Халаджан Н.Н. Литературный автопортрет. Часть 4

Халаджан Николай Николаевич. Фото предоставлено Надеждой АбрамовойХаладжан Николай Николаевич. Фото предоставлено Надеждой АбрамовойЧасть вторая. Я собственной персоной: от школьника до учителя — одна война

Можно сказать, что образы книжных героев я никогда не отделял от собственных мечтаний и поступков.

Естественно, что моя памятная история складывалась по мере развития детского сознания. Потом всё мелкое поистерлось. Но так сказать крупное, событийное для меня осталось на всю жизнь. Первое, ещё в родительском доме, несомненно, это моя “Личная” Библиотека, которую мои мама с папой собирали с большой тщательностью, помногу сами её перечитывали, спорили, заменяли какие-то книжки. И коллекционирование, сначала марок, от двух подаренных мне больших почти полных альбомов детской коллекции моего папочки. А потом, с посещением летних лагерей, я собирал бабочек и знаменитых крымских цикад.
Ещё, задолго до школы, решили родители отдать меня обучению игре на скрипке! Но когда пришли в музыкальную школу, оказалось что я “перерос” и нам предложили виолончель, и она тоже появилась в моём домашнем углу. И, наконец, уже подарком к школе, мне покупают самый солидный и красивый тогда фотоаппарат под названием “Фотокор”, что означало “Фотографический корреспондент”.

Такой большой прямоугольный короб, устанавливаемый на высокую треногу, с черной накидкой на голову во время съемки. И больше ничего; про школу я уже рассказывал. А дальше была война, которая отняла у меня эту школу на середине 4-го класса. И Маму, и Дом, и Родной Севастополь.

Разумеется, самым интересным в дальнейшей послевоенной моей собственной жизни, по мере взросления, была моя работа, моё творчество! Поэтому считаю лучшим привести написанную кадровиками служебную “Творческую биографию академика Н.Н. Халаджана“, из моего так называемого служебного “Личного дела”. А собственно о жизни рассказать в виде комментариев к ней.

Вот она, как есть:

Краткая творческая биография академика Николая Николаевича Халаджана

1931 г.р., театральный режиссёр, кандидат философских наук, доктор педагогических наук, академик, президент Международной Академии авторизованной педагогики, член Нью-Йоркской академии наук; более 40 лет педагогического стажа, дисциплины: все театральные и философские предметы, последние 20 лет в авторизованной методике; создатель авторизованной педагогической школы, имеет 7 на неё патентов, по её проблемам опубликовал более 300 научных и методических работ; за методические достижения награждён Медалью ВДНХ СССР, Патроническими Медалью и Орденом МЭГУ, двумя Медалями Кембриджского международного Биографического Центра, в том числе им удостоен звания “Международного Учителя 20-го века”, наградой “Эйлен Тосни” Американской Ассоциации Университетских Администраторов (“АВВА”); этой же Ассоциацией учреждена “Награда имени академика Н.Н. Халаджана”; в 1991 году создал Московский Экстерный гуманитарный университет (МЭГУ), полностью конституированный Авторизованной творчески-образовательной методикой, и с того же времени является его Президентом. (К настоящему времени МЭГУ подготовлено более 10000 специалистов высшей творческой квалификации семи гуманитарных профессий)”.

Итак, прознав всё наперёд, может возникнуть мысль, а нужно ли было писать всю Первую часть, себя утруждать, да и Читателя томить? Или вот теперь, что ещё прибавить разумного, ведь всё уже ясно! Наверное мы так и сделаем: кому всё ясно, пусть дальше не читает. А кому интересно проследить крутосплетение предшествующей эпохи и бдения реально прошедшего через неё Вашего старшего товарища, как интересно это мне самому, с теми мы пойдём дальше.

Первую часть мы закончили счастливыми событиями — закончилась страшная война, мы с отцом остались живы, и несмотря ни на что, всё-таки встретились.

Первая моя послевоенная война

Однако будни начались круто: нам негде жить, на одну пенсию отца нищета и проголодь. Была и сторона сопровождавших нас с Папочкой приключений. Разумеется, их было много, удивительных. Опишу только два. Вот первое, оставившее для меня вопрос на всю жизнь.

