О блокаде Ленинграда. Долг памяти


Юрий Александров председатель региональной ветеранской организации «Полярный конвой»Юрий Александров председатель региональной ветеранской организации «Полярный конвой»История складывается из эпопей, а они наполнены жизнями отдельных людей, совсем обычных.  Если смотреть издали, то видим событие: Великая Отечественная война, 900-дневная блокада Ленинграда. Стойкость и мужество простых жителей спасли город. Правда, но сухая и вялая.

Как сегодня понять, что и как было? Об истории изнутри, с места событий, рассказывает ленинградец-петербуржец Юрий Ефимович Александров. Блокадный мальчишка, морской офицер, сегодня – председатель региональной ветеранской организации «Полярный конвой». Предлагаем вторую статью его воспоминаний о блокаде (первая статья была опубликована в № 63 Великой Эпохи от 7 сентября 2007 года).

Во время Великой Отечественной войны на мою долю выпали  и очень тяжелые,   мрачные периоды, как Ленинградская блокада и эвакуация, и удивительные приключения.

Не прошло и 70-ти лет с начала войны, а о войне и довоенной жизни пишут и показывают такое, чего не было, да и быть не могло. Я – очевидец и активный участник многих событий, и то, о чём пишу, помню до мельчайших подробностей.

Воскресенье, 22 июня. Утро, тепло и солнечно. Я с двоюродным братом Васей отправился в баню. Вася – здоровенный парень, ему 24 года. Он отслужил действительную службу на флоте в Таллинне,  теперь демобилизован и уже полгода живёт у нас с мамой.  Мне 12 лет, в августе будет 13. Я только что закончил 5-ый класс, занимаюсь гимнастикой, на недавних соревнованиях занял второе место. Мы живём в центре Ленинграда на Петроградской стороне. В мае маму увезли в больницу, сделали операцию, но неудачно, началось заражение крови, и её оставили на длительное лечение. Мы с Васей живём вдвоём.

Мы помылись и не спеша одеваемся. Баня очень красивая, в раздевалке просторно, народу мало. Вася попивает пиво, а я лимонад. Мы планируем, что будем делать днём. Конечно, идем в кино.

И вдруг мёртвая тишина, напряженный голос по радио, это речь Молотова: «Началась война!». Я возликовал (Боже, какой дурачина!): «Ну, мы им зададим!». Посмотрел на Василия – а у него серое, мгновенно осунувшееся лицо: «Юрик, ты не представляешь, какое это горе». С меня как рукой сняло ликование, я очнулся, но даже и представить себе не мог, что придётся пережить в начавшейся войне.

Про страдания и муки блокады написано много, и всё – правда, я добавлю только штрихи. Василий уже 23 июня отбыл в экипаж, а 30 июня привезли маму, так как больница стала госпиталем, его готовили к поступлению раненых. К этому дню в доме из продовольствия было – «хоть шаром покати». Как у каждой хорошей хозяйки, у мамы имелся большой  запас продуктов, но мы с Васей в мамино отсутствие всё подъели. А в это время в магазинах купить было уже нечего, и нам с мамой сполна досталось от голода. Вначале удалось добавить к скудному рациону 10 голубей, которых в июле я поймал веревочной петлей. Но я был не одинок в этом промысле, и голуби скоро пропали. Мама лежала в течение нескольких месяцев, и, чтобы поддержать ее, я подрабатывал. Сначала занимался подготовкой чердаков к борьбе с пожарами, чистил и красил деревянные перекрытия.

