Драма перевоплощения. Из книги Габриэля Гарсиа Маркеса «Опасные приключение Мигеля Литтина в Чили»


Драма перевоплощения. Из книги Габриэля Гарсиа Маркеса «Опасные приключение Мигеля Литтина в Чили». Рисунок предоставлен издательством АСТДрама перевоплощения. Из книги Габриэля Гарсиа Маркеса «Опасные приключение Мигеля Литтина в Чили». Рисунок предоставлен издательством АСТДрама перевоплощения. Из книги Габриэля Гарсиа Маркеса «Опасные приключение Мигеля Литтина в Чили»

«В Европе и США эта книга произвела эффект разорвавшейся бомбы, — а в Чили ее первый тираж был уничтожен по личному приказу Аугусто Пиночета.

…В 1985 году высланный из Чили режиссер Мигель Литтин нелегально вернулся, чтобы снять фильм о том, во что превратили страну двенадцать лет военной диктатуры. Невзирая на смертельную опасность, пользуясь скрытой камерой, он создал уникальный фильм «Всеобщая декларация Чили», удостоенный приза на Венецианском кинофестивале. Документальный роман Маркеса — не просто захватывающая история приключений Литтина на многострадальной родине. Это великолепная стилизация в духе авантюрной испанской прозы XVI — XVII веков».
Издательство АСТ

Драма перевоплощения

Гораздо тяжелее мне далось превращение в другого человека. Внутренние перемены — это результат постоянной борьбы, в которой мы, не желая терять себя, сопротивляемся своей же тяге к новизне. Поэтому сложнее всего, как ни стран­но, оказалось не освоить новое, а преодолеть мое подсознательное нежелание перемен, как внеш­них, так и внутренних. Мне пришлось отказаться от собственного «я» и перевоплотиться в кого-то совсем другого, не вызывающего подозрений у полиции, выдворившей меня из страны, и неуз­наваемого для моих собственных друзей. Около трех недель со мной возились под руководством специалиста по особо секретным операциям, приехавшего непосредственно из Чили, двое пси­хологов и гример. Без устали сражаясь с моим инстинктивным стремлением цепляться за пре­жний облик и привычки, они совершили насто­ящее чудо.

Прежде всего борода. Недостаточно было просто сбрить ее, требовалось избавиться от всех своих с ней ассоциаций. Я начал отпускать ее еще в молодости, когда собирался снимать свой пер­вый фильм, потом несколько раз сбривал, но ни разу не начинал съемок без нее. В ней словно воплотилась моя режиссерская ипостась. Мои дяди тоже носили бороду, это был еще один повод ею дорожить. Когда несколько лет назад в Мек­сике я ее все-таки сбрил, ни мои друзья, ни род­ные, ни я сам никак не могли привыкнуть к но­вому облику. Все шарахались от меня как от не­знакомца, однако я упорно отказывался отпускать бороду снова, считая, что она меня старит. Сом­нения разрешила Каталина, моя младшая дочь:

— Да, без бороды ты как будто помолодел. Зато с ней красивее.

Вот почему расстаться с бородой перед от­правлением в Чили значило не просто порабо­тать помазком и бритвой. Предстоял более глу­бинный процесс прощания с частью себя. Бороду постепенно подстригали, наблюдая за происхо­дящими переменами, оценивая, как разная длина отражается на моей внешности и характере, пока наконец не сбрили под ноль. Лишь несколько дней спустя я отважился посмотреться в зеркало.

Затем прическа. Волосы у меня черные: ска­зываются гены матери-гречанки и отца-палес­тинца, наградившего меня заодно склонностью к раннему облысению. Первым делом мою ше­велюру перекрасили в светло-каштановый. По­том, поэкспериментировав с прическами, реши­ли не идти против природы. Вместо того чтобы, согласно первоначальному замыслу, скрывать залысины, их, наоборот, подчеркнули, не только зализав волосы назад, но и довершив с помощью машинки для стрижки начатое безжалостным возрастом.

Как ни парадоксально, почти неуловимы­ми штрихами можно, оказывается, преобразить форму лица до неузнаваемости. После того как мне депилировали кончики бровей, моя круглая, как полная луна, физиономия (тогда я и сам был поплотнее) будто вытянулась. Этот легкий вос­точный налет куда больше вязался, как ни стран­но, с моими корнями. Последним шагом стали очки с градуированными стеклами, из-за кото­рых пришлось несколько дней помучиться силь­ной головной болью. Однако благодаря им по­менялись визуально не только сами глаза, но и взгляд.

Дальше дело пошло проще, хотя здесь от ме­ня потребовались внушительные психологиче­ские усилия. Чтобы изменить лицо и прическу, достаточно довериться гримеру, тогда как общий облик предполагает особую работу над собой и повышенную сосредоточенность. Мне предсто­яло сменить классовую принадлежность. Вместо неизменных джинсов и курток пришлось пере­ходить на коверкотовые костюмы известных ев­ропейских марок, сшитые на заказ сорочки, зам­шевые туфли и итальянские галстуки с ручной росписью. Мой деревенский чилийский говор, быстрый и захлебывающийся, должна была сме­нить размеренная и плавная речь зажиточного уругвайца, поскольку именно эту националь­ность мы выбрали для прикрытия. Меня учили смеяться сдержаннее, ходить неспешно и помо­гать себе жестикуляцией в беседе. В итоге я дол­жен был из бедного кинорежиссера-нонконфор­миста превратиться в того, кем меньше всего на свете хотел бы стать, — холеного буржуа. Или, как говорят чилийцы, в толстосума.