…Идём мы с отцом, горемыки, по полугороду станции Кавказской в поисках жилья, точнее угла, где бы нам с ним приютиться. Беженцев было очень много, везде нас ждали массовые неудачи: хозяева совестливо тупили взор и разводили руками. А где-то, жалея двух горемык, рекомендовали какую избу не пропустить, там очень добрые хозяева, и кое-какие возможности есть. Если вам перебиться, то обязательно пустят. Ну а вон там будет дом, так вы обойдите его за квартал, порвут же вас собакою! Мы шли дальше, веря что хоть “перебиться” может удастся.

И вот входим мы на большое приличное подворье. Где-то в углу хозяин занят чем-то по хозяйству, а посередине проснулся и смачно отряхивается огромный пёс. Мы положили узлы, отец пошёл к хозяину, а я направился к собаке. В какой-то момент хозяин заслонился от отца рукой и резко оглянулся ко псу. Его расширенные глаза выражали что-то страшное! А отец лишь в последнюю секунду осознал, куда в ужасное мы ненароком пришли! Но было поздно: я держал в руке собакину лапу, и что-то приговаривая, трепал и гладил её косматую морду. И ей это повсему нравилось.

В недоумении хозяин застыл с открытым ртом, такое он видел первый и единственный раз! Ведь доселе она не допускала к себе никого даже мысленно, тотчас набрасывалась и рвала в клочья!? Потом он по-доброму, стесняясь, вымолвил моему растерявшемуся отцу: “Ну, раз так, тогда заходите, и будем жить”. Ещё закричал хозяйке, чтоб на стол накрывала… А нас ещё долго спрашивали изумлённые соседи, “почему он вас единственных принял, уж не родня ему? Собака, ведь так и ходит за тобой, злая страшилища”? И я, когда всё осознал, на всю жизнь остался с этим вопросом: “Почему так? Может быть мы где-нибудь спали с ней по подвалам”?

И вот ещё, лишь момент из тех квартирных мытарств. На этот раз мы жили у одинокой вдовы, занимали отдельную малюсенькую комнатку. Жили очень скромно, хозяйка во многом поддерживала нас, уж не знаю, как бы без неё мы выдержали ту первую послевоенную, очень холодную и голодную зиму. И вот однажды мы, дрожа зуб на зуб не попадая, просыпаемся все насквозь мокрые, и таращимся друг на друга, ни черта не понимая. Но в это самое время к нам вбегает весёлая и счастливая наша хозяйка, с двумя большими ковшами горячего молока! Небывало возбужденная, и взахлёб рассказывает нечто ужасное счастливое!

Оказывается, когда вчера мы укладывались спать, то “действуя по-хозяйски”, закрыли дымную задвижку. Чтобы тепло сохранить. И вот поутру, не слыша обычных наших громких с отцом разговоров, и только тут обративши внимание, что попахивает дымком, она подумала об ужасном и ворвалась к нам. Здесь подтвердились самые страшные её подозрения: на нашей постели, скорчась, лежали два трупа! Убедившись что это так, эта женщина с диким воплем принялась за невообразимое — СПАСАТЬ НАС! Благо что ОНА что-то знала об этом.

Ещё одно чудо: на плите у неё уже стояли для готовленья пищи животным, два огромных чугуна с жарко горячей водой. Так вот она мужественно перенесла оба жбана к нам в комнату, и стала по очереди окунать наши головы в кипяток. Ещё непрерывно хлопая нас по щекам, по груди, и в голос причитая, причитая! И… мы задышали! А потом и глаза открыли! Дальше, Вы уже знаете. Господи, какая же ты прекрасная, Русская Женщина!!!

Больно писать об этом. Я, все эти годы мечтавший учиться в нормальной школе, туда идти не смог, и папа устраивает меня в железнодорожное училище, на кочегара. Но и там, обещанного общежития и питания так и не дали. Полностью разочаровавшись в местных возможностях, мы с отцом принимаем космическое решение: едем попытать счастье на родину Вайводов, в Латвию, в Ригу!

Восторгу не было границ. Сказочный город. Комитет инвалидов войны сразу даёт жилище, правда это малюсенькая комнатка без всяких удобств, даже без окон (помещение консьержки, под лестницей!), но временно. Мы и этому были рады. А главная радость, невообразимо великая: меня принимают в Гражданское Мореходное училище! На Штурманское отделение! С жильём и питанием! А через пару месяцев я принят ещё и на вечернее отделение в Музыкальное училище при Рижской консерватории. Второе, это особый папин мне подарок, он всех там покорил своей небесной флейтой. Но для себя он счастья в Риге не встретил и вскоре уехал обратно. Я снова был один, однако ж в училище, в радушном коллективе, и значит дома, не говоря о причастности к родному для меня Морю! По-мальчишьи, эта курсантская жизнь была хорошим временем*. Конечно, мы всерьёз, увлечённо овладевали морскими знаниями, особенно романтического парусного флота. Исторические названия попросту бытовали, а моей новой кличкой была “Пиллерс”, это значит самая высокая, идущая от киля до верхней палубы корабельная подпорка.