Недалеко от нашего дома находился Ситный рынок, и я часто ходил туда, чтобы поменять вещи на что-нибудь съестное. Как-то в начале зимы я стою и замерзаю на рынке. Подходит ко мне молодая женщина, рассматривает отрез габардина и говорит: «Мальчик, пойдём со мной, я живу недалеко, я дам тебе жмых». Жмых – это выжатые отходы при изготовлении подсолнечного или льняного масла, похожие на  древесностружечную плиту серого цвета. А по тем временам – очень ценный продукт. Размокая в воде, он увеличивается в объёме, съедобен и эффективно утоляет голод. Мне строго запрещено ходить на квартиры, так как есть случаи людоедства, но голод и надежда добыть съестное сделали свое, и я пошёл. Заходим в большую квартиру, никого нет. В комнате стоит несколько мешков со жмыхом. Женщина дает мне большой  кусок, и я, счастливый, бегу обрадовать маму. Вскоре ценные вещи закончились, и больше месяца мы живём на норму в 125 граммов хлеба на человека в день. Решаю сделать попытку посетить богатую даму. Собираю самое лучшее, что осталось, складываю в портфель и иду в квартиру, где мне так повезло. Я долго стучал и уже подумал, что никого нет, но вдруг, когда я повернулся, чтобы уйти, почувствовал шевеление за дверью. Дверь открыла та же женщина. Я предложил ей посмотреть, что я принёс, она впустила меня, без всякого интереса посмотрела на вещи и отрицательно покачала головой. Я попросил хотя бы небольшой кусок жмыха в обмен, но она сказала, что ей это не нужно. Я не уходил, упрашивал. Она молча стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня, спокойная, стройная молодая женщина. Что же мне делать? Меня начало трясти, и тут я увидел торчащий из открытого мешка кусок жмыха. В каком-то отупении и отчаянии я медленно подошел, взял жмых и положил в портфель, потом повернулся и пошёл к двери, ожидая крика и удара. Шел медленно, не оборачиваясь. Слышал, что она идёт за мной. Я открыл дверь и вышел, потом побежал. Дома расплакался и всё рассказал маме, она гладила и успокаивала меня. Мне было очень стыдно. И до сих пор, вспоминая это, я испытываю не проходящее чувство стыда.

Среди единичных положительных блокадных воспоминаний помню чудесный вкус холодца из столярного клея, плитку которого изредка удавалось поменять на семейные ценности. Сейчас такого столярного клея уже не продают. Он был в плитках тёмно-коричневого цвета, иногда слегка прозрачных, размером со стограммовый шоколад. До войны, когда варили этот клей, стояла отвратительная вонь, так как он готовился из костных отходов скотобойни. Мы же варили холодец из одной плитки в трех литрах воды, добавляли два лавровых листика, две крупинки гвоздики и та вонь уже чудесно пахла. Варево застывало очень долго, часов пять. Ели этот холодец маленькими кусочками чайной ложкой, а мне казалось: «Почему не было этой вкуснятины до войны?»

Водопровод не действовал. Нам повезло, мы жили близко от Невы. Я хожу за водой к Петропавловской крепости. На санках везу шестилитровый бидон и пятилитровую кастрюлю. Зима 1941-1942 годов была необычайно суровой, морозы доходили до 35 градусов, и снега выпало почти в человеческий рост. Вдоль улицы протоптаны две узкие тропы, по которым туда и обратно медленно бредут люди. Многие передвигаются из последних сил, самые слабые присядут отдохнуть в снег рядом с тропой, задремлют от бессилия и часто замерзают. Так и лежат до весны. Трупы замерзших людей – по всей дороге, особенно много на подходах к Неве.

Весна 1942 года была дружная. Снег быстро стаял, огромные свисающие с домов сосульки обрушились на тротуары. После нескольких дней таяния открылись тела всех умерших за зиму людей. Картина ужасная. Но буквально в считанные дни город был очищен. Сначала специальные команды  грузили на грузовики и увозили трупы, а затем убирали и грязь. Горожане помогали по мере сил. К концу марта город был стерильно чист. Я никогда не видел такой чистоты, и не дай Бог увидеть – это была неживая чистота. Нет ни кошек, ни собак, ни птиц, ни бумажки, ни соринки, и очень мало людей, только по два часа утром и вечером люди идут на работу и с работы.

Очень хочется рассказать о празднике елки 1942 года. Всем школьникам нашего района за несколько дней до Нового года выдали  пригласительные билеты на новогоднюю елку, которая проходила в помещении райисполкома. Шестеро оставшихся из всего нашего огромного дома ребят организованно собрались и пошли. Мороз под 30 градусов, ходу 10 минут, но все отморозили носы до крови. Пришли. Елка, и украшенная!!! Каждому дали подарок, в нем мандарин, конфета, два печеньица. Плохо освещенное большое помещение, прохладно, свечи, кое-какой концерт и даже затейник, но смеха и веселья нет. Ходят суровые «пожилые» дети, обмениваются новостями, и все говорят о скором прорыве блокады. Однако этот праздник для нас, детей, был непостижимым чудом! Попробуйте представить себе обстановку: полгода уже идет война, город в кольце, кругом люди умирают от голода, ежедневные бомбежки и обстрелы, повсеместное поражение и отступление армии, безмерное количество тяжелейших, почти неразрешимых проблем. В такое время находятся средства и силы для детских елок и этих бесценных подарков. Я думаю, что эта Елка вселила уверенность в победе не только у детей.

