Юрий Орлов – ученый, правозащитник, гражданин


"Так что не­правы те, кто говорит — в России ничего не изменилось. Политическая ситуация изме­нилась колоссально! Это поколе­ние свободно говорит обо всем, и оно уже не ценит эти свободы. А на самом деле — это колоссаль­ный сдвиг. Если у нас нет свобо­ды «открыть рот», то мы — коровы, понимаете? Только мычать разре­шалось. Но мы же не животные... Сейчас мы, по крайней мере, по­лучили право говорить то, что ду­маем. Это же свойство человека, если этого нет, значит, мы не люди. Кроме того, свобода передвижения, свобода выезда для инициативных и умных молодых людей — это очень много значит..."

 

- Юрий Федорович, радостно узнать, что вы снова в России. Но поскольку вы приехали в под­московный «наукоград» Протвино  в качестве участника международного симпозиума по физике  с  докладом  от  БНЛ  (Брукхэйвенской Национальной Лаборатории, США, штат  Нью-Йорк), то первый вопрос будет связан с наукой. Какой научной проблематикой вы занимаетесь в США?

- Я участвую в крупном меж­дународном эксперименте на ускорителе БНЛ по измерению ано­мального  магнитного  момента  мюона. Участвуют в нем довольно много физиков из России (в ос­новном, из  Новосибирска), такие  же  группы из Японии и Германии, а также большое количество физи­ков из многих американских уни­верситетов. В этом смысле я представляю Корнуэльский уни­верситет г. Итака, где занимаю  должность « senior  scientist» (это нечто иное, чем в России «старший  научный  сотрудник», пря­мого аналога я не знаю). В Брукхэйвене я  работаю  в  качестве кон­сультанта. Кроме этого экспери­мента с давних пор занимаюсь основаниями  квантовой  механики, и сюда  приехал прямо из Вены, где проходил симпозиум по кван­товой  механике, и  у  меня  тоже  был  доклад.

- Таким образом, вы - активно работающий физик, став­ший доктором наук еще в 1963 году в Советском Союзе. Но так сложилось, что в России вас многие помнят, скорее, как  одного из зачинателей правозащитного движения...

- Хочу сказать, и это я говорю всегда, что, прежде всего, я - уче­ный, а все остальное, чем я зани­мался и занимаюсь до сих пор в области защиты прав человека, — это просто дополнительная дея­тельность к основному занятию. Кстати, в США огромное количе­ство организаций, занимающихся правозащитой, так что я востребован. И с российскими правозащитниками контакт постоянный, всего два месяца назад я был у пермских друзей.

Да, не надо забывать, что в  Советском Союзе, начиная с 1974 года, я.не имел возможности нор­мально работать в науке. Три года был без работы, а после об­разования Советской секции «Международной амнистии» и моего письма в защиту академика Сахарова, я получил 7 лет пермских лагерей и 3 года ссылки. Но должен сказать, что и там я пытался что-то писать по науке и секретно переправлять своим |прежним коллегам. Секретно — потому что запрещалось даже «дважды два» писать...

- Можно только удивляться тому, что вы вернулись к активной науке, хотя уже и не в своей стране. Это ведь тоже своего рода уникальный экс­перимент. Вот, скажем, Сер­гею Ковалеву не удалось вернуться в науку. Тем интерес­нее спросить — чем отличается работа ученого там от работы ученого здесь?

- Я бы ответил так: настоящий ученый всегда работает мно­го. И там физики работают очень много, и здесь. Я знаю, физики ра­ботают всегда много. Но если го­ворить о различиях, то я хотел бы сказать вот о чем. Вот, скажем, «Институт физики высоких энергий» в Протвино, куда мы приехали.

Структурно он радикально отличается от того, как это устроено в Ев­ропе, и в Америке. Вот Брукхэйвен.

Как ИФВЭ принадлежит Минатому России, так и БНЛ принадлежит Департаменту США по энергии. Но в каждом эксперименте здесь уча­ствуют десятки разных групп из многих университетов, в том чис­ле из других стран. Так же и в ЦЕРНе, в Европе — основную мас­су исследователей составляют физики из разных университетов, практически, из всех более-менее известных университетских горо­дов. В основном, нет лабораторий, как-то изолированных от других. Редкое исключение — сугубо во­енные лаборатории. Так что все университеты могут участвовать во всех исследованиях, если того по­желают, нет никаких препятствий. И так — во всем. К примеру, ни­каких допусков, пропусков  и прочее…

Что у нас? У нас даже доб­раться сюда, всего за 100 кило­метров от Москвы, не так просто. Вот в Корнеле — пройдешь по ко­ридору, на дверях вывески — уни­верситет такой-то, далее — такой-то, все это — участники совмест­ной работы. Здесь, на ускорите­ле в Протвино, если и есть груп­пы из других центров, то из таких же, как ИФВЭ, но не из универси­тетов. Это важно. Ведь аспиран­ты из самых разных городов дол­жны иметь возможность участво­вать в самых главных, самых пе­редовых экспериментах, но не в пределах одной тематики и в уз­ком кругу лиц. Разве бывают здесь молодые аспиранты из Са­ратова, Тамбова или близкой Тулы? Нет, а это университетские города. Это очень плохо, от этого надо избавляться.

- Как в той связи пред­ставляется вам будущее рос­сийской науки?

- Если Россия восстановит нормальную экономическую ситу­ацию, и не просто восстановит, а будут нормальные для развитых стран ассигнования, — тогда нач­нут приезжать на работу ученые из других стран, да и свои ученые, ко­торые сейчас вынуждены работать за границей, вернутся. И надо по­кончить с каким-то внутренним изоляционизмом. Вот я говорил о широчайшей кооперации ученых разных стран Запада, это ведь единая мировая исследовательская сеть, а Россия представляется от­дельным островом, а в ней — свои центры, как отдельные острова.

