Владимир Ойвин: Самое главное для меня – это свобода

Владимир Ойвин, журналист, музыкальный критик, эксперт по проблемам этики,правозащитник. Фото: Ульяна Ким/Великая Эпоха (The Epoch Times)  Владимир Ойвин, журналист, музыкальный критик, эксперт по проблемам этики,правозащитник. Фото: Ульяна Ким/Великая Эпоха (The Epoch Times) Есть в нашем обществе особая категория людей, которые в одиночку или совместно с другими отстаивают права человека мирными средствами. Это правозащитники, которые отличаются тем, что защищают права всех людей, не отдавая предпочтения одному в ущерб другому.

Правозащитник Владимир Ойвин — очень увлеченный человек. Он известен как журналист, музыкальный критик, эксперт по проблемам религии и… как правозащитник.

В беседе с ним мы говорили о времени и о стране.

— Владимир Наумович, правозащитник – не очень популярная профессия в мире. Когда к Вам пришло осознанное желание защищать права человека?

В.О.: Я никогда не числился в диссидентах в советские времена. Не участвовал непосредственно в протестных акциях, не подписывал писем, но, тем не менее, я вращался в этом кругу. У меня было много знакомых правозащитников, которых я поддерживал, можно сказать, морально.

Когда мне было 19 лет, на меня огромное влияние оказал Григорий Соломонович Померанц, которого я знаю с 1960 года. Ему тогда было 43 года, это был уже сложившийся человек, с очень интересным взглядом на жизнь, с интересной философией.

Я с ним познакомился через Зинаиду Миркину, когда она вышла за него замуж. Эта встреча и послужила важнейшим фактором, который привел меня к правозащитной деятельности.

В значительной степени этому способствовало и то, что в 1977 году я уверовал в Бога. До этого я был неверующим, не принадлежал ни к какой церкви. А в 1977 году я покаялся в баптистской церкви. Моя деятельность приносит удовлетворение, когда я могу кому-то помочь, кого-то защитить.

С моей точки зрения, настоящая вера обязательно, так или иначе, должна привести человека к правозащитной деятельности.

— Интересно. Почему?

В.О.: Потому что вера основана на правде. А поскольку правда у нас не в чести, людям приходится за нее бороться.

— Тогда почему правозащитников так мало? Меньше, чем правдолюбцев или верующих. Вероятно, для этого нужна еще смелость?

В.О.: Почему мало? Это занятие непростое – лавров особых не приносит, денег тоже. Хотя почему-то некоторые считают, что правозащитники – люди богатые, живут на гранты.

В какой-то степени, действительно, гранты даются, но они уходят не нам в карман, а на организацию деятельности. Этого никак не могут понять. И потом гранты не так уж велики, как многим кажется. Как говорится, легко считать деньги в чужом кармане. И кроме всего прочего, это вызывает много проблем.

Любая власть, даже более демократичная, чем наша, не жалует правозащитников. Они всегда мешают жить и действовать так, как хочется власти. Не все готовы идти на такие заведомо дискомфортные условия существования. И, наверное, еще и потому, что все это должно соотноситься с мировоззрением человека.

— Вы защищаете фундаментальные права человека – право на свободу совести, право на жизнь. Разве они не гарантированы законом в любом государстве?

В.О.: Их надо защищать, потому что они нарушаются. В таких странах, как Англия, та же Америка, особых проблем со свободой совести нет. И там я не знаю особо заметного правозащитного движения в этом направлении.

В условиях, где права в большей степени подавляются, возникает и более сильное, более заметное правозащитное движение. Как в третьем законе Ньютона: сила действия равна силе противодействия. — Как Вы считаете, улучшается ли у нас ситуация с демократическими свободами?

В.О.: По сравнению с началом 90-х, она становится хуже, особенно, с началом 2000-х годов, с тех пор как к власти пришел Путин. Он не только представлял интересы силовых структур, а сам был кадровым сотрудником КГБ.

