Роман «Речные заводи». Том первый. Главы 1 — 10

The Epoch Times07.01.2015 Обновлено: 06.09.2021 14:23

Начнём наше повествование с того, как небесный наставник Чжан Тянь-ши молебствиями и жертвоприношениями избавляет народ от эпидемий, и как сановник Хун Синь по неведению освобождает оборотней.

Пятицарствия дни были яростней бурь,
Но ушли облака — и явилась лазурь.
Вновь растенья нашли влагу жданных дождей,
Снова свет засиял над вселенною всей.

Даже в будни народ одевался в шелка,
К струнам лютней в домах прикасалась рука.
Мир спокойно дышал, был безгорестен он…
Пенье птиц, и цветы, и полуденный сон…

Как гласит предание, эти восемь строф были написаны знаменитым конфуцианцем Шао Яо-фу, который был известен также под именем Канцзе и жил при дворе покойного императора Шэнь-цзуна династии Сун. Он изливал свою скорбь из-за того, что эпоха пяти династий, принёсшая гибель династии Тан, послужила причиной непрекращающихся войн в Поднебесной, и в те времена могло быть так: утром правили Ляны, а к вечеру воцарялись Цзини. Даже поговорка такая сложилась: «Императоры Чжу, Ли, Ши, Лю, Го — династии Лян, Тан, Цзинь, Хань, Чжоу. Было их пятнадцать императоров, а смуту сели пятьдесят лет!»

Но затем наступил перелом в лихолетии, и всё изменилось. В небольшом военном городке Цзяма появился на свет будущий родоначальник династии Сун — император У-дэ.

При рождении этого мудрого человека красное зарево разлилось по всему небу, необычайный аромат не рассеивался всю ночь, и он, как бог грома и молний, сошёл на землю. Был он столь отважен, мудр и великодушен, что ни один император не мог с ним сравниться. С палицей в руках, такой же огромной, как он сам, У-дэ разбил войска четырёхсот округов и всех их покорил. Он очистил Поднебесную и освободил её от всякого зла. Эру его правления называли Да Сун, а столицу свою он учредил в Бяньлян, в Кайфыне. Среди восьми императоров бывших до него девяти династий он считался главным, и первый заложил основы четырёхсотлетнего царствования. Вот почему Шао Яо-фу восторженно писал: «Но ушли облака — и явилась лазурь». И в самом деле, он, как солнце, светил народу.

В те времена в западных горах Хуашань проживал один учёный даос по имени Чэнь Туань. Человек этот владел тайнами магии и отличался высокой добродетелью. Он мог предсказывать по облакам, и однажды, когда верхом на осле Чэнь Туань спускался с гор, направляясь в город Хуаинь, он услышал разговор путников, беседовавших о том, что император Чай Ши-цзун уступил свой трон в Восточной столице полководцу Чжао Куан-иню. Эти слова очень обрадовали Чэнь Туаня, и, обхватив голову руками, он так расхохотался, что даже свалился с осла. Когда видевшие это люди спросили его, отчего он так смеётся, монах ответил:

— Отныне в Поднебесной воцарится мир!

Поистине, это соответствовало воле неба, законам земли и желаниям людей.
Вступив на трон, Чжао основал новую династию. Он правил семнадцать лет, и мир царил по всей Поднебесной. Затем он передал правление брату, императору Тай-цзуну, который управлял страной двадцать два года, после чего воцарился император Чжэнь-цзун, в свою очередь оставивший трон императору Жэнь-цзуну.

Про Жэнь-цзуна можно сказать, что ему ещё в детстве дали прозвище древнего философа Лаоцзы: Босой великий отшельник. Едва он родился, как принялся плакать и плакал непрерывно и днём и ночью. Тогда по приказу императора повсюду были расклеены объявления, призывающие лучших врачей вылечить наследника. Это событие тронуло сердце небесного правителя, и он отправил на землю духа планеты Венеры Тай-бо. А тот, спустившись, превратился в старика, сорвал все объявления и завил, что может успокоить императорского наследника. Чиновник, ведающий объявлениями, провёл его во дворец, и старец предстал перед императором, который повелел провести его во внутренние покои к колыбели наследника. Старец приблизился к малютке, взял его на руки и прошептал ему на ухо восемь слов, после чего ребёнок тут же затих; а старик, не называя своего имени, исчез, будто его и не было.

