Халаджан Н.Н. Литературный автопортрет. Часть 2


Халаджан Николай Николаевич. Фото предоставлено Надеждой АбрамовойХаладжан Николай Николаевич. Фото предоставлено Надеждой АбрамовойМОИ ПАПА И МАМА

От природы весёлым восточным мальчуганом, Тигран, как и его мать и отец когда-то, не отчаялся. И на другой же день, благословлённый своей мамой Люсик, которая, обливаясь слезами, отправлялась к своему старшему сыну в Америку, в Детройт, по приглашению лишь её одной Г.Фордом*, направился…… на тот же рынок. На большой Севастопольский “Рыбный” базар, который культурным центром размещался на главной гражданской пристани города.

Пришел и запел во всё своё голосистое горло. Прерываясь лишь на вопросы к хозяевам, не найдётся ли какой работы? (В ту пору все ремесленные мастерские размещались на базаре!) И так шёл он всё далее. Пока не нашёл-таки — подмастерьем в сапожной ремонтной лавке. Но с хозяйским условием, чтобы также пел при этом: мол, необычно красиво, народ собирается, а те и заказы несут. Весь базар затихал, когда пел юный Тигран! Потом он, Тигран Ованесович, что по-русски Николай Иванович, хоть и неучем школьным, стал хорошим мастером, даже “главным сапожником Севастополя” — директором государственной флотской сапожной фабрики! Но тоску по настоящей школе пронёс через всю жизнь. Несмотря, что стал-таки для своего времени чрезвычайно высокообразованным. (Вот об этом удивительном его феномене, кстати, вдохновенно разделённым с его подругой, моей мамочкой, у нас будет с Вами специальный разговор).
Подстать вокальному таланту юного Тиграна был его художественный вкус. Не шлягеры он распевал, которых во все времена множество. Я, сын Тиграна, во всю свою жизнь с его уст пою: “О, дайте, дайте мне свободу……”, “Мой совет до обрученья……”, “Куда, куда вы удалились…”. Приглашали его петь с оркестром. Однажды дирижёр по-плакался, что нету у него флейтиста, и предложил Тиграну флейту. Через неделю и на всю жизнь стал он профессиональным музыкантом. Флейта эта сейчас потомственно у внука его, пианиста Миши.

И ещё он был спортсменом. В приморском городе самый популярный, конечно, это морской же — это прыжки в воду с высоты. Тигран считался самым первым, что оказалось для него весьма судьбоносным.

Старшая дочь Вайводов рано вышла замуж и уехала из Севастополя. А малая была ещё очень мала. Вот средняя, Анна, совсем не ведавшая развлечений юности, пошла на работу, чтобы содержать оставшуюся семью. Пошла санитаркой в ночные смены, а с утра — в медучилище. В городе Севастополе было замечательное девичье поветрие: если девушка, то обязательно медицинская сестра милосердия. И чтобы обязательно совершила подвиг! Не ведая, что своей жизнью подвиг она уже творит, Анна ждала чего-то “настоящего” и весьма заветно училась, словно действительно верила в свой подвиг грядущий. И подвиг обрушился на неё — внезапный, огромный, профессиональный!

Невозможно без содрогания это писать мне, житейскому продукту этого её сказочного подвига.

Медицинский подвиг — это всегда суть трагического, да ещё обязательно в контрасте жизнерадостного, беззаботного. Всё так и произошло. Только степень жизнерадости здесь была празднично яркой, а степень трагического — смертной.

Аж в ноябре севастопольцы прощаются с летом и выезжают для этого куда-нибудь за город. Тогда это произошло на берегу скалистой Балаклавы. Здесь было про-сто море счастливых хохочущих молодых людей! Впервые за несколько лет здесь была и Аннушка Вайвод. Счастливая на днях полученным Дипломом Медицинской Сестры! Но весёлыми и счастливыми здесь были все, словно они все получили Дипломы!

_______________________________

* Смотрите об этом событии подробнее: Халаджан Н.Н. Спешите делать добро. — М.: Академ. изд-во МЭГУ, 2001, стр. 133-190.

