнить их слов, но утверждал, что если бы услыхал эту песню, она произвела бы на него прежнее действие.

День ото дня таяла убитая горем женщина. Пока она держалась на ногах, люди видели её ходившую по комнатам господского дома с заложенными назад руками. Трудно ей было напевать обычную песню над колыбелью Миши. Наконец, она слегла в злейшей чахотке. Муж в это время был в Москве. Ему дали знать; он прибыл с доктором, но спасти больную было уже невозможно, и она скончалась на другой день по приезде мужа.

Что произошло между Юрием Петровичем и тёщей, неизвестно, но он по смерти жены оставался в Тарханах всего 9 дней и затем уехал к себе в Кроптовку, оставив трёхлетнего сына на попечении бабушки. Со смертью дочери вся любовь Елизаветы Алексеевны сосредоточилась на внуке; она не расставалась с ним ни днём, ни ночью,- он и спал в её комнате; наблюдала за каждым шагом его. Малейшее его нездоровье приводило её в крайнюю тревогу, и было таким событием в доме, что даже дворовые девушки освобождались от работ и должны были молиться об исцелении молодого барина.

Суровая и строгая ко всем окружающим, бабушка к одному внуку высказывала нежность и доброту, исполняя все его прихоти, ни в чём ему не отказывя и ничего для него не жалея. Положение всеобщего баловня нельзя сказать, чтобы благотворно отражалось на развитии характера ребёнка, развивая в нём деспотические наклонности, необузданное своеволие, привычку ни в чём себе не отказывать, не терпеть ни малейшего отпора своим прихотям и капризам, и даже некоторую жестокость. Так, во втором отрывке из неоконченной повести Лермонтов, описывая детство Саши Арбенина и подразумевая в нём до некоторой степени самого себя, изображает своего героя «преизбалованным ипресвоевольным ребёнком»…

«Он семи лет умел уже прикрикнуть на непослушного лакея. Приняв гордый вид, он умел с презрением улыбнуться на низкую лесть толстой ключницы. Между тем природная склонность к разрушению развивалась в нём необыкновенно. В саду он то и дело ломал кусты и срывал лучшие цветы, усыпая ими дорожки. Он с истинным удовольствием давил несчастную муху и радовался, когда брошенный им камень сбивал с ног бедную курицу». Нет сомнения, что теми тяжёлыми, антипатичными чертами характера, которыми впоследствии отличался Лермонтов, он был обязан именно этой вредной системе воспитания, весьма заурядной в дворянских, помещичьих семьях того времени.

Но были в детстве Лермонтова и добрые влияния, до известной степени парализовавшие дурные наклонности и смягчившие его душу. Так, со дня рождения к нему была приставлена бонна-немка, Христина Осиповна Ремер, безотлучно находившаяся при нём. Это была, по словам биографа Лермонтова, г.Висковатова, женщина строгих правил, религиозная. Она внушила своему воспитаннику чувство любви к ближним, не исключая и крепостных. Избави Бог, если кого-либо из дворовых он обзовёт грубым словом или оскорбит. Не любила этого Христина Осиповна, стыдила ребёнка и заставляла его просить прощения у обиженного. Вся дворня высоко чтила эту женщину; для мальчика же её влияние было как нельзя более благодетворно.

 Вторым смягчающим влиянием была болезненность мальчика. Сам Лермонтов говорит о себе в той же повести и в лице того же Саши Арбенина, «Бог знает, какое направление принял бы его характер, если бы не пришла на помощь корь — болезнь опасная в его возрасте. Его спасли от смерти, но тяжёлый недуг оставил его в совершенном расслаблении; он не мог ходить, не мог поднять ноги. Целых три года оставался он в самом жалком положении, и если бы не получил от природы железного телосложения, то верно отправился бы на тот свет. Болезнь эта оказала влияние на его ум и характер, она научила его думать. Лишённый возможности развлекаться обыкновенными забавами детей, он начал искать их в самом себе. Воображение стало для него новой игрушкой. Недаром учат детей, что с огнём играть нельзя. Но, увы, никто и не подозревал в Саше этого  скрытого огня, а между тем он охватывал всё существо бедного ребёнка. В продолжение мучительных бессонниц, задыхаясь между горячих подушек, он уже привык побеждать страдания тела, увлекаясь грёзами души. Он воображал себя волжским разбойником, среди синих и студёных волн, в тени дремучих лесов, в шуме битв, в ночных наездах, при звуке песен, под свист волжской бури».