А ночью — мы все превращались в “пиратов”, морских разбойников! Вооружались стендовыми баграми и канатами, перелезали через ограду и уходили в город на “Роджеров” промысел. Тогда в Риге было много крест на крест забитых зданий. Мы их высматривали днём, а ночью они становились нашей добычей. По канатам через крыши мы забирались внутрь, и разумеется, кроме приключений ничего там не находили, да и не искали. Но однажды…! Я это рассказываю потому, что и здесь была моя книжная эпопея! Наткнулись мы на огромный книжный склад, также опечатанный. Основная литература здесь была иностранная, я же всё-таки нашел и русскую. И с тех пор, под моей казарменной кроватью с низко опущенными краями одеяла воцарилась большая сверхотличная но тайная библиотека, которой пользовались и все курсанты, и все преподаватели. (Хотя знали или догадывались о её происхождении.) А я опять наслаждался зачитываясь.

Следующий красивый этап моей истории, это когда начались навигации, то есть летние плаванья. Нашей базовой припиской был маленький порт города Балтийска, тогда ещё по-немецки Пилау. А плавали или ходили по морскому, мы по всей Балтике. В том числе и в заграничных водах. Сколько же это означало мальчишечьей гордости! Вот представьте, глубокая ночь, я ещё вчерашний беспризорник, с мостика рулевого веду корабль в загранке, один, второй — машинист, глубоко внизу, а дежурный офицер спит в рубке (в каюте управления). А вокруг беспредельное море, да звёзды маршрутные в небесах…

Но это великолепие тоже вскоре оборвалось. После второй навигации в этих местах воцаряется эпидемия свирепого тифа, я тяжело заболеваю и попадаю в госпиталь. И здесь тоже у меня приключается великое “Че-Пе”.

Всего я в жизни погибал четыре раза, но об этом, тогда бывшем третьим, я расскажу как особо любопытном.

Привычное дело, тогда в больнице каждую ночь находили по несколько трупов, также нашли и меня, снесли в морг. А утром с несколькими мертвецами погрузили на телегу и повезли на кладбище. Это было в Калининграде, тогда ещё Кенигсберге. Повезли двое — старик возчик и солдат санитар. Подъехали к большой яме, “братской могиле”, и стали по одному сбрасывать туда покойников. Hо перед тем солдат — санитар на свой личный питейный доход снимал с каждого бельё, чтобы затем продать бедным новопоселенцам, тем ужасно распространяя болезни. И когда очередь дошла до меня, я подал какие-то признаки жизни. Старик возница, — вечная Ему благодарность! — категорически настоял отвезти меня обратно в больницу.

Это была не судьба умереть. Когда телега со мной въехала на больничный двор, там было врачебное торжество по случаю первого выпуска местного медучилища. И вот этому великому собранию докладывают происшедший со мною конфуз. Следует понятный переполох, меня относят в отдельную палату и начинают настоящую борьбу за мою жизнь. Что здесь было всякое я и не знаю, одно запомнил, что лежал на резиновом матраце в который по несколько раз в день наливали тёплую воду. И так продолжалось пол года, к тому же два — три месяца я вовсе лежал без сознания. Но всё-таки меня они выходили. В конце концов я здоровенький прибыл в своё училище, где мне смущённо объявили, что я отчислен из него, так сказать “списан на берег”. Адрес убытия я назвал станцию “Кавказскую”. Дорожный багаж мой были две-три аккуратно перевязанные книги.

Вторая моя послевоенная война

Отца я нашёл необычно приветливым, уже встрепенувшимся от тяжкой депрессии. Он оказывается всё про меня знал, во время моего криза приезжал в госпиталь, провёл у моей постели несколько суток. А теперь жизнерадостно обнимал меня и при-говаривал, что ничего, теперь-то мы заживём! И показал свою первую коллекцию из нескольких пар сделанных им сказочно красивых женских туфель. И видя неподдельный мой восторг, сказал, что и меня научит этому чуду!