_______________________________

Хохотали, кричали и пищали, узнавали друг друга и оповещали об этом все огромные балаклавские скалы. Так же вдруг прокричали известное всей молодости имя Кольки Халаджана, и после очередных аплодисментов уже всем хором скандировали: “Прыгать! Прыгай!” “С самой высокой…”

Переглянулся Колька сотоварищи, улыбнулся и стал раздеваться. А те, счастливые во весь рот, помогли ему взобраться на недостижимо высокую обрывистую скалу. И вот наступил самый великолепный момент, только что музыки не было: человек-птица с распростертыми руками-крыльями взмыл и, казалось, завис в воздухе в ожидании достойной тому тишины. А высота действительно была восхитительная, поднебесная! И когда тишина, затаив дыхание, во всё человеческое пространство наступила, изящно и торжественно артист Колька вошёл в морскую пену. Это был ещё один его севастопольский рекорд. И тогда всеогромным обвалом взорвались жаркие тысячеру-кие аплодисменты. Только Николай, как всегда, не услышал их под водой. А ведь это был ноябрь, вода буквально ледяная. Не знавший зимних купаний, Николай сначала захлебнулся, а с усилием взобравшись на берег и сделавши несколько шагов, теряя сознание, упал.

Онемела и публика, праздник оборачивался трагедией. Но люди не верили в неё: они могли допустить только водный удар о поверхность или о камни под водой. Но свидетельства тому, крови, не было. Тормошили его, но он был вял и нем, закатив глаза, словно к той вышине, лишь едва-едва дышал. Закричали: “Доктора, доктора!..” Сквозь плотную толпу пробивалась никому не известная девушка и просила пропустить. На вопрос стоящих у тела пловца: “Ты доктор?”, девушка, не отводя взгляда от пострадавшего, указала на маленький значок на её груди, тогда очень популярный у медиков “Красные Крест и Полумесяц”.

Ей молча поверили, сострадательно взглядом участвуя во всём, что она делала. Это была Аннушка Вайвод. Уже много повидавшая страданий, смыслила в постановке раневого диагноза, но здесь, кроме великого всепотрясшего шока, установить ничего не могла. Поняла лишь, что это очень серьёзно, что нужен специалист! И как можно скорей!

Эхом прокатилось: “Извозчика, в город, в больницу!” Подхватив на руки беспомощного Николая, друзья бегом понесли его к уже ожидавшей двухконке, уложили на сиденье, голову взяла на руки Анна. Сами двое они прицепились сзади.

Дальше был галопированный скачь! Сначала двенадцать километров до Севастополя, потом городская академическая больница, где она работает. На одном дыхании, уложив Николая на носилки, и бегом по лестницам, по этажам, по кабинетам…… И внезапная, ошеломляющая остановка. Дежурный консилиум именитых врачей, склонившись над раздетым Николаем, ставит безапелляционный диагноз: “Обхватывающий абсцесс лёгких, возникает и протекает молниеносно”. То есть, в результате острой простуды произошёл полный и стремительный распад, парализация и “расплавление” лёгких. Фаза, которая лечению не подлежит, и жить ему осталось не более часа-двух. “Увозите домой! Увы, медицина совсем не всесильна”.

“Куда домой, зачем?” — молодые сразу ничего не могли понять! И также мысленно, сами дали себе неумолимый ответ: “Умирать!?” Понурясь, словно виноватые, быстро разошлись врачи, засуетились сёстры, одевая к отправке Николая. Но куда домой? Ребята сказали, что живут с ним в фабричном общежитии. “Так что, Уже Действительно Всё?” — вопрошала сама себя Анна. И принимает совершенно неожиданное решение: “Везём его домой — ко мне!”

Молча с недоумением встретили Анну домашние женщины. Она решительно провела ребят в свою комнату, попросила помочь раздеть и разуть Николая, уложить на кровать. Те с готовностью вызвались остаться до утра, дежурить на кухне, помогать, если что, готовясь к самому худшему. Мать с сестрой, опомнившись, принялись ей ассистировать.