В Европе и в Америке изоли­рованных островов нет! Чтобы этого не стало и в России, я ду­маю, четверть века понадобится. Ведь ко всему еще и разрыв по­колений происходит по экономи­ческим причинам — несколько лет молодежь как бы отвращалась от прихода в науку. Но тут, вроде бы, обнаружилось, что минимум прихо­да молодежи в науку уже позади,  сейчас число студентов, серьезно интересующихся наукой, стало воз­растать. Даже духовно чувствуется изменение — определился класс, отряд молодых людей, ре­шивших заниматься наукой, мень­ше стало разброда в настроени­ях. Это мне говорили во многих местах. И сейчас очень важно ук­репить этот настрой. Если это уда­стся — будет шанс на преемствен­ность поколений, на спасение оте­чественной науки.

- Брежневское руководство вас сажало в кутузку, в лагеря, горбачевское — лишило граж­данства и депортировало из страны. А отличается ли, в све­те вышесказанного об олигар­хическом капитализме, нынеш­нее руководство от прежнего?

- Ну, вот этого всего репрес­сивного уже нет. Политические свободы сегодня, все-таки, несомненны. Люди стали свободными. Ведь, скажем, молодые ребята после вузов, которые здесь или работы не имеют, или экономи­чески стеснены - имеют свободу выехать! Если он талантливый парень, если он с мозгами — его примут с удоволь­ствием в западную лабораторию. Вообще из России с удоволь­ствием принимают ребят, потому что они талантливы. Так что не­правы те, кто говорит — в России ничего не изменилось. Политическая ситуация изме­нилась колоссально! Это поколе­ние свободно говорит обо всем, и оно уже не ценит эти свободы. А на самом деле — это колоссаль­ный сдвиг. Если у нас нет свобо­ды «открыть рот», то мы — коровы, понимаете? Только мычать разре­шалось. Но мы же не животные... Сейчас мы, по крайней мере, по­лучили право говорить то, что ду­маем. Это же свойство человека, если этого нет, значит, мы не люди. Кроме того, свобода передвижения, свобода выезда для инициативных и умных молодых людей — это очень много значит:

- Значит ли такая констата­ция то, что для правозащитника в  России больше нет работы?

- Наоборот. Во-первых, это практически не так. Во всех ре­гионах, во всяком случае, в большом количестве, существу­ют свои правозащитные органи­зации. Вот рядом, в Серпухове, есть. Они нужны. Огромное ко­личество вопросов, которыми надо заниматься. В основном, это нарушения социальных прав. Правозащитники должны защи­щать все права. Два месяца на­зад я ездил на Урал, в Новгород, встречался с правозащитниками. В основном, они загружены со­циальными и административными проблемами. Но надо помо­гать людям тогда, когда им надо, иначе какие же мы правозащитники? Правозащитник всегда должен думать о людях. И рабо­тают они очень много. Молодежь юридических факультетов вовлекается в эту работу: помощь - прямо в приемных, в судах  ог­ромная работа ведется...

Известно — чем больше свобод, тем больше и нарушений со стороны мелких и крупных началь­ников. Свобода ведь для всех, сво­бода не только хорошего, но и плохого, и в этом смысле нужна самозащита общества. Правоза­щитные организации особенно важны, потому что это — альтерна­тива насильственным акциям, на­­сильственным протестам. Вы должны учить людей, как цивилизован­но себя защищать, используя законы, конституцию, международные организации, к которым доступ сво­боден теперь. Надо уметь это де­лать, вот правозащитные организации помогают и учат. Именно так работают правозащитники на За­паде, и у нас.

- Но не только синхротрон, квантовая физика, правозащи­та в вашей жизни... А как в це­лом, Юрий Федорович, говоря кратко,  жизнь удалась?

- Это вопрос... врасплох, я никогда не имел времени думать на эту тему. Были ли ошибки? Все делают ошибки, и я не ис­ключение, но, думаю, в основном, это по «семейной линии». Ну, это в первый раз... А потом меня бро­сали, а первый раз я разошелся сам. Вот это, например, была моя ошибка, и больше таких ошибок я не делал. Самое главное, что­ бы совесть была чиста, это ведь самое главное в жизни. Во всем остальном, думаю, совесть моя чиста. И тогда, в 1996-м году, ког­да я выступил в первый раз с требованиями демократизации, на основе советского со­циализма. Заблуждался, наверное, но  ни о чем не жалею.

И последний вопрос. Вы с женой, миссис Сидней, и другими гостями симпозиума поедете в Ясную Поляну на мо­гилу Толстого. Но возьмем такой момент, как отлучение писателя от церкви.  Как вы к этому относитесь?

- Считаю, что церковники поступили глупо, лучше было про­молчать.

Конечно, он отошел от нашей ортодоксальной церкви — его религия, его собственная концепция, но он 5ыл гораздо ближе к протестантской. У Толстого личный Бог, личный Христос, на мой взгляд, выше, чем национальный, коллективный, что ли. Поэтому, конечно, он не был в лоне русской православной церкви. Это бесспорно. Но без отлучения вполне можно было обойтись, просто забыть об этом. Церковь должна была забыть об этом, но она поступила глупо.

 

Беседовал Геннадий Дерновой

По материалам газеты Демократический выбор за 2000 год

 

 

 

 


Если Вам понравилась статья, не забудьте поделиться в соцсетях

Вас также может заинтересовать:

  • Живая легенда современности
  • Россия в плену
  • Мирная акция под эгидой газеты "Великая Эпоха" в Израиле
  • Осознание прошлого
  • Футболки с надписью «СССР» – угроза эстонскому государству?

  • Выбор редактора »

  • История коммунизма

  • Top