В истории России это произошло впервые, когда спецслужбы напрямую пришли к власти, потому что во все времена, в том числе и при Советском Союзе, спецслужбы все-таки были под контролем власти. И при Иване Грозном опричнина была под его контролем, Третье отделение было под контролем императора, тот же самый КГБ был под контролем партии коммунистов. А Путин напрямую пришел к власти, и стал управлять страной, не скрывая своих гэбэшных методов.

— Может быть, это особенности российского пути развития?

В.О.: Да, в России нет традиции свободы, никогда не было. Так сложилось исторически. Помните, как у Лермонтова:

Прощай, немытая Россия, Страна рабов, страна господ, И вы, мундиры голубые, И ты, им преданный народ.

Исторически так сложилось, что в России любили крепкую руку. Это не значит, что Россия обречена на постоянный тоталитаризм или авторитаризм, но склонность к этому, к сожалению, присутствует.

Это определяется многими факторами. Тут свою роль сыграло огромное пространство и довольно таки разреженное население. Население растекается по огромной территории, не так, как, допустим, в Европе. Когда люди близко друг к другу, они друг друга поддерживают, а когда от села до села 100 верст, да еще тайги… — Что мешает объединиться демократическим силам? Они ведь тоже разрознены?

В.О.: Тут, с моей точки зрения, силен чисто человеческий фактор. К сожалению, «мы все глядим в Наполеоны». Каждая небольшая группа считает, что только она права. Если объединяться, то кто-то теряет свои лидирующие позиции.

Этим страдают не только у нас. На Западе, все эти группы тоже разрознены. Они тоже без конца соревнуются за лидерство. Это, я думаю, свойство человека как такового.

— Владимир Наумович, говорят, что мы разрознены, потому что нет национальной идеи, не знаем, куда двигаться…

В.О.: Национальная идея – это вообще миф. И миф очень вредный. Я не приемлю сам принцип национализма. Я считаю, что хорошего национализма как такого не бывает. Нет такого понятия как «просвещенный национализм». Национализм и есть национализм. Он всегда, рано или поздно, скатывается к крови. Это, по определению, вещь отрицательная.

— Назовите, пожалуйста, Ваше кредо

В.О.: Правда. Самое главное – это правда. Чтобы она была доступна, чтобы люди сами делали выводы.

— А если они не знают, что делать с этой правдой?

В.О.: Это длительный процесс, это процесс не одного года и не одного поколения. Нельзя из рабского состояния вдруг стать свободным. Это нереально. Должно пройти хотя бы два поколения, когда люди не испытывают страха перед властью.

— Что для Вас самое дорогое в жизни?

В.О.: Самое главное для меня – это свобода. Свобода выражения мнения, свобода мысли. — То есть Вы хотите быть абсолютно свободным человеком?

В.О.: Нет, абсолютной свободы не бывает. Абсолютная свобода – это анархия. Должны быть рамки, но рамки бывают разные.

Я, например, совершенно не согласен с той формулировкой, с которой в свое время Путин пришел к власти: верховенство закона. Это совершенно неграмотная формулировка. Это тем более неприемлемо, когда звучит в устах человека, называющего себя юристом.

Если говорить о диктатуре, можно говорить о диктатуре права, а не закона. Законы могут быть совершенно разные. В гитлеровской Германии были расовые законы Розенберга, которые вполне официально действовали как законы. И на основании этих законов происходили вполне законные, с точки зрения законов Розенберга, действия. Так что законы могут быть разные. А право – это другое дело. Это категория философская, более общая.

— Что может заставить правительство выполнять нормы закона, ведь они тоже являются частью этого права, не так ли?

В.О.: Начинать надо с права, и право должно быть грамотным. Потому что, к сожалению, даже в Конституции прописано далеко не все. Но должно выполняться, хотя бы то, что в ней записано.

За последнее десятилетие законодательство резко ухудшилось в сторону ограничения свобод. Появились все эти законы об экстремизме, терроризме, которые превратились в репрессивный инструмент подавления в руках у власти. — Вы говорите о практике применения законов для пресечения правозащитных митингов и выступлений?

