Жизнь – как дорога от цели к цели


Юрий моисеевич Гольдин. Фото предоставлено авторомЮрий моисеевич Гольдин. Фото предоставлено авторомБеседа с жителем города Мытищи Московской области Юрием Моисеевичем Гольдиным, лётчиком-истребителем, участником Великой Отечественной войны, награждённым орденами «Красной звезды», «Знак почёта»,  «Отечественной войны» и «Вклад в Победу»

– Юрий Моисеевич, мне было очень интересно услышать от Вас, что главным для себя в жизни вы всегда считали и считаете наличие цели. Это тем более важно, что масса живущих на свете людей вообще не ставят перед собой никаких задач. Живут себе – хлеб жуют… Как получилось, что Вы стали таким целеустремленным человеком?

– Я – смоленчанин, и когда я вспоминаю свое детство, то оно видится мне бурным, интересным, насыщенным незабываемыми эпизодами. В 7-8 классе детство перешло в юность, и я влюбился. Полюбил безумно, так, как может полюбить юноша только в первый раз: влюбился в эти русые косы, в эти серые чудесные глаза. Это была моя будущая жена Наденька, мы учились с ней в параллельных классах, и, начиная с 7 класса, у меня в жизни была одна цель – видеть свою Надю.

Смоленск – город гористый, на горе – громадный собор в честь победы над поляками, который уцелел даже в Великую Отечественную войну. Я жил в нижней части города, а Наденька – в верхней его части. В Смоленске есть одна замечательная вещь – трамвайчик поднимается в гору медленно-медленно. У меня всегда была цель – перелезть через два забора и через крышу сарая, и – бегом в гору, чтобы опередить трамвай, на который села Надя, и встретить её, как будто бы невзначай, у остановки у часов. Казалось бы: ну, какая это цель? Но она настолько сильно понуждала меня к выполнению этой вещи, причём не один год. Наденька была отличницей, а я был далеко не отличник (до 7 класса я убегал по водосточной трубе с немецкого языка, чтобы играть в футбол и т.д., в общем, был неуправляемым учеником), но, когда появилась эта необыкновенная юношеская любовь, то пришлось мне стать примерным учеником – не дать Наденьке повода разочароваться во мне.

Я любил два предмета – литературу и географию, и в 9 классе у меня определилась мечта – я хотел стать сценаристом. Шёл 1938 год. Я занимался в драмкружке в Доме пионеров, писал сценарии к кинофильмам. Меня вдохновляла любовь, и я стремился к своей новой цели: писал, читая ночи напролёт. Кое-чего я добился, стал хорошим учеником, успешно окончил 10 классов. Мы с Надей подали заявления в Московские вузы, я – в Институт кинематографии, а Надя – в энергетический. Шёл сороковой год – тревожный год. Тучи уже бродили где-то над границей. И тут мне исполняется 18 лет, и меня забирают в армию. «Плакал» мой институт.

Армия была для меня необычной вещью. Меня призвали в войска НКВД – на морские пограничные катера. Город Акерман стоит в том месте, где Днестр впадает в Чёрное море, и там базировались погранвойска. Надел я морскую форму, немедленно послал фото своей Наде. А Надя к тому времени поступила в энергетический институт в Москве и жила в общежитии.

Но недолго длилась моя служба в этих войсках, вскоре меня вызвали в штаб и отправили снова в военкомат в Смоленске. Когда я поинтересовался, почему меня переводят, ответ был следующим: «Твой дядька был нэпманом и имел частный дом в Смоленске. А кто из нэпманов – тот в НКВД служить не должен». Пробыл я дома один день, и на следующий день уехал в Москву – без документов, без денег, только билет купил – и к Наде в общежитие. В женское общежитие мужчин не пускали, но я пробыл там 2 дня. На второй день меня забрали в милицию. Девочки еле-еле вызволили меня. Меня отпустили, но свидание на этом закончилось. Я возвратился в Смоленск и через 10 дней меня снова призвали в армию. И уже – в Майкоп. Ночь, осень, льёт дождь, мы в теплушках… Наконец, добрались до танковой школы в Майкопе.