Уже имеющая опыт чёткой распорядительности сёстринского врачевания, не теряя ни секунды, с помощью матери Анна организует в общем-то известное народное лечение, только в необычно большой его форме. Общее возбуждающее — водка во внутрь, и местное кровеприливное и, значит, направленно восстанавливающее — горчичники. Она так и поступила: влила ему в рот стакан водки, а горчичники сделала размером в оборот всего его тела. Такой площадью из трёх слоёв газет, на которые наложила буквально в два пальца слоем густо замешанной столовой горчицы. Уложила Николая на эту огненную кашу спиной и тщательно, промяв по бокам, плотно захлестнула на груди. Это и было самым главным, на что она рассчитывала. Для верности согрева ещё обложила горячими грелками и сверху одеялами. Теперь оставалось ждать. Ждать Чуда!

Пригасив керосиновую лампу, Анна привычно устроилась к неспанию на маленькой кушетке, к чуткой ночной медицинской опеке страждущего. Только теперь она стала понимать насколько ответственна эта ночь, этот её поступок, в любом случае конфликтный с врачами больницы. Выживет Николай — они ей не простят, вроде, посягательство на их авторитет, а если… — они ведь всё равно о её попытке узнают. То всё равно плохо, какой же она дипломированный специалист, не понимающий элементарных физиологических законов!

Потом повернулась в другую сторону, чтобы о другом думать, “о хорошем”: “Какой же всё-таки молодец этот Николай!” Она припоминает, что слышала, как хорошо он поёт и вот как красиво прыгает. “Неужели не выживет? Какие у него шансы: молодой, сильный, тренированный, красивый, ой, это не о том. А всё-таки — какой же он красивый, статный, я не представляла, что встречу такого, и вот теперь я буду виновата, если он умрёт, я не выдержу, я вместе с ним умру”, — и горько заплакала. “А если он выживет и окажется, что не холостой, что у него есть девушка или вообще женат? — всплакнула ещё горше, теперь опять над собой. “Ведь достаются же другим такие красавцы!…”

Вздрогнула: Николай подал признаки жизни! Задвигал ртом, первый раз попытался сделать глубокий вдох, кашлянуть. Анна профессионально сообразила — появилась мокрота, значит появилась жизнь! Теперь бы хватило у него сил, это главное сейчас: процесс выздоровления пошёл!

Она быстро сбегала на кухню за посудой. Не взяла заранее, побоялась сглазить. А вот теперь!….. Давай, миленький! И чудо свершилось: мокрота пошла! Кровавая, с гнойной слизью, но всё её больше, и чаще, и глубже его дыхание! Анна дрожала, плакала, механически подставляла мелкую эмалированную посуду, наконец, её стало нехватать, принялась сливать в ведро. К утру в нём было более половины — вся смерть.

Убралась, потушила лампу, пошла открывать ставни, солнечный луч осветил лицо Николая. Глянула на него Анна и опять обомлела: он светло ей улыбался! Но ни новая ли это какая мука? Кинулась к нему и опрокинула лампу. Грохот был такой, что все домашние переполошились. “Что, где, умер? — кричали вбегающие мальчишки и попадали перед ним на колени, тараща недоумённые глаза. — Так он жив!!! Ещё и смеётся!” Теперь они вытаращились на Анну: “А почему он не умер, ты его спасла?” Самая счастливая за дочь стояла мама Анны. Но и Анна что-то новое начала понимать, опустила глаза перед Николаем. И чтобы спрятать это, живо скомандовала мальчишкам: “Чего ползаете, живо помогайте вымыть и приодеть больного!” А Николай будто не замечал возни и восхищенно смеялся: “Какая хорошая девушка!” И вспомнил свою мамочку, её заповедь: “Если встретишь Хорошую Девушку — сразу не женись, только через год!” И тяжко вздохнул. А Анна это расценила по-своему и дала ему таблетку депрессанта.

Когда в середине дня они пришли в больницу, весть о невозможном исцелении известного больного молнией облетела не только весь медперсонал, но и всех больных. Со всем пристрастием переполошенные вчерашние судьи, вынесшие смертный приговор, сегодня констатировали полную жизнеспособность приговорённого. Их обмолвки об этом тут же передавались во всеуслышание, больница затаила дыхание.