Превращаясь в свою полную противополож­ность, я одновременно учился уживаться с Еле­ной в особняке Шестнадцатого округа Парижа, впервые усваивая порядки, установленные кем-то другим, до меня, и выдерживая скудную спар­танскую диету, чтобы сбросить десять кило из своих тогдашних восьмидесяти семи. Я жил в чужом доме, ничуть не похожем на мой, запечат­левая его в своей памяти. Нужно было обрасти псевдовоспоминаниями, чтобы избежать воз­можных нестыковок в разговорах. Опыт полу­чился уникальным, однако довольно скоро я осознал: несмотря на внешнюю привлекатель­ность Елены и ответственность как в делах, так и в быту, ужиться с ней я бы не смог никогда. Ее выбрали за политическую надежность и профес­сионализм, а мне оставалось лишь катить по уз­ким рельсам, не оставлявшим простора для ма­невров. Моя творческая натура отчаянно сопро­тивлялась. Позже, когда все уже наладилось, я понял, что был несправедлив к Елене, — возмож­но, оттого что подсознательно ассоциировал ее с противным мне «альтер эго», в которого очень не хотел перевоплощаться, даже сознавая жиз­ненную необходимость этого перевоплощения. Сегодня, вспоминая тот уникальный опыт, я ду­маю, что наш брак был бы идеальным — при условии, что мы смогли бы ужиться под одной крышей.

Елене менять личность и документы не тре­бовалось. Она чилийка, но уже больше пятна­дцати лет не жила в Чили постоянно, при этом ее никто не высылал и в розыске ни в одной стране мира она не числилась, так что прикрытие у нее было идеальное. Она неоднократно выполняла важные политические задания в других странах, и мысль поучаствовать в подпольных киносъем­ках на своей собственной родине показалась ей заманчивой. Зато у меня трудностей с самоиден­тификацией было хоть отбавляй, поскольку иде­ально подходящая по техническим соображени­ям национальность требовала сменить характер на прямо противоположный и обзавестись вы­думанным прошлым в незнакомой стране. Тем не менее к назначенному сроку я научился от­кликаться на свое вымышленное имя и отвечать на самые заковыристые вопросы о Монтеви­део — о том, какими автобусами добираться до моего дома, и даже о том, как поживают мои бывшие одноклассники, двадцать пять лет назад выпустившиеся из лицея номер одиннадцать на Итальянском проспекте в двух кварталах от ап­теки и в одном квартале от нового супермаркета.

Чего мне не рекомендовалось делать катего­рически — это смеяться, поскольку мой вырази­тельный смех мог свести на нет все усилия по маскировке. Настолько, что ответственный за перевоплощение заявил, придав голосу поболь­ше драматизма: «Засмеешься — тебе конец». Впрочем, каменное неулыбчивое лицо у акулы мирового бизнеса скорее норма.

В самый разгар подготовки наш замысел ока­зался на грани срыва из-за того, что в Чили вновь объявили осадное положение. Военная хунта, пришибленная сокрушительным крахом эконо­мической авантюры, в которую вовлекли страну «чикагские мальчики», отвечала таким образом на единодушный протест оппозиции, впервые выступившей общим фронтом. В мае 1983 года начались уличные демонстрации с активным участием молодежи, особенно женского пола. Демонстрации шли в течение всего года и жесто­ко подавлялись. Затем силами оппозиции, как легальной, так и подпольной, и впервые при­мкнувших к ним прогрессивных кругов буржуа­зии, удалось вывести народ на всеобщую забас­товку длиной в день. Власти, уязвленные подоб­ной сплоченностью и решительным настроем, ввели в качестве контрмеры осадное положение.

Взбешенный Пиночет разразился воплем на весь мир: «Если это не прекратится, мы повторим одиннадцатое сентября!»

С одной стороны, для нашего фильма, пред­полагавшего открыть миру глаза на истинное положение дел в Чили, суровость ситуации ока­зывалась только на руку, однако, с другой сто­роны, ужесточившийся полицейский контроль, «завинчивание гаек» и комендантский час, со­кращающий полезное съемочное время, пред­ставляли нешуточную опасность. Тем не менее, тщательно все взвесив, подпольщики решили не отступать от изначального замысла. Поэтому мы развернули паруса и, поймав попутный ветер, в назначенный срок пошли на приступ.


Если Вам понравилась статья, не забудьте поделиться в соцсетях

Вас также может заинтересовать:

  • В Москве открывается выставка шедевров Караваджо
  • «Аноним»: великие творения живут сами по себе
  • Лошадь
  • Доктрина красоты королевы Bel Canto Лючии Алиберти
  • Встреча двух культур. Разнообразие обогащает


  • Top