– К делу своей жизни – авиации Вы шли, по воле судьбы, окольными путями…

– В танковой школе, ещё до того, как мы приняли присягу, нас начали учить на танкистов. Что меня удивило, танки БТ-5 (быстроходные) были сделаны по заданию Сталина. Это были не столько танки (броня была тонкая, как бумажный лист), сколько очень быстроходные машины. Сталин мечтал как можно быстрее проехать по Европе. Я быстро выучился на механика-водителя, начал ездить на танке, и тут начинается война. Война грянула самым неожиданным образом. Я не знаю, почему, но перед войной с танков снимали двигатели. Видимо, этим СССР хотел показать миру, что он не готовился к войне. А Гитлер готовился, и очень серьёзно.

Я снова поставил себе цель – овладеть в совершенстве танком. Я начал делать на плацу фигурную езду, за что меня инструктор всегда ругал, а я хотел продемонстрировать всем то, что умею делать на танке. После объявления войны мы днём и ночью ставили на танки снятые ранее с них моторы.

После месяца с начала войны наш полк был отправлен на фронт. Помню, как ночью нас вдруг поднимают по тревоге, выстраивают весь личный состав и объявляют: «Кто окончил среднюю школу, два шага вперёд!» Из всего состава полка (а это 500 человек) вышло человек 20, в том числе и я. Под утро отправляют нас из расположения полка далеко за город – на аэродром. В Майкопе организовывается авиационная школа.

– С чем это было связано?

— Это было связано с громадными потерями. Каждый день СССР терял в войне до 200 самолётов, так как наши самолёты, бывшие на вооружении в начале войны, во многом уступали немецким «мессершмитам» и «фокерам» – и в скорости, и в маневренности. А те самолёты, которые через два года громили врага, в начале войны ещё только проходили лётные испытания.

Генеральный штаб принял решение вместо лётных училищ открыть лётные школы – ВАШПО (военная авиационная школа первоначального обучения). Двадцать претендентов проходят мандатную комиссию, где отсеивают сразу четверых. Политрук задавал вопросы по математике и литературе, по политике и т.д. Те, кто не показал достойных знаний – были отсеяны. Нас осталось 16 человек. Мы прошли медкомиссию на предмет полного обследования состояния здоровья. После медкомиссии осталось всего 5 человек. Среди них был я. Так началась моя лётная жизнь.

– И снова пришлось переучиваться?

– Нежданно-негаданно для себя я очутился в лётной школе, и мне пришлось ставить перед собой новую цель – нужно было освоить самолёт УТ-2 (учебный), у которого крылья были всего 4 метра. На учебно-тренировочном самолёте инструктор сидел впереди, а курсант сзади. Когда нам первый раз показали этот самолёт, я не удержался и сел в кабину. Я не мог себе даже представить, как он взлетает, как он летит, но цель была уже поставлена – летать, причём не просто летать, а так, чтобы это был не полёт, а сказка. Я был небольшого роста. Когда нас распределили по группам, то более рослый и крепкий из нас стал старшиной группы, в которой было 7 человек.

Инструктором у нас был изумительно красивый украинец – Саша Марченко, черноволосый, с пронзительными карими глазами и, по-видимому, очень хороший психолог. Вначале он меня не признавал и вряд ли учуял мои способности. Это меня ужасно унижало. Порядок был такой: полгруппы занималось изучением теории, а вторые полгруппы несли воинскую службу. И так через день. У меня была великолепная память. И я быстро освоил теорию, и когда начались полёты (подъём в 3 часа ночи и – бегом 5 километров до лётного поля), инструктор первыми начал вывозить тех, кто, по его мнению, мог бы летать. И глубоко ошибся. Научить человека летать, особенно в истребительной авиации – это ещё полдела, надо ещё почувствовать в человеке бойца с силой воли и интуицией. Я всегда отличу настоящего лётчика с лётным талантом от того, у кого этих качеств нет.