Так в голоде и холоде мы дожили до конца марта, когда к нам пришел  уполномоченный и объявил, что мы должны выехать из Ленинграда.

Как мы не умоляли оставить нас здесь, ничего не помогло, даже то, что мама только-только начала ковылять с палкой. В 10 часов утра 10 апреля 1942 года к парадной нашего дома подъехал грузовик, и нас с вещами отвезли на Финляндский вокзал. С нами эвакуировался сын маминой подруги Юра, мой сверстник и товарищ. Его мама работала на большом заводе и лежала истощенная в заводской больнице. Она попросила взять сына и вывезти его из города.

На перроне ждем состав для посадки, народу много, и очень много вещей. Как ни странно, есть упитанные люди. Подошел поезд, вымытые чистые вагоны со стеклами, как до войны. Но началось страшное: как раз эти сильные люди разбили стекла и через окна забирались и грузили вещи. Наконец, и нам кто-то помог залезть через окно в вагон, так как в дверь пройти невозможно: вещи занимали все пространство до вторых полок, и на этой груде вещей сидят отъезжающие. До посадки выдали много хлеба и консервов, но в суете у нас всё украли. На следующий день 11 апреля около полудня поезд прибыл на станцию Осиновец. От неё предстоит переезд через Ладожское озеро. Все четко организовано: подъезжают грузовики, дежурные  распоряжаются посадкой. Вот и мы с вещами оказались в кузове и поехали по льду озера. Машины выстроились в колонну и двигались на расстоянии в 30-50 метров по оси в воде. Впереди, 6-я или 7-я машина провалилась под лед. Почти без промедления колонна двинулась дальше. Регулировщики, стоявшие через каждые 100-150 метров, привычно и четко организовали объезд. Мы благополучно переехали озеро, и нас выгрузили на станции Кабона. Нас спасли, но на этом наши мытарства не закончились.

Каждому ленинградцу известно название станции Кабона, что на свободном от немцев, восточном, берегу Ладоги. Эвакуированных прибывает во много раз больше, чем станция может вместить и отправить в течение суток. За три дня, что мы там пробыли, ушло около 10 эшелонов. Каждый раз штурм, давка и даже жертвы. Люди с вещами располагаются вблизи железной дороги на снегу. Днём солнечно и тепло, а ночью мороз до 12 градусов, очень мерзнем. Есть замерзшие насмерть. Того порядка, что был при переезде, уже нет. Но с голодом кончено, выдали хлеб и консервы. На одном из путей сутки стоял эшелон с милиционерами. Помню, несколько милиционеров варят в котелке ворону, которую убили из револьвера. На третьи сутки втиснулись в товарный вагон, так называемый «телятник», оборудованный двухярусными нарами. Теснота, в вагоне более 50-ти человек. С трудом устроили маму на нарах, а сами сидим в проходе. В пути эшелон делает несколько остановок: две из них для организованного питания. Еда непривычно обильная: мясные суп и второе, вдоволь хлеба. Но вот беда: изголодавшиеся люди не в состоянии сдержаться, а истощенные организмы не могут переварить жирную пищу, начались поносы, и даже кровавые. Эшелон останавливается в поле, из вагонов вываливается весь люд  и справляет нужду, не обращая внимания на сидящего рядом человека противоположного пола. Гудок – и эшелон трогается, оставляя позади кровавый след. На следующей остановке снимают с площадок умерших, чтобы освободить места следующим. Нас эта беда миновала. Ещё в Ленинграде составили списки мест эвакуации. Мы решили ехать к маминой сестре в Калининскую область. Ее поселок был освобожден в результате январского наступления 1942 года. Повезли же нас на Северный Кавказ на станцию Тихорецкая. Через месяц езды 11 мая эшелон стоит на какой-то станции Воронежской области. В вагоне из более 50 человек осталось 11. В вагон заходит высокий в полувоенной одежде человек и указывает пальцем: «Этот не доедет, эта не доедет». Спрашиваем: « Что же делать?»

