Все новости » Культура и искусство » Литература » Новое издание книги Мариэтты Чудаковой «Литература в школе: Читаем или проходим?» вышло в свет

Новое издание книги Мариэтты Чудаковой «Литература в школе: Читаем или проходим?» вышло в свет



Новое издание книги Мариэтты Чудаковой «Литература в школе: Читаем или проходим?» —многолетний опыт  преподавания литературы в школе и вузе Мариэтты Чудаковой воплотился в книге, наполненной новыми идеями, неожиданными сопоставлениями, и интересной всем ценителям русской литературы, а особенно — учителям, студентам, абитуриентам.

Новая книга выдающегося российского филолога и историка литературы Мариэтты Чудаковой адресована тем, «кто готов хотя бы попробовать резко изменить характер преподавания литературы и русского языка в сегодняшних российских школах».

Чудакова озабочена вовсе не судьбой учебного предмета под названием «литература» — ее мысль гораздо шире: стремиться ктому, чтоб окончившие школу умели мыслить, не шли на поводу у демагогов, не приучались ненавидеть других людей; не торопились в моральных оценках, критически относились какк всеобщему одобрению, так и к всеобщему осуждению.

«Причем тут мы?» — воскликнут учителя литературы. Очень даже причем. Потому хотябы, что, похоже, — БОЛЬШЕ НЕКОМУ».

Из отзывов о книге

Перед всеми учителями и родителями встают сегодня важные вопросы: как спасти предмет «словесность», как быть с классикой, как быть со стихами, как быть с русским языком в школе? Литература — это не зубрежка учебника, а знание, рождающееся в дискуссии и размышлении! Мариэтта Чудакова предлагает ряд рецептов для учителя, которые будут в высшей степени полезны и родителям, и самостоятельно готовящимся старшеклассникам.

Например, сопоставление «Капитанской дочки» и «Мастера и Маргариты» дает необычайно интересное для молодых людей прочтение этих книг, ведь большинство из них не читало Пушкина, зато читало «модного» Булгакова! Тайны прозы Гоголя лежат у истоков мистического и фантастического жанров, а история слов и словосочетаний «деликатный», «братская помощь», «невежа» с примерами из современной жизни больше расскажут об эволюции языка, чем сухие строки учебников. С учебниками у Чудаковой вообще особый разговор: это именно вспомогательный текст, не он должен ложиться в основу учебного процесса, а сами тексты, чтение которых — первейшая необходимость обучения. И здесь автор находит много хорошо забытых приемов для «прочитывания» классики: от чтения «по ролям» до техники и практики устного обсуждения. Все это подтверждено личным опытом многолетнего преподавания… (Дмитрий Гасин)

Отрывок из книги

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Что это такое — Россия?

Если бы мне задали этот вопрос, разбудив среди ночи, я, вероятно, ответил бы: Пушкин».

И продолжает:

«Я мог бы также сказать: Толстой, Тютчев; первая страница “Мертвых душ”». Это слова одного из умнейших русских литераторов ХХ века Владимира Вейдле. Ими он начал в 1968 году одну из своих книг — «Безымянная страна» (название свидетельствовало об исчезновении с карты мира слова «Россия» — на многие десятилетия оно было заменено, как известно, аббревиатурой «СССР»).

Автор поясняет, что мысль его была даже не о литературе, а о том, что для таких, как он — навсегда отрезанных жестокой властью от родины, Россия — это русский язык: «“Шипенье пенистых бокалов”, а то и разговор Селифана с лошадьми, его напутствие шустрой девчонке: «Эх ты, черноногая! « — это и есть Россия: та, где живу, та, что живет во мне. <…>

Живу в нем (в русском языке. — М. Ч.) и тем самым живу в России. Довольно мне этой, если нет другой. Ее язык — наш и мой язык. Пушкин, и Толстой, и Селифан, и московские просвирни, и вы, и я, и все мы в нем одно. Оттого и ответил я на тот вопрос, назвав Россию именем ее поэта».

