Боль души. Часть 3

ДЕТСТВО
Политика и ужасы нашей жизни ещё не проникали в моё детское сознание и я, как всякая живая букашка, радовался жизни, познанию большого мира Природы. Через год после моего рождения у меня появился братик Евгений, но ещё через год он умер и я его не помню, а в 193О году я уже имел сестрёнку Нину.
Я не помню коллективизацию и раскулачивание, проводившиеся в это время советской властью. Не помню, как арестовали и увезли деда, Богоявленского Ивана Ивановича, как конфисковали его хозяйство. Мать рассказывала, как радовались этому бедняки. Они поверили сказкам о возможности разбогатеть при новой колхозной жизни и активно помогали сельской власти проводить раскулачивание зажиточных крестьян. Они толпами бегали от одного раскулачиваемого двора к другому, отнимали мебель, одежду, обувь и прочие домашние вещи, вёдрами таскали солёные огурцы и квашеную капусту, кричали другим: «Бежiте до Чечiка, у його дуже смачна капуста».

Первые проблески памяти относятся к 3-4-х-летнему возрасту. Дедушка всё же запомнился мне после его возвращения с охоты. Это был сухощавый старик высокого роста с седой щетиной бороды, в длинном брезентовом плаще с откинутым капюшоном, в сапогах и с ружьём за плечами. К поясу — патронташу был привязан за задние ноги убитый заяц. Рядом с дедом лежала большая охотничья собака коричневого цвета с большими висячими ушами. Мне хотелось подойти к деду и потрогать руками зайчика, но я боялся собаки. Больше ничего об этом деде не помню.

Жили мы в Белянке рядом с церковью и кладбищем в доме, отнятом у какого-то церковного служителя. В этом же доме был один класс школы, в котором учила детей моя мама. Она оставляла меня и сестрёнку дома одних, проведывала нас между уроками. Сестрёнка почти всё время спала, мне было очень скучно. В то время дети игрушек не имели. От скуки я не знал чем заняться. Просунул голову между стальными прутьями спинки кровати, а назад не мог её вынуть: мешали уши. Колени не доставали до пола, и стоять в согнутом положении было неудобно. Хотел заплакать, но понял, что мать не услышит. Очень длинным показался мне этот урок, пока пришла мамочка и освободила меня из этого капкана.

Потом у нас жила нянечка, моя двоюродная сестра Тоня Сидоренко. В 5 лет я уже умел читать и писать, печатными буквами писал и носил свои «любовные» письма в соседний дом к поповой дочке.

Церковь в это время ещё работала, и я однажды во время службы прошмыгнул в открытую дверь, по крутой лестнице забрался на колокольню и начал дергать за верёвки колоколов и очень злился на себя, что не мог ударить в самый большой колокол. К его тяжелому «языку» был подвешен в полуметре от пола один конец бревна, другой конец шарнирно прикреплён к стене у пола. Наконец, раскачав это бревно, громко ухнул большой колокол.

Я был в восторге, но слушать колокольный звон издали и находиться рядом со звенящими колоколами, это не одно и то же. Здесь их звон с болью давит на барабанные перепонки ушей: можно оглохнуть.

Вдруг я услышал, как по лестнице поднимается и громко ругается сторож. От страха перед наказанием я решил спуститься с колокольни по верёвке, привязанной к языку сторожевого колокола, спущенной вниз, к сторожке. Сторож успел снять меня с перил ограждения звонницы и за ухо отвёл к матери.

На выгоне-пустыре против церкви стояли две ветряные мельницы. Они были бесхозные, отнятые у раскулаченных хозяев. Ветряные крылья мельниц медленно вращались на холостом ходу. Группа детей, в том числе и я, цеплялись за крылья и прокатившись, спрыгивали на землю. затеяли соревнование: кто выше всех поднимется на крыле, тот будет царём. Мне очень захотелось быть царём. Уцепившись за крыло, я поплыл на крыле и долго не смотрел на землю. А когда глянул, понял, что поднялся слишком высоко. От страха руки задрожали, я шмякнулся на землю и потерял сознание. Очнулся дома в постели и увидел рядом мамочкино лицо в слезах.