Мечтательность мальчика была ещё более развита немецкими сказками и легендами, которые ему рассказывала Христина Осиповна. Русских сказок он не слышал в детстве, если судить по тому сожалению об этом, которое он впоследствии высказывал в одной из своих записных тетрадей(1830г.): «Как жалко, что у меня была мамушкой немка, а не русская — я не слыхал сказок народных; в них верно больше поэзии, чем во всей французской словесности».

Когда мальчику было 11лет, в 1825 году, бабушка, беспокоясь о его слабом здоровье, повезла его на Кавказ. Впечатлительный, мечтательный, нервный ребёнок с чрезмерно  развитым воображением был сильно потрясён природой Кавказа. Это чувство, чувство первой влюблённости, не покидало его всю его жизнь. Так пять лет спустя, в 1830 году, вот что писал Лермонтов в своей записной тетради по поводу этих впечатлений:

«Синие горы Кавказа, приветствую вас! Вы взлелеяли детство моё, вы носили меня на своих одичалых хребтах; облаками меня одевали; вы к небу меня приучили, и я с той поры всё мечтаю о вас, да о небе. Престолы природы, с которых, как дым, улетают громовые тучи! Кто раз лишь на ваших вершинах Творцу помолился, тот жизнь презирает, хотя в то мгновение гордился он ею!

Часто во время зари я глядел на снега и далёкие льдины утёсов; они так сияли в лучах восходящего солнца, в розовый блеск одеваясь; между тем, как  внизу всё темно-они возвещали прохожему утро…Как я любил твои бури, Кавказ! Те пустынные, громкие бури, которым пещеры, как стражи ночей, отвечают. На гладком холме одинокое дерево, ветром, дождями нагнутое; виноградник, шумящий в ущелье; путь неизвестный над пропастью, где, покрываяся пеной, бежит безымянная речка; неожиданный выстрел, и страх после выстрела… Враг ли коварный, иль просто охотник… Всё, всё в этом крае прекрасно:

Воздух так чист, как молитва ребёнка,

И люди как вольные птицы, живут беззаботно;

Война их стихия, и в смуглых чертах их

                                                  душа говорит.

В дымной сакле, землёй иль сухим тростником

Покровенной, таятся их жёны и девы, и чистят

                                                                  оружье,

И шьют серебром в тишине увядая!..