Инструктор узнаёт курсанта в процессе вывозной программы. Марченко имел привычку сразу поразить новичков. Он брал нас в первый раз на борт и на высоте 2 километра показывал высший пилотаж. Это были кишкоизматывающие фигуры, доводившие некоторых до рвоты. А самое главное, когда он садил самолёт на землю, то первым делом смотрел на то, как новичок перенёс свой первый полёт.

Естественно, он поступал очень неправильно. Он сразу у многих отбивал охоту летать – нагрузки ведь были колоссальные.

Он, конечно, владел самолётом безукоризненно, делал самые немыслимые фигуры. В голове всё это не укладывалось: в сумасшедшем ритме, в головокружительных взлётах и виражах, петлях, ты ничего не понимал, и только испытывал колоссальные нагрузки и головокружение. И когда первый раз приземлялся с инструктором на самолёте, то просто не мог подняться и вылезти из кабины. Я видел, в каком состоянии были мои товарищи, и когда очередь дошла до меня, я поставил перед собой цель – не только не растеряться, но даже руки на борту не держать (а когда делаются фигуры высшего пилотажа, руки сами собой отрываются от штурвала и хватаются за борт). Я решил этого не делать, а смотреть вперёд. И я выдержал это испытание.

Когда мы сели, то был удивлен не я, а мой инструктор Марченко. Он посмотрел на меня такими удивлёнными глазами, как будто случилось какое-то чудо. Я же спокойно вылез из кабины, расстегнул парашют, подошёл к нему, отдал честь и обратился: «Товарищ инструктор, разрешите получить замечания». С тех пор у меня началась крепкая дружба с этим инструктором. Он понял, что я буду тем курсантом, которого он первым выпустит в самостоятельный полёт.

И вот первый раз курсант сам поднимается в воздух – там, где прежде сидел инструктор, лежат два мешка с песком, а ты ощущаешь, что летишь, что можешь управлять самолётом – это незабываемые ощущения! Ощутить небо – восторг неимоверный, который всю жизнь не уходит из памяти.

Наступил день, когда инструктор представляет своего курсанта командиру эскадрильи и курсант должен показать, на что он способен.

Ко мне подошёл Марченко, похлопал по плечу и говорит: «Ну, ты всё понял, делай так, как ты умеешь делать». Теплота, исходившая от этого человека, наполнила меня такой гордостью, такой энергией, таким желанием оправдать доверие инструктора, что я всё сделал как надо.

Помню свой первый самостоятельный полёт. Требовалось взлететь, сделать 4 разворота и сесть. Полёт короткий, а тебе хочется петь. В своём дневнике этот день я назвал счастливым «днём посвящения».

После каждого лётного дня инструктор проводил разбор. И вот из семи человек отчислили четверых, они не отвечали требованиям, предъявляемым к лётчикам-истребителям. И лишь трое из нас закончили выполнение всей программы. Но из всех троих инструктор только мне принёс «птичку» – лётную эмблему, чтобы я пришил её на гимнастёрку.

– Итак, вы закончили лётную школу…

– Да, причём, досрочно, но тут случилось невероятное. Вдруг меня вызывает начальник школы и говорит: «Ты никуда не поедешь. Нам нужен инструктор, ты будешь инструктором, хочешь ты этого или нет. Это приказ». Во мне всё кипит, я знаю, что фашисты бомбят Смоленск, я рвусь на фронт, я хочу летать на боевых самолётах. Но я знаю, что за невыполнение приказа меня могут послать не в действующий полк, а в штрафную роту. И потому подчинился.