«Через час будет станция, если хотите спасти умирающих, выходите», – ответил он нам. Среди тех, на кого он указал, была моя мама, и мы вышли на ст. Грибановка. Эшелон покинуло человек 20. Разместились в  пяти домах. Выбрали представителей, и мы отправились в село Нижний Караган, по рассказам, богатый колхоз. Увязая в жуткой грязи почти по колено, мы прошли около 20 км. и оказались в селе Нижний Карачан. Нас очень по-доброму приняли. Каждому дали лошадь с повозкой, и через сутки  мы  уже разместились в пустой избе. Колхоз бесплатно выдал нам несколько пудов пшеницы, пшена, гороха, гречки и выделил 10 соток земли. Всех бесплатно кормили в колхозной столовой, кормили куриным бульоном с лапшой. Утром иногда останавливалась молоковозка, сидевшая на облучке красавица-девица звала: «Юрка, давай сюда!», и мы ехали на маслозавод. Девица сдавала молоко. Заведующая же, полная и весёлая женщина, выносила мне литровую кружку сливок. Я стеснялся и отказывался. «Пей, я тебе говорю», – командовала она. Боже, сколько доброты и тепла мы здесь получили. О блокадном Ленинграде и его жителях ходили легенды, и колхозники сочувствовали нам и помогали, как могли.

Сейчас очень много написано о жуткой и голодной жизни в колхозах до войны, где-то, видимо, так и было. А в Нижнем Карачане мы видели крепкие, просторные дома, сады, огороды, много скота и веселых добрых людей. За отработанный трудодень они получали 5 – 6 кг. пшеницы, а, кроме того, кукурузу, горох, пшено, картофель. На каждого работающего в год, не считая полученных денег, приходилось более двух возов продукции полей. А главное, какое настроение  и ежевечернее гуляние молодежи! Мы очень быстро пришли в себя и освоились. Маме, которой в это время было 44 года, соседи говорили: «Ой, Александровна, ты ведь молодая, а мы думали, ты – 70-летняя старуха». Однако мамина сестра из Калининской области прислала нам справку – «вызов» из своей деревни. Мама пошла в НКВД (милицию), без чьего разрешения переезды были невозможны. Начальник посмеялся над нашим «вызовом» и сказал, что это «филькина грамота», а не документ, но препятствовать нам не стал, так как немцы приближались, и он выписал пропуск. В середине сентября мы отправились в путь и в октябре 1942 года оказались в желанном для нас месте у родных. В пути пришлось сделать 8 пересадок, усложненных перетаскиванием вещей на большие расстояния, но мы, напуганные голодом, тащили с собой около 8 пудов продовольствия - урожай с выделенной нам земли.

Сегодня я размышляю о том, сколько сил и средств было потрачено для спасения жителей блокадного Ленинграда, в основном женщин, детей, стариков. Сотни грузовиков, десятки паровозов, сотни вагонов и тысячи человек обеспечивали эвакуацию – полуторамесячный переезд до «земли обетованной».  По моим, сугубо личным воспоминаниям, из всего нашего состава осталось менее половины эвакуированных из Ленинграда, да и станция Тихорецкая, куда нас везли первоначально, вскоре была захвачена немцами. Были ли неизбежны все эти жертвы?

На днях я «случайно» купил книгу протоиерея Серафима Слободского «Закон Божий. Для семьи и школы»; открылась она на словах Понтия Пилата и последующих событиях. Меня охватил ужас: все уже было сказано.

Я перепроверяю в Библии. В Евангелии от Матфея читаю –

24. «Пилат, видя, что ничто не помогает, но смятение увеличивается, взял воды и умыл руки перед народом, и сказал: «Невиновен я в крови Праведника Сего; смотрите вы».

25. И, отвечая, весь народ сказал: кровь его на нас и на детях наших».

Подумал, вот откуда шесть миллионов страдальцев, погибших в гетто и топках концлагерей.  А где произошла революция, откуда неслыханные жестокости гражданской войны: гибель царских детей, уничтожение матросов Кронштадта, текущая по ступеням  храма Александро-Невской лавры кровь, заколотых в нем монахов и монашек и многое подобное?

Думаю, впереди еще последует осмысление и покаяние. Сегодня печаль и вечная память всем погибшим, и в гражданскую и в Великую Отечественную. Особая почесть героическим защитникам и жителям блокадного Ленинграда.


Если Вам понравилась статья, не забудьте поделиться в соцсетях

Вас также может заинтересовать:


  • Выбор редактора »

  • История коммунизма

  • Top