В школьном классе вечером иногда кинопередвижка показывала ещё немые кинофильмы. В обязанности киномеханика входило громко читать титры и пояснять действия героев фильма. Киноаппараты были ещё без электромоторчиков и механик всё время крутил рукоятку киноаппарата. Электролампа проектора питалась от динамо-машины, которую вручную крутили безбилетные мальчишки.

Дома я играл в кино. На стене приклеивал картинки из журналов и газет, к табурету прикреплял мясорубку, на неё навешивал карманный электрический фонарик, освещал им картинки, приказывал гасить керосиновую лампу, крутил мясорубку и объяснял, что изображено на картинках. На вопрос, кем я буду, когда вырасту, гордо отвечал: кинщиком.

Хорошо помню голод 1932-33 г.г. Мы-то не голодали. К нам пришел с коровой второй мой дед, Сазоненко Иван Александрович. У нас был свой картофель. Но хлеба не было и у нас. Я ещё до сих пор помню вкус жомников и макушников. Это лепёшки из жома (вываренной на заводе сахарной свёклы) или макухи (жмыха или шрота, отходов после выжимки масла из семян подсолнечника). Был большой праздник, когда мать ездила в село Большетроицкое, наш районный центр, на учительскую конференцию, там учителям дали по одному килограмму конской колбасы. Она была очень вкусной.

У крестьян во время коллективизации отобрали не только лошадей, но и коров, мелкий скот и даже домашнюю птицу. Всё это стало общественной, а вернее, государственной собственностью. После это назвали перегибом местных властей и вернули колхозникам коров, мелкий скот и птицу. В 1932 году был хороший урожай. Его вывезли до последнего зёрнышка в государственные закрома. Зимой начался голод, люди стали умирать, как мухи. Многие люди ходили на распухших ногах и с отёчными лицами. Были многочисленные случаи людоедства. Вкусившие человечины, сходили с ума и кончали жизнь самоубийством. Голодные люди шли в города, а их не пускали заградительные посты. Горожанам врали, что в сёлах люди умирают от заразных болезней: холеры и тифа.

Я видел, как один прохожий старик сел на землю отдохнуть, потом лёг… и больше не встал. На другой день я подошел к нему. Через его открытые и ничего не видящие глаза на меня смотрела вселившаяся в него смерть. Он лежал три дня и никто к нему не подходил. Потом были созданы похоронные команды, которые подбирали и хоронили умерших без выяснения личности. У людей уже не было силы копать индивидуальные могилы: хоронили в братских могилах и без гробов: не было досок.

Однажды уже начали закапывать могилу, подошла старушка, попросила подождать, пока она привезёт умершего внука. Через небольшое время она волоком притащила в железном корыте завёрнутого в тряпки пятилетнего ребёнка. На кладбище уже было несколько могил с большими крестами. На кусках фанеры химическим карандашом были написаны фамилии покойников.

На кладбище во время похорон однажды случился даже не бунт, а ропот недовольства советской властью. Местная власть сразу же запретила пускать на кладбище священника и родственников умерших: власть боялась большого бунта. С крестов сорвали таблички со списками покойников.

Мать в школе подкармливала наиболее ослабленных и голодных детей. После уроков она оставляла 5-7 детишек якобы для дополнительных занятий и давала им по паре отварных картошек и по стакану молока. Дети это не могли удержать это в тайне. Начали просить дополнительных занятий и другие дети, но большего мать не могла сделать. Зимой корова мало давала молока, и лишнего картофеля у нас не было. Тогда в школу пришли отцы детей с претензией к матери: «Почему одних детей кормишь, а нашим детям не даёшь? Не будешь кормить наших детей, не корми и других». Такой была логика голодных мужиков.

Была попытка украсть нашу корову. Ночью воры спиливали замок на двери сарая. Дед услышал это, зарядил отцово ружьё и выстрелил в воздух через открытую форточку. Воры убежали.

Во время голода в сёлах открыли магазины Торгсина (торгового синдиката), в которых за золото можно было купить любые продукты питания. Золото — не лошадь. Его легко спрятать и сытый человек не спешит с ним расставаться. А голодный отдаст его и за бесценок. За золотой крестик, колечко или серёжки давали 8 кг. муки. Так, по дешёвке у народа конфисковали золото. Только золотые украшения были далеко не у всех крестьян. Это был не голод, а настоящий ГОЛОДОМОР. Тогда в южных сёлах России и на Украине за один год погибло больше людей, чем за 4 года гражданской войны — 7 миллионов человек. И в этот раз наша власть отклонила продовольственную помощь западных стран.

