«Я… буду верить»


«Фёдор Михайлович Достоевский»

( 1821- 1881)

Мыслитель и художник — так тесно сплелись в Достоевском и так конгениально, что почти невозможно применить к оценке его произведений обычное разграничение деятельности образного мышления и логической мысли. Достоевский в высшей степени идейный писатель и очертил целый ряд идейных героев; в то же время он обладал изумительной художественной интуицией и дал нам ряд откровений непроизвольного творчества в области душевных переживаний, ещё никем до него не осознанных.

Он черпал материал для своих художественных образов, надо полагать, в разных свойствах, наклонностях и отражениях своего необыкновенно сложного и многогранного душевного организма, но, несмотря на некоторый общий налёт весьма индивидуального характера его героев, последние представляются нам чрезвычайно объективными, как бы вполне независимыми от личной жизни художника.

Один только раз попробовал он быть субъективным в фабуле романа, взять для него почти автобиографическую канву, и это произведение его, несмотря на несколько ярких страниц, оказалось самым слабым, производящим впечатление вымышленности, малоубедительным именно в том, что было рассказом о самом себе. С другой стороны, в описании хотя и действительных лиц и происшествий, но по наблюдениям, в изложении которых автор, возможно, себя стушевал или упоминал о себе лишь мимоходом, под чужим именем, он создал одну из лучших книг во всей русской литературе.

Так, «Униженные и оскорблённые», с одной стороны, и « Записки из Мёртвого дома» — с другой, служат показателями внешних граней дарования Достоевского: он не умел рассказывать о себе, ставя себя в центре действия и описывая окружавших его людей под углом своих переживаний; он был гениально проницателен в понимании и изображении чужой психики, в создании образов, кажущихся совершенно самостоятельно живущими, и если вкладывал «своё» в то или другое действующее лицо своих романов, то не выставлял «себя» под личиной вымышленного персонажа.

В этом особенно ощутима разница элементов «субъективного» в произведениях Достоевского от субъективности творчества Льва Николаевича Толстого, который от «Детства и отрочества» и до «Анны Карениной» включительно, брал внешние очертания образов среди знакомой среды и обстановки, не избегал даже портретности, и на протяжении всей творческой деятельности создавал себя в разных формах и видах. У Достоевского мы можем только предполагать личные переживания в отдельных случаях описания психических и особенно патологических явлений, личные воспоминания в эпизодических вставках, в рассказах, вложенных в уста того или иного действующего лица ( напр., о смертной казни в изложении князя Мышкина в «Идиоте»); но ни один из созданных им характеров в целом не сливается с индивидуальностью автора.

Есть родство и преемственность в последовательном развитии типов Достоевского. Нет между ними лица, о котором можно было бы сказать, чтобы он играл для него такую же роль, как, например, Пьер Безухов или Левин для Толстого. Достоевский несравненно объективнее в приёмах творчества, и его персонажи, отражая некоторые свойства его натуры, живут вполне самостоятельной жизнью. И, тем не менее, над всем, созданным Достоевским, витает его мысль, проникая в самое ядро его художественных замыслов, придавая им особое, вполне индивидуальное идейное содержание.

Идей у Достоевского было много, и хотя он нас заверяет, что его идеи не априорные, что они возникали не раньше, а в результате художественных созданий, написанных без всякой тенденции ( единственный, «тенденциозно» задуманный роман — «Бесы» — по своему содержанию действительно оказался неизмеримо выше вложенной в него тенденции), но есть у него идеи, так сказать, длительные, охватывающие всё его существование, и они не могли не служить стимулом творчества, оказывая влияние и на концепцию сюжета.

На одну из таких идей – религиозную — он сам указал в известном письме к А.Н. Майкову, сообщая ему о замысле «Карамазовых»: «Главный вопрос, который проведётся во всех частях ( будущего романа), — тот самый, которым я мучился сознательно и бессознательно всю мою жизнь — существование Бога. Герой в продолжение жизни — то атеист, то верующий, то фанатик и сектатор, то опять атеист». Едва ли в этих словах не выражается уже вполне субъективное содержание, правда, формальное, схематичное, но определяющее душевное состояние и общее направление мысли.

Достоевский считался и считается многими настоящим, верующим христианином; он выступал поборником и православия и народности, сильно склонялся к славянофильству, если и не был вполне славянофилом в духе Аксакова и Хомякова; он выступал обличителем многих прогрессивных теорий, оспаривал значение социализма и в своё время выдерживал нападки и упрёки чуть ли не в «измене», как он сам выразился; его назвали «антиинтеллигентом» по общему направлению его мышления, и если не оспаривали гениальности его прозрений в области психо-патологических явлений, то наряду с восторженными почитателями были и суровые критики его «жестокого таланта».