Какие же слова прошептал старец на ухо младенцу? А сказал он следующее: «Звезда мудрости поможет тебе, звезда войны защитит тебя». И правда, послал правитель неба две звезды на землю, чтобы они оказывали императору помощь. Звездой мудрости был великий учёный Бао Чжэн, живший в южном дворце Кайфына, а звездой войны — полководец Ди Цин, покоривший государство Сися. Мудрые сановники во всем помогали императору этой династии, который правил сорок два года и девять раз сменил наименование своего правления.

Первый год правления Тянь-шэн был последним годом шестидесятилетнего цикла летоисчисления, и в Поднебесной царил мир, вдоволь было хлеба и всяческого продовольствия, и народ спокойно занимался своими делами. В эти времена, если кто, бывало, обронит на дороге вещь, так там она и останется, и даже двери домов на ночь не запирались. Так жили в этот первый период, длившийся девять лет.

Благодатным был и период, длившийся также девять лет — с первого года правления Мин-дао до третьего года правления Хуан-ю. А в третий период, то есть в четвёртый год правления Хуан-ю и второй год правления Цзя-ю, также тянувшийся девять лет, поля приносили ещё большие урожаи, чем прежде. Эти три периода, занявшие двадцать семь лет, народ назвал эпохой великого мира и процветанию и наслаждался радостной и спокойной жизнью. Но кто мог подумать, что после того, как радость достигнет предела, наступит горе? И вот весной третьего года правления Цзя-ю в поднебесной разразилась эпидемия. Она охватила всю страну от Великой реки до Восточной и Западной столиц, и не было такого места, где бы не болели люди, и такого человека, который бы не пострадал от неё. Из всех округов и областей Поднебесной, как снежинки в буран, сыпались донесения, сообщения, доклады и просьбы о помощи.

Надо сказать, что от этой эпидемии уже погибла большая часть гражданского и военного населения Восточной столицы как в самом городе, так и в пригородах. Правитель Кайфэна Бао Чжэн прилагал все усилия к тому, чтобы помочь народу и прекратить мор. На собственные деньги он покупал лекарства и помогал многим, но разве мог он вылечить всех? Эпидемия свирепствовала все больше и больше; и вот однажды военные и гражданские чины собрались на совет в зале Водяных часов, где и дожидались императора, чтобы доложить ему обо всех бедах.

А было это в третий день третьей луны третьего года правления Цзя-ю, во время пятой стражи. Когда император вышел к собравшимся, и закончились полагающиеся по этикету церемонии, ведающий приёмами провозгласил:

— Пусть тот, у кого есть какое-нибудь дело, выступит вперёд и доложит о нём императору. Те же, у кого нет дела, могут удалиться.

Среди присутствовавших сановников находились главный советник Чжао Чжэ и советник Вэнь Янь-бо, которые вышли из рядов и почтительно доложили:

— Сейчас в столице свирепствует эпидемия. Много жертв она унесла как среди военных, так и среди гражданского населения. Разрешите же смиренно просить вас, всемилостивейший император, проявить милосердие, освободить всех преступников, облегчить пытки и сбавить налоги, и ради спасения народа устроить моления, чтобы небо избавило нас от этого мора.

Выслушав это обращение, император тотчас же повелел палате учёных составить проект императорского указа, в котором бы объявлялось о прощении всех преступников Поднебесной и о том, что народ должен быть освобождён от поборов и налогов. В то же самое время всем храмам и кумирням столицы был разослан приказ об устройстве молений.

Однако эпидемия в тот год ещё больше усилилась. Когда слухи об этом дошли до Сына неба Жэнь-цзуна, он очень встревожился и снова призвал на совет всех своих сановников. В числе собравшихся находился один из старших сановников, который, не дожидаясь своей очереди, выступил вперёд и обратился к императору с докладом. Взглянув на него, император узнал государственного советника Фань Чжун-ня, который, поклонившись и воздав ему должные почести, почтительно обратился к императору со следующей речью:

— Повсюду жестоко свирепствует эпидемия, страдает и военное и гражданское население. Ни днём, ни ночью никто не может быть спокоен за свою жизнь. Выслушайте же моё скромное предложение: чтобы избавиться от эпидемии, необходимо немедленно призвать во дворец потомка ханьского небесного наставника и во внутренних покоях совершить моления и принести жертвы всемогущему небу. Тогда наши мольбы дойдут до Небесного царя, и мы избавимся от эпидемии и спасём народ.