Золотую медаль за отличную учёбу в гимназии мать вынуждена была отдать государству бесплатно. О ней в школе знали из её автобиографии. Дирекция и партия давили на её сознательность.

И вот летом 1933 года меня зовут домой: «Витя, иди проститься с папой, он уезжает надолго». Я отвечаю: «Ничего, я его увижу отсюда». Меня привели домой за руку и я ничего не понимал. Папа и раньше часто уезжал по делам, но тогда никто не плакал. Почему сейчас мама плачет, да ещё в присутствии двух незнакомых дядек в длинных шинелях? Не по своей воле отец уехал на 5 лет в Архангельскую область. Там ему определили место жительства с режимом вольного поселенца на острове Конвейер на Северной Двине, что в 2О км севернее Архангельска. Это означало, что он мог заниматься, чем угодно, имел полную свободу передвижения с условием еженедельной регистрации в местной милиции. Я сомневаюсь в правильности названия этого острова, слово конвейер молодое, но другого названия я не слышал.

Кто-то донёс, что отец в компании нескольких мужиков, обсуждая колхозные беспорядки и бесхозяйственность, высказал сомнение в жизнеспособности колхозов. Это было расценено как агитация против колхозов, хотя коллективизация уже была закончена. Сюда приплюсовали и его службу в белой армии, и отца-кулака. Всё это стоило 5 лет ссылки.

Мать уволили с работы и приказали ей в течение недели покинуть пределы Большетроицкого района. Упаковка вещей, сборы, поиск подводы и нас отвезли в соседний районный центр, в г. Шебекино к двоюродной сестре отца. Мать в поисках работы, а я с сестрёнкой несколько дней сидел на сундуке. Опять сбор, погрузка, нас привезли в село Чураево. Мать в поисках квартиры, а я с сестрёнкой опять долго сидел на сундуке в коридоре квартиры директора школы.

Квартиру мать нашла у одинокой пожилой женщины близко от школы. Её мужа отправили куда-то по 58-й статье, а всё хозяйство, кроме избы, конфисковали. Она жила тем, что пекла из белой муки вкусные пирожки с пшенной кашей и яйцами, а мы глотали слюнки. Она продавала пирожки на базаре и покупала муку, яйца и пшено. Голодно мы жили в этот год.

Мать устроилась здесь учительницей русского языка и литературы в 5-7 классах. Чураево — русское село, но говорят здесь на ужасной смеси русского, украинского и местного наречия. Впрочем, и украинские сёла здесь не блещут чистотою украинского языка.

Не успели мы обжиться на этой квартире, как случился пожар. Во дворе загорелся сарай с колхозными рабочими быками. Сгорели 2О быков. Огонь перекинулся на крышу избы. Вещи успели вынести, а хозяйку арестовали за «умышленный» поджог.

Нас приютили две безмужних сестры, жившие на южной окраине села. Нам отвели запечный тёплый, но тёмный закуток размером 1,5х2 метра. Здесь мы поставили сундук и тумбочку. На ночь мать укладывала меня и сестрёнку валетом на раскладушке, а сама спала на сундуке.

Об этом сундуке следует рассказать подробнее. Этот сундук — материно приданое. Он большой, с плоской крышкой, чёрный, отполированный до зеркального блеска, с двумя музыкальными замками. При открывании крышки звучит музыка на слова песни «Ехал на ярмарку ухарь купец». При открывании крышки внутреннего встроенного маленького сундучка звучала мелодия царского гимна «Боже, царя храни!». Опасаясь, как бы нам за эту музыку не влетело, отец ещё до ссылки отсоединил тягу от крышки к шарманке. Но можно было пальцами крутить ось шарманки, и она играла. Точно такие сундуки были у всех материных сестёр.

Была у нас ещё одна семейная реликвия, которую мать особенно берегла. Это было обыкновенное холщёвое полотенце, подарок матери от бабушки. На нём красными нитками крестиками были вышиты два петуха и одна фраза: «Литце свае утерай и мине спаминай». Здесь в каждом слове были ошибки. Это полотенце у нас украшало простенок между окнами.