“Да, он страшно худ, невероятная бледность, едва передвигается, но он — здоров! А кто его лечил, какое он на то имеет право, почему больнице этого не было известно?” Воцарилась напряжённая пауза. Неужто теперь ещё будет профессиональный суд? Но у Анны в больнице было много хороших друзей. И вот, перед лицом нарастающих пересудов, раздаётся снимающий административные напряжения, всё апеллирующий голос: “Она — ему жена! Она самостоятельна, на всё благое в семье имеет право!”

“Но, …” — мучительно выкрикнула Анна и остановилась — за руку взял Николай и негромко, рассудительно как бы закончил Анину фразу: ”Наши родители попросили, чтобы мы обязательно выдержали год до регистрации. Простите Аннушку”. И тут все сразу заулыбались, вот ведь как: ей за это нужен орден, а приходится только “прощать”! Посветлела и докторская профессура, она великодушно простила её молодость, её подвиг медицинской сестры милосердия.

Так началась история новой семьи Халаджан—Вайвод. Остальные подробности решились потом, в чётком исполнении родительского наказа. Они действительно ровно через год и в ЗАГСе зарегистрировались, и в Церкви обвенчались. А слава её благородного подвига ещё долго служила чести братству севастопольских медицинских сестёр милосердия.

Сначала молодые хотели так и составить свою фамилию: Халаджан-Вайвод! Но папа Анин, из тюрьмы, не одобрил, не пожелал зла им и их детям, хватит с них и Халаджан. (Разнонациональность действительно замечалась.) Но в честь страдальца решили они назвать Карлом своего сына. Отец же, при передаче пищи, поведал не громко, что в Латвии, и вообще в мире, новорожденному человеку принято давать как минимум два имени, чтобы выросши он, в соответствии с принципом свободы, мог принять участие в этом. Выбрать из них то, которое больше нравилось и которым он хотел бы именоваться.

“Значит Карл Николаевич Вайвод и Николай Николаевич Халаджан — вместе!” — обрадовались молодые. Но в ЗАГСе при регистрации их сына, на повторение “мировой традиции” им разрешили только второе. И с улыбкой добавили: “А первое — пусть будет ему на псевдоним!” Веселые были ребята, но я потом так и сделал. Таковым имею честь Вам представиться.

Были и далее удивительные события в их жизни, без преувеличения имеющие интерес для нас с Вами. Можно сразу их как-то обозвать, а там уж, если пожелается, то и написать их, и прочитать. Или порознь.

Прежде всего удивившее всех — их денное и нощное чтение художественной литературы. Это был необыкновенный домашний “Театрум — Библиум”! Они читали до восторженного самоотождествления то авторам, то персонажам, то радуясь счастливо, то плача навзрыд. Читали они и порознь, и вместе, единодушно и в соревновании, и всё безбрежно темпераментно обсуждали до хрипоты; радовались до слёз, неся новинку домой. Все библиотеки и весь город участвовали в этом их литературном откровении, приглашали на массовые встречи для чтения ими наизусть любых мировых авторов! Они буквально упивались красотой и щедростью этого мирового интеллекта, жизнь с которым была яркой стороной их страстной супружеской любви.

А ведь это была их удивительная самодеятельная школа, давшая им наивысшее по содержанию образование, вместо того официального, глубоко банального, о котором они мечтали и страдали от недоступности. Не зная того, они великолепно повторили образовательный подвиг очень многих великих, в частности знаменитого немецкого археолога, открывшего Трою, Генриха Шлимана. Тот тоже мечтал получить высшее университетское обучение, когда наконец поступивши в Парижскую Сорбонну, уже через неделю обнаруживает её поучающую несостоятельность перед его высоким читательским самообразованием.

Вот и вышло, что не имея высших дипломов, юные Анна и Николай за неполные двенадцать лет прочитали все библиотеки Севастополя! И на том их согражданами единодушно аттестованы по-высшему. А что касается возможности прочесть “все библиотеки”, то будто специальным убеждением для меня, в 80-е годы, мой студент Краснодарского университета Виктор Олегович Пигулевский за 5 лет прочёл все библиотеки города Краснодара! И на том уже первая его собственная книга была литературное сочинение масштабом в ХХ век*.