Но жил он также скромно, если не сказать убого, снимал маленькую комнатушку в крестьянском глинобитном домике, и до сих пор на нём было что-то из фронтовой одежды. Да и питался очень скромно, почти все пенсионные деньги отдавал на покупку материала для своего искусства. А я, разумеется, не был готов к принятию такого наследства, да и вообще не мог ещё отойти от крутых кенигсбергских и рижских событий. Всё ходил бездумно, разыскивая старых друзей.

Но эту, теперь уже мою депрессию, как рукой сняло: буквально через две недели я получаю повестку в военкомат и призываюсь служить уже в сухопутные войска, хотя и в город давно меня интересовавший — во Владивосток! Отец на прощанье в лучших обычаях семьи покупает мне три прекрасные книги. И вдруг, совершенно вопреки этим “серьезным“ традициям, он преподносит легкомысленнейший музыкальный инструмент — семиструнную гитару! А на мой немой вопрос, говорит поглаживая её: “Вот научишься, тогда поймёшь, она — универсальна!”.

Эпизод дороги в армию, это тоже эпоха, прелюбопытная.

Долго водили нас мобилизованных по разным клубам, укладывали спать на полу в вестибюлях, пока наконец построили в огромную колонну перед столь же длиннющем товарным железнодорожным составом, и стали наставлять на ещё одно непривычно большое, теперь уже сам путь — длиною минимум в месяц. Потом почему-то командир вызвал из строя меня.

Спрашивает, глядя на мою гитару:

— Вы, артист? — Нет, — говорю я. — Ну а петь умеете, хорошо? — Умею, хорошо — говорю. Я тогда пел не хуже моего папочки! — Ну вот и хорошо, назначаетесь руководителем художественной самодеятельности воинов! Ну, я-то привык к командам: — Так точно, — отвечаю, по стойке смирно.

Он засмеялся, и я засмеялся, в основном от слова “воинов”. Они стояли такой страшной толпой, в таких лохмотьях, в таких убогих опорках на ногах, даже беспризорники так не ходили, просто ряженные какие-то. Нищета была страшная. В армию шли чтобы наесться и одеться! Ботинки, галифе, из шинели можно переделать гражданское пальто!…

Потом был с ребятами такой у меня разговор. Они спрашивают, мол я, с ног до головы в таком шикарном морском костюме! Зачем я еду, ведь у меня уже всё есть? Моё наследство из мореходки!

Но вот команда: “По вагонам!” Товарным, опять на полу, хорошо хоть соломы набрали из первых же попавшихся скирд. Ехали действительно очень медленно, на полустанках и просто в степи на перегонах сутками стояли. А как выехали за Урал, я снова был до слёз изумлён: все дорожные рабочие были как мы “ряженые” в натуральную нищету, да ещё все в лаптях. Худые, безразличные. Чтобы не видеть всего этого, забивался я в свою соломину, и плакал навзрыд. Но приказ веселить самодеятельностью выполнял. По всем вагонам перебирался и пел от души!

Моя третья война после войны

Если нету войны, то служба в армии, это настоящий мужской аттракцион! Тем более теперь, спустя много лет, я с восторгом вспоминаю себя рекордно бегающим, прыгающим, скачущим на лошади, фехтующимся на штыках, побеждающим или не очень на соревнованиях, и ещё во множестве завидно молодецком. Что было разумеется главным, а собственно служба проходила в перерывах. И каким же я заново был красавцем в сухопутной военной форме! Но давайте по порядку.

Сначала мы прибыли не во Владивосток, а в один из районных центров Приморского края, город Уссурийск. Здесь, в нём, и в его административном владении маленьком провинциальном городке “Ключи” началась и благополучно завершилась моя воинская служба. Началась курсантом школы воздушной разведки, а закончилась комендантом этих “ключей”. А во Владивостоке я бывал и по службе, и на экскурсиях.

“Воздушным” я стал потому как распределен был в войска противовоздушной обороны. А военных специальностей в этой школе получил две, стал кроме разведчика ещё и радиотелеграфистом. И соответственно направлен на зенитную “батарейку” (мы так её ласково называли), которая из трёх пушек и команды наведения располагалась на одной из главных красот Дальнего Востока — на некоей сопке. Сама же воинская часть находилась внизу, между сопками.