Здесь весной я видел в соседнем доме, как арестовывали сына кулака Гаврилу, бежавшего с этапа. Он кому-то мстил, прятался в лесах, но его выследили. Человек 1О милиционеров окружили избу, долго искали, нашли схрон и вытащили его, измазанного сажей, из дымохода печи между припечком и вьюшками. Выдала его сажа, осыпавшаяся на припечек.

Скоро одна из сестёр-хозяек куда-то насовсем уехала, оставшаяся вселилась в нашу каморку, а нам за небольшую плату предоставила право распоряжаться всем её домом, сараем, капитальным каменным погребом, как своим хозяйством. А у неё было-то всего одна коза и две курицы.

К нам опять пришел жить дедушка с коровой. Он купил поросёнка и кур. Мы снова ожили, посадили картофель, овощи, посеяли просо. Интересно, когда просо начало созревать, мама пожаловалась хозяйке, что воробьи стаями стали его клевать. Хозяйка пообещала отпугнуть их раз и навсегда. На утренней заре она разделась догола и обежала вокруг проса. Говорили, что это спасло урожай.

Подобным образом она лечила нашу заболевшую корову. Остригла шерсть с её хвоста, сожгла её, высыпала золу в бутылку со святой водой, дала это выпить корове, шаманила, произносила заклинания и молитвы. Корова поправилась. Позже мы узнали, что в селе её все называли колдуньей.

В дошкольные годы я был хилым ребёнком, переболел всевозможными детскими болезнями, но больше всех меня мучила малярия. При этой болезни через день, в одно и то же время начинался приступ озноба, от которого невозможно согреться никаким внешним теплом. Даже на горячей русской печке дрожал от холода. После двухчасового замерзания становится жарко, температура поднимается до 4О градусов и пот течёт ручьями. Потом во всём теле наступает слабость, и засыпаешь мертвецким сном. Не успеешь восстановить силы, как через день всё повторяется снова и снова.

Я часто терял сознание, бредил и впадал в галлюцинации. Меня зимой везли на санях в больницу, а я видел зеленый и цветущий луг и просил нарвать мне букетик цветов. Лечили эту болезнь хиной. Это порошок или таблетки желтого цвета и очень горького вкуса. От этого лекарства вся кожа тела и даже белки глаз становились желтыми. При повторном заболевании в больнице не было лекарства и меня не приняли. Я был совсем плох. Опять начались бред и галлюцинации. Я видел весенний цветущий сад весь в цвету. Сквозь густую бело-розовую кипень цветов струился тёплый розовый свет солнца. Я чувствовал запах цветов, пели птицы, звучала тихая приятная музыка. Наверно, подсознательно я уже заглядывал в рай.

По телеграмме отцу разрешили выехать домой на 1О дней. Он привёз акрихин и я снова начал глотать эту гадость. Очнувшись от сна, я увидел деда, отца и мать, стоящими на коленях перед иконой. Они молились Богу, освещённые слабым светом лампадки. Запомнил слова отца: «Слава Богу! Кризис миновал» . До войны в сёлах не было ни одного врача. И в городе их было мало. Попасть в городскую больницу было почти невозможно. В каждом селе были бабки или деды — знахари и костоправы. Они лечили травами, заговорами и ворожбою с молитвами. Они наставляли больных, что лекарство нужно принимать с верою в Бога и в силу лекарства. Если больной выздоравливал — слава Богу, умирал — так было угодно Богу. Поэтому смертность была высокой, особенно среди детей. Но в каждом колхозе были ветеринар и зоотехник. Для советской власти скотина была дороже людей.

В 1934 г. я пошел в школу. Я ужасно картавил, и когда подошла очередь изучения буквы «р», спасаясь от позора, не пошел в школу. Под моросящим дождём я бродил по берегу реки, пытался правильно произнести слово «трактор». Вдруг случилось чудо: я зарычал, как трактор, и с неописуемой радостью побежал в школу.