И ещё! В этом литературном кипении появился я, их сын — Николай Халаджан-младший. Сначала повинно прислушиваясь к гомону родителей, играл в Фениморов Куперов и Фед-Мих Достоевских, а затем и сам подчинил родительскую аудиторию собственным школьным программам “На интеллектуальный вырост”! За что с первых же настоящих уроков в школе до бесконечности карался учителями.** Процитирую означенное моё жизнеописание о том, как это состоялось: “В первый же день и час, когда меня привели в школу, в первый класс…… Едва начался первый урок, внимательно слушая учительницу, я вдруг с недоумением спрашиваю у соседа: “Зачем нам все это рассказывают, ведь в книжках об этом сказано куда богаче и интереснее!” Тогда же меня за этот вопрос и выставили из школы, в первый раз. Потом это продолжалось всю жизнь…”

“Посторонние книжки” стали выбрасываться из моего портфеля. А я их всё же прятал за поясом, за пазухой, с тайной это ещё больше нравилось. Но скоро и это было наказано — отмечено сверстниками ядовитой дразнилкой, да ещё с намёком на мою армянскую принадлежность: “Сева Книжкин”, теперь так между собой они называли меня. И это дважды не понравилось моим родителям.

Но любовь к чтению сохранилась как нечто сыновнее и бесконечно увлекательное.

Целый год до брачной регистрации мои родители встречались на литературной ниве — у Анны ли дома или у Николая в общежитии. Разумеется, что и множественные товарищеские пирушки проходили с литературными же забавами.

Даже походы в кино и в театры сопровождались розысками их литературы и жарко дискуссировались. То же в типичные у южан походы с ночёвками! Тогда это было очень распространено среди молодых людей.

Очень своеобразно фамильно повторилось начало семейной жизни Анны и Николая Халаджан. Как и их родители в Севастополе, свою первую брачную ночь они провели вне дома, на природе! С персональной разницей, что это была дикая в приморских скалах пещера, которую Николай назвал своим “Замком”. Он присмотрел её ещё мальчишкой, на случай преследования. И вот, когда решились они наконец и зарегистрировались в ЗАГСе, то на радости прогуляли весь день. Пока не вспомнили вдруг о главном чуде: о “Первой брачной ночи”! Только куда с ним пожалуешь?

И тут молодой муж — Николай, с гримасой таинственности заходит в общежитие и выносит два походных спальных мешка. А далее, введя новобрачную в собственный “Замок”, всё совершилось как в лучших мировых романах! Сравнительно скоро, в связи с производственными успехами сапожника, им дали коммунальную комнату в центре города, напротив красивого, в колоннах, кинотеатра “Ударник”. Это был воистину культурный центр Севастополя: вечерами со всего города непроходимые смеющиеся толпы! Потом, в осаду города, обнародовши рядом с его фасадом центральный вход в катакомбные убежища, всё неоглядное пространство этой широкой центральной улицы было уложено убитыми горожанами. Также толпами они бежали сюда под непрерывными бомбами и…… Очень скоро мы нашей семьёй испытали этот смертельный кросс. Тогда добежавши.

Но перед этим ещё на каждое лето “ради моего здоровья” направлялась Анна медсестрой “пионерского” лагеря в сосновых горах, в бывшем монастыре, где в старой церковке располагался её медпункт, а на колокольне — её со мной жилая комнатка. Наславу ловил я тогда летучих мышей и раздавал всем большим и малым. И здесь же четырёхлетним, попросившись во время концерта на сцену, я впервые публично спел любимую моим отцом песню: “Как прекрасно это море!..” Вот плохо, что он тогда её не слышал, мы летом редко виделись с ним. Он всё говорил: “Вот как скоро купим мотоцикл, буду гонять!..” Очень мечтал о нём, тогда заоблачной новинке, а тот стоил “очень дорого”, как сейчас помню, — магические “аж 3 тыщи 390 рублей!” __________________________________

* Пигулевский В.О. (Доктор философских наук.) Ирония и вымысел: От романтизма к постмодернизму. — Ростов-на-Дону, 2002. — 418 стр. ** Смотрите: Халаджан Н.Н. Авторизованное образование: Методы и опыт организации авторизованной школы. — М.: Акад. изд-во МЭГУ, 1992. — С. 176—178.

__________________________________

Продолжение следует…


Если Вам понравилась статья, не забудьте поделиться в соцсетях

Вас также может заинтересовать:



Top