Император Жэнь-цзун согласился с его предложением и тут же приказал мудрецам составить нужный приказ, под которым собственноручно и подписался. Затем он велел послать монахам благовонных свечей из императорских запасов, и отправил к ним главного военачальника Хун Синя. Он должен был в качестве личного посла императора явиться в провинцию Цзянси, в уезд Синьчжоу, на гору Лунхушань и пригласить во дворец потомка ханьского небесного наставника — Чжан Тянь-ши.

После этого во дворце были зажжены благовонные курени, и император лично вручил военачальнику Хун Синю указ, написанный на красной бумаге, приказав ему тотчас же собираться в путь. Получив указ, Хун Синь простился с Сыном неба, заучил указ наизусть, сложил в ларец полученные от императора благовонные свечи и сел на кон. Сопровождаемый свитой в несколько десятков человек, он покинул Восточную столицу и отправился к городу Гуйцисянь, в округе Синьчжоу.

Когда они достигли города Синьчжоу, в провинции Цзянси, все чиновники этого города вышли им навстречу. Тотчас был послан гонец на гору Лунхушань к настоятелю и монахам, чтобы предупредить их о прибытии императорского посла.

На следующий день все чиновники города отправились вместе с Хун Синем к подножию горы Лунхушань. Тут они увидели, что с горы спускается огромна толпа монахов с большими хоругвями, знамёнами и благовонными свечами в руках. Подъехав к монастырю, Хун Синь сошёл с коня. Здесь собрались все монахи — от настоятеля до последнего послушника, которые провели Хун Синя в главный храм, чтобы совершить пред ним жертвоприношение. Обратившись к настоятелю, Хун Синь просил, где сейчас находится великий учитель, и монах с поклоном отвечал:

— Разрешите довести до вашего сведения, господин военачальник, что нынешний потомок ханьского небесного учителя, именующийся великим учителем Сюй Цзином, обладает возвышенным характером, любит тишину и уединение. Торжественные встречи и проводы его утомляют, поэтому он поселился в хижине на вершине горы Лунхушань и живёт там, совершенствуя свою чистоту. Вот почему и нет его с нами в монастыре.

— Но я прибыл с императорским указом, и мне необходимо повидать этого небесного наставника,- говорил Хун Синь.

— Разрешите попросить вас, — отвечали монахи, — положить императорский указ здесь, в приёмном зале. Мы, смиренные иноки, не смеем раскрыть и читать этот рескрипт. Ещё мы просили бы вас, господин военачальник, пройти в келью игумена и выпить там чаю. А уж после мы все это обсудим.

Хун Синь оставил императорский указ в главном зале и вместе со всеми отправился к игумену. Там он уселся посреди кельи, и прислуживающие монахи налили ему чай. Затем были поданы разные яства и среди них всевозможные плоды земли и воды.

Когда трапеза окончилась, Хун Синь вновь спросил монахов:

— Если небесный наставник поселился на вершине горы, то, быть может, вы пошлёте к нему кого-нибудь и попросите спуститься, чтобы мне прочесть ему императорский указ.

— Теперешний небесный наставник хоть и живёт в горах, — отвечали монахи, — однако достоинства его необычайны. Он передвигается на тучах и облаках, и поэтому его трудно обнаружить. И частенько случается так, что мы, смиренные монахи, не можем найти его, когда бывает в нем нужда. Как же можно послать за ним?!

— Ну, если так обстоит дело, — отвечал Хун Синь, — то, как же я смогу повидать его? Сейчас в столице свирепствует болезнь, и Сын неба послал меня сюда, вручив указ и благовонные свечи, чтобы пригласил небесного наставника совершить моление всем духам праведников на небе об избавлении народа от стихийного бедствия. Что же мне предпринять?

— Сын неба желает спасти народ! — воскликнул настоятель. — Тогда докажите всю искренность своих намерений, питайтесь только постной пищей и вымойтесь. Наденьте простые одежды, и, оставив здесь свою свиту, воскурите присланные благовония, и, захватив императорский указ, пешком отправляйтесь на гору, где, преклонив колени, сообщите великому учителю свою просьбу. Если в сердце вашем нет места притворству, то, возможно, вы и увидите его. Если же вы не проявите всей искренности, то лишь напрасно потеряете время и вряд ли увидите учителя.

— Прибыл сюда из столицы и уже питался постной пищей, как же вы можете говорить о неискренности? Но пусть будет по-вашему. Завтра рано поутру отправлюсь на гору.

Вскоре после этого все разошлись на отдых.