В школе теперь всех учеников кормили бесплатным государственным супом. Вместе с книгами и тетрадями в холщёвой сумке я носил деревянную миску, такую же ложку и с аппетитом хлебал постный пшенный суп с кукурузным хлебом. Он белый с желтоватым оттенком, как сдоба, и довольно вкусный, пока свежий. Но быстро черствеет. После первого класса я ещё не умел плавать. И вот летним утром я полез в воду купаться. На берегу никого не было. На воде плавало бревно. Я уселся на него верхом и решил переплыть на другой берег. На середине реки бревно крутнулось и я слетел с него, и оказался метрах в двух от бревна. Сильно испугался и начал из всех сил колотить по воде руками и ногами, кое-как дотянулся до бревна. Вернулся к своему берегу. Здесь повторил попытку держаться на воде и… поплыл. Сколько было радости! А мог бы и утонуть: спасать было некому. Все родители строго предупреждали своих детей: в воду реки нельзя писать, заболит и отсохнет писюлька. Тем более в воду нельзя какать, будет кровавый понос, и ты умрёшь. Нельзя плевать речку, иначе утонешь, нельзя бросать в воду огрызки яблок и прочий мусор. Так родители прививали детям необходимость охраны чистоты реки, из неё ведь пили воду.

Как ни странно, отцу понравился Север. Он часто писал нам письма, приглашал нас переселиться туда на постоянное жительство.

В 1935 г. мы с коровой и всем домашним скарбом погрузились в товарный двухосный вагон и поехали в Архангельск. На многих станциях наш вагон отцепляли, загоняли в тупик и мы стояли по 2-3 дня. Дед носил воду, поблизости косил траву для коровы, на костре варил суп. Он ходил к начальникам станций, договаривался или подмазывал взяткой, нас прицепляли к поезду. Не подмажешь — не поедешь,- говорил дед. Так мы ехали целый месяц. Выгрузились в Исакогорке, жили в Соломбале.. А город Архангельск находился на другом правом берегу Северной Двины. Здесь я учился во втором классе, но странное дело, я совсем не помню это время. Помню крутой высокий берег большой реки. По воде плыли бесчисленные брёвна, закрывая собою почти всю воду. Это был так называемый молевый сплав леса. Помню сбор морошки и голубики в лесу, но абсолютно не помню школу и свою учёбу в ней. А похвальная грамота за учёбу в Архангельской школе у меня была. Жили мы на квартире у какой-то Аси в двухэтажном деревянном доме на втором этаже, а на первом этаже был сарай со скотиной.

Архангельск мне запомнился деревянными домами и дощатыми тротуарами. Досками были вымощены и проезжие части улиц. На одной улице видел как рабочие строили мостовую, вертикально устанавливали чурки брёвен, а щели между ними засыпали песком. В город переправлялись на маленьком пароходике. Больше всего запомнилось посещение зоопарка, где впервые увидел живыми многих зверей мира. Каждое воскресенье к нам приезжал отец. Ходили гулять по центральной набережной улице, единственной с каменными двух и трёхэтажными домами.

А матери Север не понравился. Следующим летом, продав корову, уже пассажирским поездом мы вернулись в Чураево. Теперь нам сразу предоставили в центре села большой дом кулака и скоро мы тоже стали жить, как кулаки. Дед снова купил корову, овец, поросёнка и кур. Следующей весной на 15 сотках земли посадили картофель и овощи. Колхозники завидовали нам. Учителя были освобождены от сельхозналога и всю продукцию от своего подсобного хозяйства мы съедали сами. Мы жили с мясом, салом, маслом и яйцами. Дед привёз с Севера сетевую пряжу (нитки) и одна бабка связала нам 4 вентеря. Это специальная рыболовная снасть в виде бочки на обручах с конусным входом и двумя крыльями, направляющими рыбу в бочку. В эти вентери в полую воду охотно залазили щуки, а летом — лини. Наш стол обогатился и рыбными блюдами.

В 1936 г. от поездки на Север у меня появился братик Алёша. На летних каникулах мы снова поехали на Север в гости к отцу. На острове, где жил отец, находился большой лесопильный комбинат. Здесь работали заключённые и ссыльные. Они пилили лес на доски и брусья. Вся эта продукция грузилась на иностранные корабли. Грузили и круглый, необработанный лес. На этом же острове была большая колония детей-беспризорников. Это были дети расстрелянных или заключённых врагов народа и кулаков. Они обучались и работали в мебельном цеху комбината. Отец работал врачом в этой колонии.