Однако, именно по поводу своей веры Достоевский отметил в своей записной книжке, что «и в Европе такой силы атеистических выражений (как в его произведениях) нет и не было», а один из вдумчивых его критиков справедливо указал, что «Достоевский был такой искусный диалектик, что иногда весьма трудно сказать, где он убедительнее: там ли, где он побивает собственную теорию, или там, где её проводит и отстаивает(С.А. Андреевский)».

И знаменитая легенда о великом инквизиторе, написанная автором уже незадолго до своей смерти, не без основания толкуется как вопль человека, именно утратившего веру в Бога и сохранившего лишь любовь к человечеству, к тёмному, безвольному, не имеющему сил выдержать идеи свободы и личной ответственности народу. Достоевский часто загадочен, и загадкой осталось, несмотря на все его утверждения, когда он выступал в роли публициста, его окончательное решение потустороннего вопроса о бытии Бога, в которого он, то верил, то не верил, и, быть может, лишь убеждал себя как Шатов: «я… буду верить». Два критика, которые ближе всех подошли к толкованию именно мистических элементов миросозерцания Достоевского, — Розанов и Мережковский, оба вынесли некоторое разочарование в определении положительных основ его религии.

Дело, конечно, не в православии и народности, которые он как-то сливал, вследствие чего получалась какая-то не абсолютная, а этнографическая религиозность, быть может, характерная для определения свойств народности, но не безусловно убедительная для индивидуальных запросов мысли.

«Собственно (и) в «Братьях Карамазовых», — заметил Розанов, — изображено только, как умирает старое; а то, что возрождается, хотя и очерчено, но сжато и извне, и как именно происходит само возрождение — эта тайна унесена Достоевским в могилу…

Важнейшую задачу своей жизни он только наметил, но не выполнил».

Положительно можно только утверждать, что Достоевский стремился к чему-то абсолютному, искал веры и ощущал потребность в бессмертии. «Нет добродетели, если нет бессмертия», говорит Иван Карамазов, и к этому положению пришёл и сам Достоевский путём исследования сущности человеческой природы в самых разнообразных её свойствах, охватывая области нормального и ненормального по расширенному масштабу, за невозможностью провести точную грань между ними и закрепить понятие нормы.

Психологические наблюдения были исходным пунктом всех его отвлечённых и метафизических построений. Психология открыла ему «обе бездны», психология служила основанием для критики той или иной социальной теории, психология привела его к постулатам веры, за недоказуемостью основных правил жизни. Путь, пройденный им, весьма сложный и может быть пока лишь приблизительно намечен, но, во всяком случае, мыслитель всегда идёт в нём рука об руку с художником: они не спорят, не враждуют друг с другом, как это не раз случается в творчестве Толстого, напоследок даже отрёкшегося от своих художественных произведений.

Достоевскому не от чего было отрекаться: он последователен до конца и в разные периоды своей жизни лишь с разных сторон подходил к изучению сущности и свойств души человека и тех запросов, которые ею постулируются.

Обстоятельства жизни лишь расширили до невозможных пределов круг его наблюдений: конечно, если бы Достоевский не пережил мучительного ожидания казавшейся неминуемой казни, если бы он не побывал на каторге, если бы он не испытал всей тягости бедности и насущных забот о прокормлении себя и семьи, если бы, далее, он не страдал сам с юного возраста некоторыми аномалиями, не подвержен был эпилептическим припадкам и проч., то он едва ли мог бы охватить в таком объёме и довести до таких пределов анализ свойств и состояний человеческой психики.

Гений не творит только из себя, в полной изоляции от условий жизни и обстановки. Его произведения настолько значительны, что они пока ещё заслоняют интерес к нему самому. Субъективной канвой для анализа этих произведений, для раскрытия приёмов художника, идей и замыслов мыслителя является лишь указанное общее направление его мысли: от углубления в мир психических явлений, относительных, как всё индивидуальное и субъективное, переход к исканию абсолюта.

Вывод, обратный тому, например, к которому пришёл Монтэнь, тоже принявший за базу своих рассуждений изучение психических свойств людей: оно привело его к утверждению относительности всех наших понятий и представлений, привело к скептицизму. Конечно, и Достоевский должен был через это пройти, но сила сомнений и даже сила отрицаний лишь увеличивала в нём жажду веры, томление по незыблемому, абсолютному. Всё то же шатовское: «я… буду верить».


Если Вам понравилась статья, не забудьте поделиться в соцсетях

Вас также может заинтересовать:

  • Хищники, Олег Тактаров и бои по инопланетным правилам
  • Аманда Сэйфрид сыграет Красную Шапочку в готическом фильме ужасов
  • «В деревне Бог живет не по углам». Сборник стихов о деревне
  • Начались съемки фильма Мадонны
  • «Реквием»


  • Top