Из своей инструкторской работы я вынес одно: я являлся тем, кто готовил для фронта или настоящего лётчика или претендента на то, чтобы быть сбитым. Лётчик-истребитель должен уметь вращать головой на 1800, он должен иметь колоссальное чутьё и интуицию, и он должен быть неимоверно смелым бойцом. Я старался быть ближе к подчинённым, хотел узнать их в быту, я с утра до вечера был с ними и в учебных аудиториях. И я моментально выделил из 10 человек пятерых, которых можно было учить летать. И я не ошибся. Именно они за 3 месяца овладели мастерством полётов. Я выпустил ещё одну группу и, наконец, попал в боевую часть. К этому времени появились первые отечественные военные самолеты – ЛА-5, которые не уступали «фокерам» и превосходили «мессершмиты». Пришлось снова изучать новый самолёт.

– Но вот осуществилась ваша мечта, и вы попали в боевую часть…

– Да, я день и ночь об этом думал, я представлял себе самолёт ЛА-5 в полёте, много смотрел, как лётчики взлетают и садятся. Я стал боевым лётчиком. Наша часть занималась тем, что встречала наши бомбардировщики, пристраивалась к ним на высоте двух с половиной километров и, как только появлялись «мессершмиты», мы должны были, как ястребы, их сбивать. Наша задача была – не потерять ни одного бомбардировщика. Это был Первый Украинский фронт. На земле шли страшные бои. Немцы подходили к Ростову. Мы были фронтовой авиацией, помогавшей наземным войскам.

Лётчик, уходя в полёт, никогда не знал, вернётся он или нет. Мы никогда не прощались. В самый напряжённый период фронтовой жизни, когда мы каждый день теряли своих друзей (а в день было 3-4 боевых вылета), и вечером их фронтовые 100 грамм оставались не выпитыми, то по этим не выпитым ста граммам мы узнавали, кто в этот день не вернулся из полёта.

– За какую операцию вы получили орден «Красной звезды»?

– К нам на полевой аэродром, случайно спутав аэродромы или из-за нехватки бензина, сели два немецких «мессершмита». Ничего не подозревая, они подрулили к командной вышке и только тут поняли, что сели не на свой аэродром. И вот это их замешательство позволило охране быстро подскочить к самолётам и схватить немецких лётчиков. Нежданно-негаданно полк приобрёл два совершенно исправных самолёта – «мессершмита».

Когда об этом узнали в особой части, то поставили задачу – найти лётчиков, которые овладели бы этими самолётами и стали бы на них летать на провокации – в глубокую разведку, разведывать дислокацию вражеских частей и аэродромов, потому что немцы не сбивали бы эти самолёты. И ещё была задача с их помощью сопровождать наши бомбардировщики, чтобы те могли переходить линию фронта.

Мне и ещё одному летчику – Фёдору Кочанову доверили изучить все приборы этих самолётов, времени дали – сутки, а потом рано утром мы стали осваивать эти машины. И я потом летал на этой машине, на «мессершмите». Вот за эту работу я и был награждён орденом «Красной Звезды». И только в начале 1945 года моя лётная эпопея завершилась.

– Чем вы занялись после окончания войны, где трудились?

– Когда война закончилась, я делал всё, чтобы уехать к своей Наде. Я всем надоедал, чтобы меня демобилизовали, потому что после войны истребительная авиация была уже не нужна. Через 10 дней после окончания войны я был демобилизован и улетел в Москву к Наде. Так кончилась моя военная жизнь. И началась гражданская. Я женился на своей Наденьке и стал летать в гражданской авиации.

– По жизни вас всегда вела цель, и я не сомневаюсь, что вы считаете свою жизнь состоявшейся.

– Безусловно. И жизнь состоялась, и всё то, что предназначено в этой жизни мужчине: построить дом, вырастить сына, посадить сад – всё это я совершил в своей судьбе в полной мере.

***

Переяслова Марина Вячеславовна – член Союза журналистов Москвы и Союза писателей России, пресс-секретарь Исполкома Международного Сообщества Писательских Союзов (МСПС), которое возглавляет Сергей Михалков. Автор книги интервью «О самом главном» (Москва, 2006), отмеченной литературной премией «Хрустальная роза Виктора Розова».


Если Вам понравилась статья, не забудьте поделиться в соцсетях

Вас также может заинтересовать:


  • Выбор редактора »

  • История коммунизма

  • Top