В тоже время потрясённое красотами Кавказа отроческое сердце Лермонтова впервые забилось тогда недетской страстью. Вот как он сам описывает эту свою первую, столь преждевременную страсть: «Кто мне поверит, что я знал любовь, имея 10 лет от роду?-Мы были большим семейством на водах кавказских: бабушка, тётушка, кузины. К моим кузинам приходила одна дама с дочерью, девочкой лет девяти. Я её видел там. Я не помню, хороша собой была она или нет, но её образ и теперь ещё хранится в голове моей. Он мне любезен, сам не знаю почему. Один раз, я помню, я вбежал в комнату. Она была тут и играла с кузиной в куклы: моё сердце затрепетало, ноги подкосились. Я тогда ни о чём ещё не имел понятия, тем не менее, это была страсть сильная, хотя ребяческая; это была истинная любовь; с тех пор я ещё не любил так. О, сия минута первого беспокойства страстей до могилы будет терзать мой ум. И так рано… Надо мной смеялись и дразнили, ибо примечали волнение в лице. Я плакал потихоньку, без причины; желал её видеть; а когда она приходила, я не хотел или стыдился войти в комнату, не хотел говорить о ней и убегал, слыша её голос (теперь я забыл его), как бы страшась, чтобы биение сердца и дрожащий голос не объяснили другим тайну, непонятную для меня самого. Я не знаю, кто была она, откуда? И поныне мне неловко как –то спросить об этом: может быть, спросить и меня, как я помню, когда они позабыли; или тогда эти люди, внимая  мой рассказ, подумают, что я брежу, не поверить в её существование, это было бы мне больно!…Белокурые волосы, голубые глаза, быстрые, непринуждённость-нет, с тех пор я ничего подобного не видел, или  это мне кажется, потому что я никогда не любил, как в этот раз.- Горы кавказские для меня священны… И так рано! С 10 лет. Эта загадка, этот потерянный рай — до могилы будут терзать мой ум! Иногда мне странно, и я готов смеяться над этой страстью, но чаще -плакать.  Говорят (Байрон), что ранняя страсть означает душу, которая будет любить священные искусства. Я думаю, что в такой душе много музыки».

Предвиденье, что до могилы будет терзать ум поэта детская первая страсть, не было экзальтацией. Действительно образ девушки не оставлял поэта и когда с Кавказа он вернулся с бабушкой в Тарханы, и пять лет спустя, как мы можем судить об этом по приведённой выписке из его записной тетради 1830г., и наконец за полтора года до смерти, написанное Лермонтовым (01 января 1840г.) стихотворение:                                      

                            1840. 1 января 

                             М.Ю.Лермонтов.

Как часто, пёстрою толпою окружён,

Когда передо мной, как будто бы сквозь сон,

При шуме музыки и пляски,

При диком шопоте затверженных речей,

Мелькают образы бездушные людей-

Приличьем стянутые маски;

                 

Когда касаются холодных рук моих,

С небрежной смелостью, красавиц городских,

Давно бестрепетные руки-

Наружно погружаясь в блеск и суету,

Ласкаю я в душе старинную мечту,

Погибших лет святые звуки.

                 

И если как-нибудь на миг удастся мне

Забыться,  памятью к недавней старине

Лечу я вольной, вольной птицей;

И вижу я себя ребёнком; и кругом

Родные всё места: высокий барский дом

И сад с разрушенной теплицей;

Зелёной сетью трав подёрнут спящий пруд,

А за прудом село дымится, и встают

Вдали туманы над полями.

В аллею тёмную вхожу я; сквозь кусты

Глядит вечерний луч, и жёлтые листы

Шумят под робкими шагами.

И странная тоска теснит уж грудь мою:

Я думаю об ней, я плачу и люблю,

Люблю мечты моей созданье

С глазами полными лазурного огня,

С улыбкой розовой, как молодого дня

За рощей первое сиянье.

Так царства дивного всесильный господин-

Я долгие часы просиживал один,

И память их жива поныне,

Под бурей тягостных сомнений и страстей,

Так свежий островок безвредно средь морей

Цветёт на влажной их пустыне.

             

Когда ж, опомнившись, обман я узнаю,

И шум толпы людской спугнёт мечту мою-

На праздник незванную гостью,

О, как мне хочется смутить весёлость их,

И дерзко бросить им в глаза железный

                                                         стих,

Облитый горечью и злостью!…


Если Вам понравилась статья, не забудьте поделиться в соцсетях

Вас также может заинтересовать:

  • Меган Фокс решила изменить свою жизнь
  • «Жить — значит медленно рождаться». Цитаты из книг Антуана де Сент-Экзюпери
  • «Маленький принц» Антуана де Сент-Экзюпери - незабываемая сказка детства
  • Меган Фокс и Остин Грин поженились
  • Джеймс Кэмерон вошел в тройку самых влиятельных знаменитостей


  • Top