Все новости » Мнение » Точка зрения » Таинство монохрома в портретах Александра Ов-Лебедева

Таинство монохрома в портретах Александра Ов-Лебедева

    Фото: Александр Ов-Лебедев


    Художник? Фотограф? Александр Ов-Лебедев — и художник, и фотограф, и ещё музыкант. Так в чём вопрос, и даже тройной? Речь пойдёт о многогранном человеке, творчество которого трудно поместить в существующие рамки перечисленных выше профессий. Он однозначно не в рамках, хотя одновременно во всех перечисленных ипостасях. Кто же он? Попробуем вместе с ним разгадать.

    — Саша, женский портрет в Вашем творчестве преобладает. Я не ошиблась, назвав «портрет», а не «фотопортрет»? Смотрю на них и вижу живопись. Умом понимаю, что передо мной фотография, а за гранью всплывают прекрасные женские портреты мастеров Ренессанса. Будто вы снимаете, вернее, пишите, оттуда. Помогите разобраться, расскажите немного о себе.

    А.: Да, Вы верно увидели два момента: первый — большинство фотопортретов ближе к монохромной живописи, второй — они «не современны» или, как сейчас говорят, «не актуальны», моё внутреннее самоощущение действительно ближе к периоду Ренессанса и даже Средневековья, отсюда и сложность поиска натуры, особенно взгляда. Взгляд современного человека суетный, тревожно-потерянный, часто поверхностный, это век информационного обжорства, даже так рискну сказать. Сейчас человеку необходим внутренний фильтр с очень мелким сечением, чтобы отсекать ту ненужную информацию, которая теперь в доступе, и на это у нас уходит огромное количество энергии, что наложило свой отпечаток на выражении глаз. Очень большая редкость увидеть взгляд, наполненный, «медленный», глубокий. Он не мечется, неспешно познавая и так же неспешно очаровывая.

    На самом деле я не столько фотографирую, сколько изучаю. Любой вид искусства — это изучение, поиск чего-то недостающего и постоянно изменяемого. Ты пытаешься хотя бы на милисекунду ухватиться за Это…

    Иногда в процессе появляется словесный ключ в форме хокку, записываю, честно говоря, не совсем понимая, или расшифровывая или, наоборот, зашифровывая картинку.

    Самое абстрактное из искусств — музыка — часто помогает в творчестве. От аутентичного этно, через классику, авангард, и к экспериментальной.

    — Вы, наверное, вскормлены молоком художницы?

    А: Мой отец Николай Овечкин был художником-монументалистом, в советские времена имел звание Народного художника СССР. Донской казак, масштабный человек. Ещё в студенческие годы он самостоятельно научился играть на фортепьяно, да так, что все удивлялись. Его крепкая внешность никак не сочеталась с виртуозной игрой произведений Шопена, Шуберта, Листа, Бетховена. Часто в его мастерской, среди начатых и давно написанных холстов, мы вдвоём слушали пластинки из его коллекции, рассказывая свои ощущения и обсуждая авторство. Он часто брал меня с собой в творческие поездки по работе, и это всегда было богатым эмоциональным путешествием с большой долей импровизации. Мама сдержанно общалась со мной, без открытых проявлений любви. Сказывалось всё. Может быть, поэтому потянуло к женскому портрету со временем. Восполнить, высказать.

    — Так вы потомственный художник. Вы учились рисовать дома или в художественной школе?

    А: И дома, и на пленере, везде. Дома были книги по искусству, на полках стояли антикварные предметы, фигурки из металла и дерева. Приходили друзья — художники, музыканты. Я наблюдал за всем, что происходит, за отцом, как он работает, впитывал запах масляных красок. Лет с четырёх рисовал, потом учился в художественной школе им. Сурикова. Но портреты я не писал. Меня увлекали больше руины, заброшенные здания, следы деятельности человека и пейзаж. В институт им. Сурикова решил не поступать.

    — Почему?

    А: Было внутреннее сопротивление тогдашним идеологическим постановкам обучения, да и борьба во мне шла между музыкой и живописью. Я тоже, как и отец, музыкант-самоучка, только на гитаре. Отец давал мне много, жизненный и творческий опыт у него богатый. Совсем не хотелось входить в мир учебной конкуренции. Наверное, я совершил ошибку? Не знаю. Я хотел просто стать самим собой. С отцом были серьёзные разногласия по этому поводу. Он был довольно авторитарной личностью.

    — Как разрешился конфликт? «Отцы и дети» — сложная тема, все её проходят.

    А: К сожалению, именно в тот сложный период отец заболел и вскоре умер от рака, в 1994 году. Мне — 24 было, сложно пережил. На достаточно долгий период живопись затаилась, и всю энергию я перенаправил на музыку и фотографию.

    — Ваш первый портрет?

    А: Первый женский портрет я написал маслом, мне было 17. Помню, за старанием отобразить наиболее точно внешние черты чувствовал необходимость «заглянуть» дальше, за взгляд. Это и интересно, и волнительно, непредсказуемо и необъяснимо… Первый фотопортрет случился в 1996-м году. Её зовут Анна. Помню, тогда были сложные времена, вы понимаете, о чём я? Она пришла ко мне в маленькую однокомнатную мастерскую, заставленную безлюдными, тихими пейзажами, красиво присела на невысокий подиум на фоне рамы, прислоненной к белой стене. Под рукой тогда оказался «Никон ФМ» с чёрно-белым кодаком. Это было начало осознанного желания попробовать себя именно в фотопортрете.