В.О.: Да, сейчас людей обвиняют в нарушении закона за участие в массовых акциях, шествиях. Тем самым власти сами нарушают собственные законы. В законе четко сказано, что эти заявления об этих мероприятиях носят уведомительный характер, а не разрешительный. Власти не имеют права их не разрешать. Для этого должны быть форс-мажорные обстоятельства — В мышлении у людей глубоко в сознании отложились понятия: «пикетчик – антисоветчик». Почему народ не поддерживает движение в сторону законности, правопорядка?

В.О.: Если бы знал ответ, я, может, был бы лидером. У меня нет рецепта, я плохо представляю себе, как этого добиться. Поэтому у меня присутствует некоторый пессимизм в отношении будущего.

У нас в России более или менее положительные реформы всегда происходили сверху. Есть надежда на то, что сверху выберут относительно хорошего человека. Ведь, при всех недостатках Горбачева, его появление у власти привело ко многим изменениям.

— Принесут ли какие-либо изменения выборы 2012 года?

В.О.: Ну, тут выборов не будет – совершенно очевидно, что тут будет очередной сговор элит, подковерная борьба, которая может быть, в какой-то степени выльется наружу. Но все равно тут будет решать не народ, а правящая верхушка.

— То есть в ближайшем будущем нам ожидать…

В.О.: Ничего хорошего ожидать нам не приходится. Плохо другое – что все это может привести к серьезным конфликтам, даже связанным с кровопролитием… Сейчас накапливается очень сильная социальная напряженность.

— Как Вы это ощущаете?

В.О.: По реакции народа.

— 10 тысяч человек митингующих в Калининграде нельзя назвать народным выступлением

В.О.: И тем не менее. Опросы показывают, это недовольство зреет подспудно. Пока это не выливается в массовые конфликты. Но я очень боюсь, что это может случиться. Мне кажется, что все это будет гораздо хуже, чем при распаде Советского Союза. Если там все произошло практически бескровно, то сегодняшняя напряженность может вылиться в большую кровь.

— Многое будет зависеть от того, кого поддержит армия. Какие настроения сейчас в нашей армии?

В.О.: Армия сейчас разложена. На армию сейчас надеяться не стоит.

— А на кого надеяться президенту, если не на армию?

В.О.: Не столько президент, сколько Путин надеется на армию в какой-то степени, но не факт, что она настолько едина, что встанет целиком за него. Проводимые в армии реформы, чаще всего, бездарны, поскольку проводятся непоследовательно. Вместо того чтобы укреплять ее, они ее расшатывают, потому что нет идеологии реформы. Причем президент и премьер совершенно по-разному относятся к понятию военной реформы. Когда два первых лица, как лебедь, рак и щука, тянут в разные стороны, ничего хорошего не получится.

— Вам не кажется, что наши лидеры искусственно формируют некий имидж «плохого парня» в лице Путина, а другого — «хорошего, своего» Медведева?

В.О.: На самом деле разница небольшая. Тем не менее, при всем при этом, вспомним нашу историю. Тот же самый Хрущев был выходцем из номенклатуры, но как бы к нему не относились, все-таки, с моей точки зрения, когда он пришел к власти, хорошего было сделано больше, чем плохого. Он был первым лидером, который потерял свой пост, но не был уничтожен.

— Какого лидера Вы хотели бы видеть у власти?

В.О.: Пока не вижу альтернативы. Увы, пока такого лидера нет ни в руководстве страны, ни в оппозиции. Я уважаю Явлинского, но он не лидер, ему не хватает харизмы. А так, очень достойный человек, грамотный экономист, есть здравые предложения, но лидером, мне кажется, он никогда не станет. Я действительно не вижу сейчас человека, который мог бы, хотя бы, как Ельцин, повести народ.

— То есть Ельцин знал, чего хотел и куда шел?..