На военных курсах отец получил в основном хирургическое образование. Всю остальную медицину он изучал самостоятельно. У него была медицинская библиотечка по терапии и прочим разделам медицины. Мы посылками переслали ему все эти книги ещё до первой поездки на Север.

Чтобы работать хирургом, нужно сначала быть хорошим терапевтом и отлично знать анатомию человека, — говорил отец. До операции больного должен пытаться вылечить терапевт. Хирургическая операция проводится только в крайнем случае. Здесь, на острове, отцу поручили с нуля создать больницу при детской колонии. Больница получилась на 25 коек. Весь штат больницы — один врач (отец) и 4 медсестры и кастельянша, но почему-то не было санитарки. Отец круглосуточно был в больнице, спал в своём кабинете на топчане, питался в столовой с детьми. Всю работу делали медсёстры. Они по очереди круглосуточно дежурили, выполняли назначения врача, были и лаборантками, и санитарками, и сиделками при тяжелобольных, и ассистировали отцу при хирургических операциях.

К нашему приезду отцу дали комнату в 2-хэтажном бараке-общежитии инженерно-технических работников комбината, а дети-столяры сделали необходимую мебель. Отец часто брал меня с собой в свою больницу. Он вёл приём больных, назначал лечение, контролировал работу медсестёр. Первым делом он проверял чистоту палаты и хирургического кабинета. Своим носовым платком вытирал двери, подоконники и полки и, если платок оказывался грязным, заставлял дежурную сестру повторить влажную уборку. В хирургическом кабинете он лечил в основном производственные травмы от несчастных случаев, часто делал ампутации. Делал и простейшие операции по поводу аппендицита и грыжи. Лечил он не только детей, но и взрослых с разными болезнями. Самой частой болезнью здесь была цинга, приводившая к выпадению зубов.

Отец сам часто ездил в Архангельск, закупал все лекарства, которые можно было купить в аптеках, и жаловался на отсутствие многого нужного для больницы. Он сам растирал в ступке какие-то химикаты, смешивал их с другими, на аптечных весах взвешивал дозы порошков, делал мази, настойки и отвары лекарственных трав.

Основными лекарствами у него были отвар хвои и рыбий жир, единственный не дефицитный здесь продукт. Его продавали в магазинах и на нём жарили картошку. Отвар хвои и рыбий жир отец назначал всем больным, считая, что витамины укрепляют организм и помогают вылечить любую болезнь. Прошел и я у него курс лечения рыбьим жиром. Пить рыбий жир противно, он вызывает тошноту. Но если его быстро закусить отварной холодной картошкой, тошнота исчезает. Я уже знал, что эфир и хлороформ служат для наркоза на время операции, а морфий и новокаин — обезболивающие лекарства. В микроскоп отец показал мне каплю водопроводной воды. Там был невидимый простым глазом живой мир бактерий и микробов. С тех пор я боюсь пить сырую воду. Здесь я познакомился с набором хирургических инструментов. Знаю, как выглядят хирургическая пила, скальпель, клещи для удаления зубов, пинцеты, зажимы, жгуты, шины и как гипсуют бинты. А бор для сверления зубов вращался от ножного привода. Вместо современного фонендоскопа, отец пользовался стетоскопом — деревянной трубочкой с раструбами для прослушивания работы сердца и лёгких. Не было у него прибора для измерения давления крови, мечтал о приобретении рентгеновского аппарата.

Водил меня отец и в столовую. Там он снимал пробы с приготовленной еды. Видел я там бунт беспризорников, недовольных приевшейся и надоевшей им трески. Этой рыбой их кормили ежедневно утром, в обед и вечером. Они бросали в повара и заведующего столовой куски варёной рыбы. Отец усмирил этот бунт оригинальным способом. Он на виду у всех стал аппетитно и с улыбкой есть и ему надоевшую треску. А ребятам он сказал: «Я тоже с удовольствием съел бы мясо с овощами, но где их взять? А если не будет рыбы, будет голод, и тогда вы пожалеете, что сегодня бросали куски рыбы». Эти дети знали, что такое голод. Они успокоились и мирно закончили обед. Все беспризорники и знакомые взрослые почтительно относились к отцу и называли его «товарищ доктор» .