Наша сопка красиво возвышалась над “Ключами”, а батарея — служила его воздушной охраной. Я как разведчик располагался на самой высокой точке, и у меня было своё орудие — огромный на треноге бинокль под названием ”ТЗК”, “Труба Зенитная, Командирская”! И опять это была моя песня: ночь, я под звёздами один над всем миром и храню этот мир! Были свои развлечения и днём, особенно по утрам, когда я счастливый наблюдал просыпание людской жизни. Оптическое увеличение было очень высоким, и я мог отчётливо видеть мельчайшие подробности этой жизни. И вдруг совершилось непоправимое, началась эта самая моя Третья Война после войны.

Пунктом назревания этой войны послужило обстоятельство, происшедшее ещё когда я прибыл в часть несения службы и к великой радости моей направлен в разведшколу. Но вскоре же испытал разочарование, так как здесь изучали только силуэты и лётные характеристики вражеских самолётов, да ещё телефонную и радиоаппаратуру. Общесодержательного обучения эта школа не имела. А на мою великую просьбу разрешить мне параллельно учиться в гражданской школе я опять получил отказ. Но тогда это неудовлетворённое чувство загасилось множественностью новых неизвестных мне событий. И вот теперь, с очевидной пропастью между мной и страстно возжеланной школой, оно разверзлось новой великой моей болью! Истошным криком моей к ней недосягаемости.

Я до последней минуты не ожидал такого. Как всегда легко проснулся, разбуженный дневальным на утреннее дежурство, быстро и с радостью заступил к своему ТЗК. Умильно прошёлся по небесам, задержался на нескольких с дымящимися трубами и засветлевшими окошками избёнках, ещё на их оживших подворьях… И вдруг, доселе не знавший что это за дом, я увидел перед ним большие группы нарядно, в школьные формы одетых, детей всех школьных возрастов! Я буквально слышал их счастливые голоса, они весело сходились в торжественное построение. Выходили и строились пе-ред ними их учителя. И вот он, я отчётливо слышу колокольчик “Первого Звонка”!

Из меня фонтаном брызнули слёзы. В мутнеющем рассудке я вспоминаю что сегодня 1-е сентября! И плачу, плачу, всё моё дежурство. Товарищи заметили мои страдания, но делали занятой вид, и начальству не доложили. А со мной произошло и нечто счастливое! Я немедленно собрал в библиотеке части все наличные там всех классов учебники, и взахлёб штудируя их, просился только на утренние смены (товарищи охотно шли на это, они самые тяжелые), и каждый день “ходил в эту школу”. И я входил в этот дом, и начинал уроки, и мысленно повторял всё накануне прочитанное.

И опять война, теперь уже эхом.

Где-то за полгода до демобилизации меня вызывает командир нашей части и серьёзно на моё усмотрение задаёт вопрос. Мол, служим мы хорошо, и я в частности. Защищаем наши “Ключи” сверху. А не пришла ли пора защитить его изнутри? От самовольщиков!

— Как смотрите, Халаджан: назначаем Вас комендантом “Ключей”! Самой комендатуры пока ещё нет, думаем Вы её создадите, и будете постоянным её дежурным. Сухой паёк получите со склада. Здесь с довольствия Вы уже сняты!

И я отправляюсь. Через пару дней нашел таки закрытый-забитый бывший магазин, и обустроил наказанную мне комендатуру. И вывеску сделал, и надпись на дверях со своей фамилией. И пошло — наладилось моё каждый день патрулирование по городу. Меня уже знали и приветствовали местные жители. Не часто, но попадались и самовольщики. Но я их не трогал, если были не пьяные. А пьяненьких приводил к себе и оставлял до вытрезвления. Собственно ради этого и было моё учреждение. В основном попадались сухопутные. Но однажды попался моряк.

Была уже ночь. Он шёл крепко подвыпивший. Останавливаю, спрашиваю документы. Документов нет. Спрашиваю часть, судно где служит. Высокомерно глядя на меня — сухопутного, он заявляет: …“…Служу на “Лидере Ташкент!!!”

Я остолбенел. Я такого не ожидал. Мысли заметались: “Это — правда?”, “Это — может быть?..” Может это была издевка бывалого моремана над профаном-сухарём?! Я был глубоко тронут, поражён памятью. Я-то всё это знал, морскую героику России мы уже в училище свято почитали. А он…… Едва скрывая слезы, я отвернулся, и ушёл в темноту.

Продолжение следует…


Если Вам понравилась статья, не забудьте поделиться в соцсетях

Вас также может заинтересовать:



Top