В.О.: Не то, чтобы знал. Он просто принял решение и пошел. Не думаю, что он был готов к этому делу заранее. Не думаю, что он это дело обдумывал и последовательно выполнял. Но так сложилось, что он чутко уловил направление действий массы, и пошел впереди нее. По принципу «не можешь остановить – возглавь». И он это сделал.

И опять же, при всех недостатках, которые были при ельцинском режиме, это был режим куда более пристойный, чем нынешний, не говоря уже о коррупции. Конечно, и при Ельцине воровали, и была коррупция, но уровень коррупции сейчас чудовищный, и это, конечно, целиком заслуга Путина. И все попытки Медведева этому противостоять, к сожалению, наталкиваются на противодействие.

— Коррупция – это то же самое, что рубить сук, на котором сидишь, это дорога в никуда

В.О.: Да, совершенно верно. Уровень коррупции катастрофический. Это было заложено с самого начала. Вы же понимаете, все нынешние олигархи не могли честным путем за несколько лет стать миллиардерами. Это, к сожалению, в своей массе морально разрушает этих людей. Единственным человеком, который осознал это, и попытался что-то изменить, стал Ходорковский. Но это оказалось смертельно опасным для власти, они этого не потерпят, за что Ходорковский и сидит в тюрьме. Коррупция разрушающе действует на мораль всего правящего сообщества, и через это распространяется на действительность, на все общество.

— Может ли религия играть направляющую, очищающую роль?

В.О.: Могла бы, если бы не процессы, происходящие сейчас внутри основной нашей конфессии, которая всячески старается копировать власть.

— Потому что сама стремится к власти?

В.О.: Да, там такой же фантастический уровень коррупции и воровства. А среди нынешних церковных деятелей, сколько найдется людей, которых можно было бы посчитать примером для подражания? Единицы. — Выходит, Бога они не боятся?

— Может быть, я сейчас скажу кощунственную вещь. Я думаю, что многие из них — люди мало верующие. Они просто используют веру как инструмент для своего благоденствия, для подпитки своих властных амбиций. В свое время Антоний Суржский написал, как в его епархии появился митрополит Иларион, ныне возглавляющий Отдел внешних церковных связей (ОВЦС). Став епископом, он сказал: «Я теперь чувствую себя как власть имеющий». Понимаете, его восхитило ощущение власти!

— Верующие знают, что придет время, и надо будет предстать перед Господом и ответить за свои деяния

В.О.: Если вы читали Евангелие, там сказано, что таких будет немного, которые войдут в Царствие Божие. Увы, их меньшинство. Судить, кто войдет, я не берусь. Я отнюдь не уверен, что сам туда войду, отнюдь не обольщаюсь насчет своих качеств.

Но, тем не менее, каждый должен быть на своем месте, делать то, что он считает правильным. Это самое главное. Не оглядываться и не говорить: «А, вот Иванов тоже нехорош, тогда и я буду…». Тебя не должно касаться, каков Иванов, Петров, Сидоров. Думай о себе, о том, какой ты, не суди другого, а суди самого себя, в первую очередь. Чем мне, например, близок протестантизм, так это тем, что он базируется на личной вере, а не на вере в сообществе.

По этому поводу вспоминаются слова пастора Мартина Нимеллера, который сказал:

Когда пришли за коммунистами, я молчал, потому что я не коммунист. Когда пришли за католиками, я молчал, потому что я не католик. Когда пришли за евреями, я молчал, потому что я не еврей. Когда пришли за мной – уже некому было меня защищать.

Поэтому надо понимать, что если кого-то начинают преследовать, в конце концов, рано или поздно, дойдут и до тебя. И надежды, что пронесет – нет. Не пронесет!


Если Вам понравилась статья, не забудьте поделиться в соцсетях

Вас также может заинтересовать:

  • От первобытно-коммунистического рая к научно-коммунистическому
  • Переход через Красное море - правда или выдумка?
  • Необходимо учитывать содержание кремния в сплавах
  • Где искать DVD-подлокотник?
  • ОЗПП через суд оспорит законность платы за обслуживание водосчетчиков


  • Top