Все новости » Культура и искусство » Литература » Новое издание книги Андрея Грицмана «Кошка»

Новое издание книги Андрея Грицмана «Кошка»


Андрей Грицман — один из ярких представителей русского литературного зарубежья, пишет по-русски и по-английски, автор книг стихов и эссе. В России публикуется в журналах «Октябрь», «Новый мир», «Арион», «Вестник Европы», «Новая Юность», «Дружба народов» и других; за рубежом — «Новый журнал», «сЛово\WORD», «Иерусалимский журнал», «Зарубежные записки», «Крещатик» (Германия) и др.

Стихи включены в антологию русской зарубежной поэзии «Освобожденный Улисс», в антологии «Лучшие стихи 2012 г. и 2013 г.», в англоязычные антологии; переведены на несколько европейских языков. В новую книгу поэта вошли стихи, написанные в последние пять лет. А. Грицман — член Российского и американского ПЕН-клуба; в 2005 г. вошел в шорт-лист премии по поэзии американского ПЕН-клуба; несколько раз был номинирован и получил поощрительную премию по литературе «Pushcart Prize». Основатель и главный редактор международного журнала «Интерпоэзия». В настоящее время живет в Нью-Йорке на берегу Гудзона с двумя котами.

Из отзывов о книге  

Поэзия — разновидность религии, и Андрей Грицман — один из ее адептов. (Владимир Гандельсман)

В стихах Грицмана почти все родное, ухватываемое с полуслова, а когда прочтешь полными словами, это ощущение утверждается как-то уже юридически. Все по-честному — и речь, и поэт, и фон его жизни позади него. Стихи написаны ради самих себя, а не чтобы быть хорошими, нравиться, сравниться с чьими-то, в чем- то, в каком-то «процессе», общем, локальном, участвовать. (Анатолий Найман)

Поэзия нью-йоркского поэта Андрея Грицмана — это поэзия спокойного голоса, лишенного пафоса и декларативности — почти «про себя». Здесь нет места ни фатуму, ни «роковой печати на даре поэта». А судьба представляется принятой — давно и безоглядно, с естественностью или даже некоторым безучастием. Поэтому стихи Грицмана иной раз кажутся то дневниковыми записями, то монологами отшельника, причем, вовсе не отягощенного собственной участью. Это поэзия вне среды и вне времени; это — уход «в себя, в единоличье чувств», выражаясь языком Цветаевой. (Марина Гарбер)

Трудно сказать, что определило безусловную победу поэмы («Ветер в долине Гудзона»): личный талант автора или сама тема, ставшая до боли знакомой тысячам современников, но то, что Грицман ввел в нее невиданный до этого трансцендентный градус, — это факт.

Аскеза, а поэзия для меня одна из ее разновидностей, может осуществляться двумя способами. Первый — вариант отшельничества, подразумевающий уединение в безлюдных местах. Второй — путь странника, оставившего родину, дом, друзей и любимых (путь «странствующего рыцаря», например). Так вот, путь Грицмана может быть сравним с образом отрешенного путешественника, которому наш глобализированный мир предлагает более широкие способы самореализации. (Вадим Месяц)

Отрывок из книги

От автора

Поэт всю жизнь пишет одно и то же стихотворение. Или поэму. Или роман в стихах. обычно вместо Онегина, Татьяны и Ленского временное пространство произведения, то есть жизни, проживает сам автор, вернее, его лирический герой. Лирический герой — это голос души, внутренний голос, навязчивый, кричащий или удаляющийся за реки, леса, города, и едва слышимый (прощание навсегда?), и потом вдруг пробуждающий поэта от долгого тяжелого сна со сновидениями.

Сразу выносим за скобки поэтическую журналистику, ударную самовозгонку, политические дрязги и т. п. Гражданское чувство — явление очень ценное и важное тогда, когда оно связано с личными чувствами поэта, который говорит только от себя и никого не представляет.