На этом острове царь Пётр-I построил большую крепость. Со стен этой крепости на северном горизонте видны устье Двины и узкая полоска Белого моря. Мы ходили в клуб смотреть первые звуковые кинофильмы. После кино поднимались на стены крепости, любовались белыми ночами. Солнце на севере опускалось в море и через небольшое время снова выходило из воды чуть правее.

Днём я встречал и провожал морские приливы и отливы. В зависимости от положения Луны на небе вода прибывала или уходила. Она быстро затопляла песчаные отмели. Вода в реке в это время текла в обратном направлении, становилась холодной и солёной. Уровень воды поднимался более чем на метр.

Во время нашего пребывания на острове один заключённый пытался бежать на иностранном корабле. При погрузке досок между ними оставили нишу для беглеца и закрыли его досками. В конце погрузки при поверке был обнаружен побег. Корабль задержали, разгрузили и нашли беглеца. За задержку корабля капитану заплатили штраф, а пытавшегося бежать, публично расстреляли.

Беспризорники на воле, чтобы прожить, вынуждены попрошайничать и воровать. Несмотря на это, они тоже часто пытались бежать с острова на пассажирском пароходике, который утром и вечером курсировал между Архангельском и островом. Нелегально уехать невозможно. Билеты продавали только по предъявлении документов. Проверяет документы и проводник вагона при посадке. А во время движения поезда до Москвы милиция успевает трижды проверить всех пассажиров. Тщательно проверялись и все товарные поезда. Беглецов чаще снимали с товарных поездов. А пешком при гигантских размерах России далеко не убежишь.

В Чураево зимой 1937 года мы похоронили моего братика Лёньку. Ему уже было больше года, он бегал, учился говорить первые слова, был весёлым мальчуганом. Из погреба принесли крупные мочёные яблоки. Он с аппетитом ел холодное яблоко, воспалилось горло, поднялась высокая температура, он горел. Его возили в Шебекино к врачу, но в то время не было антибиотиков и мы не могли его спасти. Вскоре после его смерти в апреле мать родила мне вторую сестрёнку, прекрасную Елену. В этом году летом мы ещё раз побывали в гостях у отца и, как следствие этого, в 1938 г. у нас появилась на свет ешё одна девочка, Оля.

Дед ухаживал за скотиной, выполнял все другие работы по дому, и кроме того, был нянькой. Мать вынуждена была нанять домработницу-няню. Из Зимовеньки к нам пришла молодая и красивая девушка Клава Фроленко, решившая лучше работать няней за питание, одежду и небольшую плату, чем совсем бесплатно в колхозе. Мать оставляла работу за три дня до родов и уже через неделю после родов выходила на работу и работала в две смены. В первые дни она сдаивала своё молоко для кормления ребёнка. Потом ей приносили ребёнка в школу, а через небольшое время его переключали на питание коровьим молоком.

Чураево — большое село. Оно протянулось по обоим берегам реки на 4 километра. Мы жили в хорошем бесплатном доме, но далеко от школы. Рано утром и поздно вечером весной и осенью в темноте по непролазной грязи было очень трудно ходить в школу больше двух километров на юг села. Мама отказалась от этого дома и взяла в аренду дом вблизи от школы на противоположном берегу реки.

Кроме двухсменной работы в школе маму обязывали по воскресным дням обучать грамоте колхозников на курсах ликбеза (ликвидация безграмотности), проводить подписку на заем и разные культурные мероприятия. Она пользовалась уважением сельчан. Она лучше других учителей проводила подписку на заем. Она убеждала колхозников, что при отказе от подписки они потеряют гораздо больше. Председатель колхоза будет посылать их на более тяжелые и менее оплачиваемые работы, не даст лошадь, чтобы привезти домой сено или дрова из леса, не отпустит на базар, чтобы продать молоко и т.д.

Хороший народ был в этом селе. Вот я иду в магазин. Встречается незнакомая старушка. Она первая здоровается со мной и спрашивает: «Чей ты будешь, малец?». Отвечаю: «Учительки Марии Ивановны». Она: «Знаю её, хорошая у тебя мама. Храни вас Бог, и маму твою, и тебя!», и осеняет меня крестным знаменем.


Если Вам понравилась статья, не забудьте поделиться в соцсетях

Вас также может заинтересовать:



Top