На следующий день, ещё до рассвета, монахи поднялись с постели, согрели воду и, приготовив благовонное умывание, пригласили Хун Син помыться. Затем он облачился в новую одежду, на ноги надел туфли, сделанные из конопли, с соломенной подошвой, захватил благовоний, а также императорский указ и спрятал все в жёлтый мешочек, который прикрепил за спиной. Затем, взяв серебряную курильницу, возжёг благовония, отчего все кругом заволокло дымом.

Толпа монахов проводила Хун Син на гору и там указала ему тропинку, по которой он должен был следовать дальше. Расставаясь с Хун Синем, монахи напутствовали его следующими словами:

— Если вы, господин военачальник, решили спасти народ, то не раскаивайтесь. Твёрдо и решительно ступайте к намеченной вами цели.

Расставшись со своими провожатыми, Хун Синь призвал на помощь милость неба и стал подниматься в гору. Так он шёл некоторое время по извилинам горной тропинки; ему приходилось цепляться на крутых склонах за лианы и другие ползучие растения. Пройдя два или три ли и оставив позади несколько горных перевалов, Хун Синь почувствовал, что ноги у него ослабели, и он не может больше двигаться.

Тогда он подумал про себя: «Я, один из почитаемых при императорском дворе сановников, когда жил в столице, спал на мягкой постели, ел из богатой посуды — и даже тогда уставал. Как же мне не устать теперь, когда я должен идти в этих соломенных туфлях по такой дороге! Для того лишь, чтобы узнать, где находится этот наставник, мен заставляют переносить подобные трудности!»

Сделав ещё пятьдесят шагов, он остановился и расправил плечи, чтобы перевести дух, как вдруг из лощины налетел сильный порыв ветра. Раздался громоподобный рёв, и из-за соснового леса с шумом выскочил огромный тигр с белым лбом и глазами навыкате. Хун Синь перепугался и с криком «Ай-я!» повалился на землю. Тигр приблизился к Хун Синю, обошёл его кругом и с громким рыком умчался в горы. Хун Синь, лёжа под деревом, от страха стучал зубами. Сердце его учащённо билось, все тело онемело, а ноги ослабели, как у петуха, побитого в бою противником. Он лежал и беспрерывно стонал, охваченный страхом.

Немного времени спустя Хун Синь поднялся с земли, подобрал курильницу для возжигания благовоний, зажёг ещё несколько свечей из тех, что послал император, и снова двинулся в путь, решив, во что бы то ни стало, разыскать учителя. Пройдя ещё шагов пятьдесят, он снова принялся вздыхать и сетовать на свою судьбу:

— Император послал меня сюда с поручением и заставил пережить такие ужасы…

Не успел он произнести этих слов, как опять поднялся сильный ветер, принёсший с собой отвратительный запах. Хун Синь стал оглядываться и вдруг услышал шипение: из зарослей бамбука выползла громадная змея с белыми пятнами, в обхват не меньше бадьи.

Тут Хун Синь снова пришёл в ужас. Он отбросил в сторону курильницу для возжигания благовоний и закричал:

— Ну, теперь я погиб! — и, попятившись назад, свалился у выступа скалы.

Змея быстро подползла к нему и, свернувшись кольцами, уставилась на Хун Синя глазами, сверкавшими жёлтым светом. Широко раскрыв свой огромный рот и высунув зык, она обдавала его ядовитым дыханием.

У Хун Синя от страха душа ушла в пятки. Змея ещё некоторое время смотрела на него и, наконец, извиваясь, поползла прочь и быстро скрылась. Когда она исчезла, Хун Синь поднялся на ноги и воскликнул:

— Какой позор! Я ведь чуть не умер от страха!

Тут он увидел, что все его тело покрылось пупырышками, словно от холода, и принялся ругать монахов:

— Вот ведь бессовестные негодяи, подшутили надо мной и ещё заставляют переживать все эти страхи! Если только я не найду великого учителя на вершине горы, то уж, когда спущусь, разделаюсь с ними!

Он снова поднял курильницу, поправил на спине мешочек с императорским указом, привёл в порядок одежду и головной убор и стал подниматься в гору. Но едва он сделал несколько шагов, как из-за леса послышался слабый звук флейты, который все приближался и приближался. Присмотревшись, Хун Синь увидел молодого послушника, ехавшего на буйволе, лицом к хвосту, и с улыбкой игравшего на флейте. Когда он переваливал уже через вершину, Хун Синь окликнул его:

— Эй, ты, откуда? Ты знаешь меня?