книга стихов это не просто собрание стихотворений и «текстов» — вот, мол, пора бы и книжку выпустить, а то как-то… Душа живет периодами, ее реакции меняются, в связи с приобретенным опытом, порой из-за внешнего влияния. книга стихов — это дневниковые записи души. С этим может сочетаться развитие метода, приема. При отсутствии красок и холста, музыкального инструмента и балетных тапочек, эмоциональная энергия поэта, голос и интонация являются его инструментом. объяснять книгу стихов, как и отдельное стихотворение, нежелательно и адекватно вряд ли возможно. Это дело критика и коллеги, взгляд со стороны, что полезно, особенно от собрата-поэта. Поэта — потому что, в отличие от профессионального, даже очень умного, литератора-критика поэт знает по своему, часто горькому опыту внутренний импульс и метод создания стиха, чувство эмоциональной конвульсии.

Дай выстрадать стихотворенье! Дай вышагать его! Потом, как потрясенное растенье, Я буду шелестеть листом. (Д. Самойлов)

«Литератор» потрясенным растением быть не может, а поэт может. И важно уловить в стихах вот эту вибрацию.  в этом сборнике и личные лирические стихи, и библейские стихи, которые тоже являются личными, основанными на длительном внутреннем опыте. Темы переселения, ностальгии, эмиграции звучат меньше и глуше по сравнению с вещами многолетней давности. По-видимому, в связи с выходом из фазы ностальгии, конкретного осмысления личного пути и эпохи и с переходом в метафизическую фазу осмысления. Последняя, по-видимому, является более загадочной и неосвоенной территорией. По ней идет одинокий путник, а куда он идет — не очень понятно. «отправление неизвестно».

в данный сборник вошли стихи последних лет, опубликованные в журналах «Арион», «Дружба народов», «Зарубежные записки», «Новый журнал», «Октябрь», «Сибирские огни» и ряде других. Автор приносит благодарность данным изданиям за эту возможность. Особая благодарность «Вестнику Европы» и «Иерусалимскому журналу», в которых появились поэма «Ветер в долине Гудзона» и цикл библейских стихов («Поэма субботы»).

Нью-Йорк, 2014

 

КОШКА

Н. Г.

В закрытое окно последний взгляд.

На солнце пыль летит, и скатерть не на месте,

и люстра покачнулась невпопад,

и все, что было там, и все, что сплыло,

и выплыло навзлёт, перед отъездом.

Весь прошлый быт семьи на сквозняке.

Комоды сдвинуты какой незримой силой,

собравшей тени на пустынном потолке.

Так комната становится могилой.

Нет, не могила, но транзитный пункт,

где пересадки ждут наутро тени.

Растения таинственно растут

в горшках на подоконнике.

И нет живой души, лишь кошки глаз

следит за улицей, где длится суета

отъезда ли, ухода навсегда

или попытка выпрямить судьбу,

уже без нас. Быль строится на пыли.

Еще была картина на столе:

живая темпера на каменной золе.

Лица не видно, очертанье грусти,

и гвоздь в стене — метафора искусства,

и цифры телефонов на столе —

всех тех, кто съехали, и тех, кто не дожил,

и тех, кто вещи навсегда сложил

за дверью, той, что редко открывали.

В широтах наших не нужны сараи,

и свет сочится бледно через щели,

как жизнь сочится медленно сквозь швы.

Там странный мир живого отраженья.

Так как проходит скорый — лишь скольженье

летящих жизней в шепчущей листве,

дрожащей на пути его движенья

(очки, бутылка водки, сигарета),

как мы еще живем тайком в Москве,

но сами позабывшие про это.

Тот пыльный быт останется в тиши,

наедине с собой, и лишь соседка

зайдет порой скучающе с письмом

и подберет забытые остатки.

Последний взгляд, гул эха во дворе.

Я вижу кошки глаз за гранью рамы,

и свет оставленный мелькает в ноябре,

как будто бы играя с ветром в прятки,

как след фантомной позабытой раны

и чай заплесневелый на столе.

Информация предоставлена издательством «ВРЕМЯ»





Top