    — Что вам важно уловить в портрете?

    А: Сложный вопрос для ответа. Трудно вербально описать тот самый 25-й кадр. Это не столько характерные черты лица, сколько момент, когда человек находится в предосознании, чувствовании сокровенного, в каком-то своём внутреннем пространстве между познанным и познаваемым… Это полутона неявных эмоций. Простые, понятные всем эмоции слишком быстро сближают зрителя с увиденным, и так же быстро становятся неинтересными.

    У меня достаточно жёсткие критерии отбора натуры. Если смотрю и «вижу», что 25-й кадр возможен, предлагаю съёмку, всегда искренне радуюсь и ценю взаимный интерес и согласие. Были люди, которые хотели фотографироваться, милейшие люди, а я не мог даже начать работу, «не видел» его. Пытаюсь найти мужские портреты. Это совсем другая и не менее интересная тема, которая тоже постепенно раскроется.

    — У вас есть несколько мужских портретов, мало — четыре или пять. Среди них есть тот, о котором вы рассказываете?

    А: Нет. Это был прохожий, мужчина лет шестидесяти, с редчайшим образом, взглядом из тех средних веков. Я наблюдал за ним недели две, потом решился подойти и завязать диалог, осторожно предложил сделать портрет. Посмотрев сквозь меня холодно-отчуждённым взглядом, он спокойно ответил: «Оставьте меня в покое…» И произнёс это будто не мне, а всему человечеству. Это было довольно сильное моё разочарование и опыт одновременно.

    — В вашем творчестве преобладает женский портрет, почему?

    А: Женская красота — это таинство из таинств, загадка, которую не разгадать. И это должно остановить сегодняшнего зрителя, мечущегося всуе. Мы перестали чувствовать, видеть, слышать тонкое, хрупкое, простое.

    — Видимо, съёмка проходит ни день и не два. Ваши модели должны обладать недюжинным терпением.

    А: Необходим взаимный интерес. Если он есть, то и время стирается, пролетая незаметно. Стараюсь создать атмосферу доверия, непринужденности. Не люблю этот термин «модель», честно говоря. Как раз именно с этим термином возникает мысль о терпении. Мы на равных, общаемся, импровизируем. Иногда за общением понимаешь, что съёмку лучше отложить на следующую встречу, образ порой не сразу обрисовывается. Тут, действительно, спешка неуместна. Момент 25-го кадра, момент предосознания, каждый раз индивидуален. Да, съёмка может проходить не один день ради того одного кадра.

    — Ваша любимая музыка, стихи?

    А: У отца была хорошая коллекция классики на винилах. Люблю инструментальную музыку: Оливье Мессиан, Марсель Дюпре, Арнольд Шёнберг, Игорь Стравинский, Рахманинов, Дебюсси, Баллиф. Ранние произведения Эдуарда Артемьева, Карла Хайнца Штокхаузена. Много интересных людей периодически открываются. Люблю читать и перечитывать И. Бродского, в его поэзии и живопись, и графика, и, как сказал кто-то, невероятная плотность мысли.

    — У вас есть студия, специальная аппаратура?

    А: Домашняя, маленькая. Сперва пользовался двумя источниками света, потом решил ограничиться магией одного источника — комната с одним окном, да и Солнце у нас одно. Снимаю и на плёнку, и на цифру. Вечный спор современных фотографов, что лучше — цифра или плёнка, у меня не вызывает лишних эмоций. В плёнке своя пластика, свой мир. Цифра, хоть и виртуальна, и «плоска», имеет свои плюсы. Именно в цифре нахожу сочетание изначально увиденного образа и атмосферного бэкграунда — текстуру. Ведь текстура это текст, слово. К ней такое же особое отношение, как и к самому образу. Они должны жить во взаимодополнении, в гармонии. В этом своё таинство и шифр. Печать — неотъемлемый процесс создания образа, отдельная тонкая работа по индивидуальному подбору бумаги, под пигментную печать, выбор размера будущего отпечатка.

    — Вы продаёте свои портреты?

    А.: Если коллекционер, музей или галерея заинтересованы приобрести работу, то почему нет? Ведь в конечном итоге это делается для людей. Творческий портрет — довольно специфичный жанр, который невозможно изначально ставить на коммерческую основу. Там, где изначально появляется денежный интерес, стирается таинство. Когда же работа сделана, она начинает жить другой жизнью.

    — Ваши портреты почти не цветные, их можно назвать монохромными, почему?

    А.: Цвет — это приправа. Как в национальных кухнях: есть основной ингредиент, искомый, и есть дополнительные опции, так сказать, дополнительные вкусы и оттенки. К тому же, мы вначале воспринимаем формы, линии, фактуры, а потом уже цвет предмета. Цвет есть, но он еле уловим, он так же еле уловим, как и та эмоция, как и тонкие оттенки красоты. Цветной монохром очень помогает в этом. Как известно, искусство — это когда всё на «чуть-чуть». Ещё добавлю: это «чуть-чуть» позволяет зрителю дорисовать те оттенки женской красоты, которые, возможно, были скрыты.





    Top