Все новости » Культура и искусство » Литература » Стихи Амирама Григорова. Поэты по субботам

Стихи Амирама Григорова. Поэты по субботам



Амирам Григоров — молодой поэт, литератор, за плечами которого мединститут, на плечах которого — семья.

Рос в Азербайджане, в Баку, с четырёх лет. Хорошо знает свою родословную. Отцовские корни из Украины, Житомирской области, матери — из Азербайджана, предки дедушки были раввины из города Куба. Родители Амирама — люди светские и советские, инженеры. Мама не позволяла деду «забивать голову» ребёнка традицией с религией, но ей это плохо удавалось. Дед всё же водил внука к старику, который учился до революции в ешиве, и он обучал трёх мальчиков еврейским буквам, читал и растолковывал псуким (древние писания).

Позже Амирам напишет об этом старике-меламеде несколько рассказов, в частности «Сад шафранных деревьев». Но когда перед юношей стояла дилемма — учиться в ешиве (после распада СССР) или в мединституте, выбрал второе. Потом аспирантура, и Амирам становится преподавателем физиологии и биофизики.

К 37 годам Амирам Григоров написал роман. Жил к тому времени в Москве. Встретив однажды на улице писателя Евгения Рейна, подошёл к нему и спросил: «Вы Рейн?». Тот ответил утвердительно. «У меня есть роман» — «Несите!» Прочитал роман, похвалил, но сказал, что надо учиться. Так Амирам решил поступить в Литературный институт.

—Амирам, Вы писали стихи в юности?

А. Г.: Не поверите! Я написал свои первые десять стихов к требуемому поступлению в Литинститут. Стихи были плохие, но меня приняли.

—Вы можете стихи не писать?

А. Г.: Могу. А вот прозу — нет, она всё время нарабатывается, и этот процесс не остановить.

—Литература или медицина — ваше призвание?

А. Г.: Боюсь, что ни то, ни другое. Думаю, призвание человека в том, чтобы искать всю жизнь своё призвание.

—Ваша мечта?

А. Г.: Даже три. Самое смешное, так это то, что у меня аэрофобия, но мне хочется с детства прокатиться на воздушном шаре. И как эти два противоположных стремления увязать?

Ещё хочу снять фильм по своему сценарию. И, конечно, открыть ресторан, это была мамина мечта.

Закрыт базар на пригородной станции

Закрыт базар на пригородной станции,
Пустынен путь, кругом ни огонька,
Никто не вспомнит вечеринок с танцами
Напротив керосинного ларька

Засохли вишни и заборы рухнули
Без рам тут окна, без филёнки — дверь
Куда-то делись лавки со старухами,
Верней, понятно, где они теперь,

И деревянный терем парикмахерской,
Куртиной мха с торца оволосев,
Повален набок силою анафемской,
Вошедшей в раж по средней полосе,

А с двух сторон — движение дорожное,
И по мосткам, над старицей реки,
В Москву — с товаром, из Москвы — порожние,
Несутся в темноте грузовики

Их морды светят ямами белёсыми,
Рычат валы, сцепления хрустят,
И побоишься сгинуть под колёсами,
Неся до дома полведра опят,

Россия спит под грозовые сполохи,
И еле слышно, птица Гамаюн
Поёт, и осыпаются черёмухи
На землю предпоследнюю мою


Ливанский ливень

Ливанский ливень по Большой Морской,
Летит, кося ряды кариатид,
А я клянусь своей больной Москвой,
Что наше лето больше не летит,

Оно застыло где-то посреди,
Ушло под полог в энном Бологом,
И я прошу, останься, посиди,
Застынь в тумане моря молоком

И покорись желаниям простым
Простым, как свист, как жажда пустоты,
Когда твои понтовые мосты
Упрутся в небо-небо. Просто ты

Боишься серой, в яблоках луны,
Оскомины от рифмы «сон-лимон»,
А я боюсь, что пальцы холодны
Твоей страны, как верный Соломон,

Что знает — время разъедает ржа,
Легко любить лишь бедным и простым.
Гляжу, как в небо лестницы держа,
До первых труб твой Петроград застыл,

И тихо шепчет «кедр ливанский мой
Мой рыбий свет, клюющий на авось»
Невечный город тает за кормой
И двор, и дом, в котором не спалось

А ты не злись, а медленно добрей,
И достриги, и ночь свою лови,
Ведь снеговик, увидевший апрель
Не познаёт, не познаёт любви


Когда я был

Когда я был нездешним, чёрным, косым
(Что ни скажи, но это всё — внутри)
Мне тополя Москвы, что абрикосы,
Мне будто пальмы, были фонари

Когда печаль, бесстыдство и упадок,
Кипрей провинциальный у воды,
Шашлычный дым отечества нам сладок
О, сколь неподражаем этот дым!

И, о себе подумаешь, так странно,
Ты перезрел, а был вчера — щенок.
И свет звезды на самом дне стакана
Всё обещает будущее, но

Теперь — ловить звезду, лишь этот выход,
Сойдёт вполне, хоть смысла, в общем, нет.
Стихи, стихи, кому-то это прихоть,
Кому-то цель вращения планет.

Уже восток густеет

Уже восток густеет красным тромбом
Но, видишь, в мире – разлитая дрёма
И только раздаётся рёв утробный
Улётных птиц вблизи аэродрома

Открыт балкон, не шелохнутся шторы,
Гирлянды бутафорские погасли,
Сбегают в ночь огни таксомоторов,
Как овцы, оставляющие ясли

Не думай об утраченном, не сетуй,
Ведь остаётся у потомков Сима
Земля, что собирает нас по свету
И обещает свет неугасимый

Представь же свет безудержный! И в нём вся
Энергия творенья, и вершина,
Мы, как один, когда-нибудь сойдёмся,
Что в таксопарке — все его машины,

И в той земле, неповторимой, хлебной,
Где, говорят ещё, хоронят сидя,
Без разницы, от света ли ослепнуть,
Или во мраке ничего не видеть.

Грузинская рыбка гурами

Рыбки дремлют в стекле, пахнет мебель орехом калёным
Бабка съела эклер, запивая вчерашним бульоном
Это просто болезнь, вот расплакалась, что не осталось
Ничего на столе – мозговые явления, старость.
А над миром – река, тонут Ясли в задымленной выси
И в сухих облаках самолёты идут на Тбилиси
Медицинских карет виден бег, огибающий землю,
На Метехской горе огонёк неприкаянный дремлет
Отцветают дворы, чахнут сосны и сохнут перины
И поют комары на своём языке упырином
Бьют куранты поклон и трезвонят послушники в храме
И за синим стеклом спит грузинская рыбка гурами





Top