Как любому грамотному русскому человеку, открывшему по какой-то надобности том «Мертвых душ», и мне не удержаться, чтоб не пролистнуть еще несколько страниц дальше нужного места. Волшебное свойство самого загадочного русского писателя Гоголя! И не удержусь — приведу здесь только что упомянутый разговор с лошадьми (ну кому из говорящих и думающих по-русски не охота еще раз его послушать?..) Селифана, каковой, «довольный приемом дворовых людей Манилова, делал весьма дельные замечания чубарому пристяжному коню, запряженному с правой стороны. Этот чубарый конь был сильно лукав и показывал только для вида, будто бы везет <…>.

“Хитри, хитри! вот я тебя перехитрю! — говорил Селифан, приподнявшись и хлыснув кнутом ленивца. — Ты знай свое дело, панталонник ты немецкий! Гнедой — почтенный конь, он исполняет свой долг, я ему дам с охотою лишнюю меру, потому что он почтенный конь, и Заседатель — тож хороший конь… Ну, ну! Что потряхиваешь ушами? Ты, дурак, слушай, коли говорят! Я тебя, невежа, не стану дурному учить! Ишь, куда ползет!” Здесь он опять хлыстнул его кнутом, примолвив: “У, варвар! Бонапарт ты проклятый!..” Потом прикрикнул на всех: “Эй вы, любезные!” — и стегнул по всем трем уже не в виде наказания, но чтобы показать, что был ими доволен. Доставив такое удовольствие, он опять обратил речь к чубарому: “Ты думаешь, что ты скроешь свое поведение. Нет, ты живи по правде, когда хочешь, чтоб тебе оказывали почтение”».

Тут дождь «хлынул вдруг как из ведра», и Селифан «схватил в руки вожжи и прикрикнул на свою тройку, которая чуть-чуть переступала ногами, ибо чувствовала приятное расслабление от поучительных речей».

* * *

Тут и рубеж для моих читателей. Те из них, кто пришли к печальному выводу, что точка невозврата пройдена, и мы уже никогда не сможем на вопрос о России ответить: Пушкин (поскольку от него в сознании новых поколений осталось одно только имя), никогда не заинтересуем подростков гоголевской Селифановой речью (нигде в России давно ее не слыхать — так нечего к ней и обращаться), — те могут сразу закрыть мою книжку.

Я обращаюсь исключительно к тем, кто готов хотя бы попробовать резко изменить характер преподавания литературы и русского языка в сегодняшних российских школах.

Для начала — предлагаю им разделить несколько моих презумпций. Они просты. И не имеют отношения, как и вся эта книжка, к ЕГЭ, под которые сегодня выстраивают школьное преподавание. Поскольку, по моему твердому убеждению, ЕГЭ приходят и уходят, а Россия, русская литература и русский язык — остаются.

Итак, мои презумпции — вполне элементарные.

1. Язык есть то главное, что делает многочисленные этносы России единой нацией. Мы можем считаться единой нацией, пока изъясняемся на одном, понятном каждому из нас языке, — до тех пор, пока он остается живым, то есть продуктивным. А вот этим мы все должны быть озабочены — начиная со школьных лет.

2. Тесно связанное с языком наше общее литературное наследие — еще одно общенациональное соединяющее нас достояние. Люди одной нации легко перекидываются извлечениями из этого наследия, не сомневаясь, что их поймут:

— Ты все пела? Это дело!

Так поди же попляши!

— * —

Мы все учились понемногу,

Чему-нибудь и как-нибудь…

— * —

— А судьи кто?

— * —

Блажен, кто верует, тепло ему на свете!

Когда в России в какой бы то ни было компании называют имена — Евгений Онегин, Печорин, Чичиков, Наташа Ростова, — предполагается, что каждый из присутствующих понимает, о ком идет речь. Учитель-словесник — кроме него и семьи (увы, не всякой) больше некому! — должен ввести каждого ученика во владение своим наследием. То есть — уравнять его в этом отношении с предшествующими поколениями.

3. Поэзия есть высшая форма цветения родной речи. Поэтому, в отличие от музыки или живописи, которые для какой-то части людей могут оставаться недоступны в течение всей жизни, стихи на родном языке не могут быть недоступны носителю данного языка по причине антропологического порядка.

Доказательства — в своем месте.

Информация предоставлена издательством «ВРЕМЯ»





Top