Но послушник не обращал на него никакого внимания и продолжал играть на флейте. Хун Синю пришлось ещё несколько раз к нему обратиться, прежде чем тот ему ответил. Громко рассмеявшись и указывая на Хун Синя флейтой, послушник сказал:

— Не вы ли прибыли сюда повидаться с великим учителем?

— Ведь ты простой пастух, — с удивлением заметил Хун Синь, — откуда же ты знаешь это?

Послушник засмеялся и ответил:

— Утром прислуживал учителю в хижине и слышал, как он сказал: «Сегодня прибудет военачальник Хун Синь, которого Сын неба послал ко мне с указом и курильницей для возжигания благовоний. Он взойдёт на гору и попросит, чтобы я отправился в столицу для жертвоприношения и молился всем святым о прекращении эпидемии. Поэтому я сегодня же полечу на моем журавле ко двору императора». Теперь он, верно, уже в пути,- продолжал послушник,- в хижине вы его не найдёте. Вам нет надобности ходить туда, потому что на горе много диких зверей и ядовитых змей, и вы можете там погибнуть.

— Смотри, не обманывай меня! — пригрозил Хун Синь послушнику.

Но тот только рассмеялся и, снова заиграв на флейте, спустился с горы. «Откуда только этот паренёк все знает? — подумал про себя Хун Синь. — Не иначе, как сам небесный наставник послал его. Так оно и есть, наверно, как он рассказывает. Надо бы мне взойти на гору, да только страшно. Как вспомнишь те ужасы, от которых я только что чуть не погиб… Нет, уж лучше мне спуститься вниз».

Хун Синь подобрал курильницу, отыскал тропинку, по которой пришёл, и стал быстро спускаться с горы. Монахи проводили Хун Синя в келью игумена, и там настоятель спросил его:

— Виделись ли вы с великим учителем?

— Я — сановник, уважаемый при дворе императора, — отвечал Хун Синь, — как же могли вы послать меня на гору, где мне пришлось перенести всевозможные страдания, и я чуть было не лишился жизни? Прежде всего, на полпути мне повстречался тигр с белым пятном на лбу и глазами навыкате и до смерти перепугал мен. Когда же я пошёл дальше, то из зарослей бамбука выползла громадная пятнистая змея и, свернувшись кольцами, преградила мне дорогу. Если б судьба не благоприятствовала мне, вряд ли довелось бы мне вернуться живым в столицу! И все это учинили вы, чтоб только подшутить надо мной!

— Но могли ли мы, смиренные монахи, проявить такое непочтение к вам, уважаемому сановнику? — возразил настоятель. — Все это были лишь испытания, посланные вам небесным наставником, и, хоть на этой горе и водятся змеи и тигры, они не причиняют людям вреда.

— Я уже выбился из сил, — продолжал Хун Синь,- и все же карабкался на гору, как вдруг увидел послушника, который выехал из леса верхом на буйволе и играл на флейте. Когда он поднялся на вершину, я спросил его, откуда он едет и знает ли мен. Он ответил, что знает все, и сообщил мне, что небесный наставник ещё утром сел на журавля и полетел в Восточную столицу. Поэтому-то я и вернулся обратно.

— Очень жаль, господин военачальник, что вы упустили такой случай, — опечалился настоятель. — Ведь пастушок и был сам великий учитель!

— Если это был великий учитель, так почему же он походил на столь простого, заурядного человека? — спросил Хун Синь.

— Наш великий учитель человек необычайный, — отвечал настоятель. — Хоть он ещё и моложе годами, но добродетели его не знают себе равных. Он отличается от всех людей и в разных местах меняет свой облик. Проницательность учителя необычайна, и люди зовут его родоначальником всех мудрецов, постигших тайны великого Дао.

Вот уж истинно, хоть и есть глаза, а не смог распознать небесного наставника, — сетовал Хун Синь. — Встретил его и не знал, кто передо мной!

— Успокойтесь, господин военачальник, — продолжал настоятель. — Если небесный наставник говорил о своём путешествии, то к вашему возвращению в столицу моления будут уже совершены.

Только после этих слов сердце Хун Син успокоилось. Тут настоятель приказал устроить пир в честь военачальника, а указ велел положить в ларец для императорских писем и поставить его в храме, в главном приделе которого зажгли благовонные свечи из кладовых императора.

Пир состоялся в тот же день в келье игумена, куда было подано вино и различные яства, приготовленные из постной пищи. Пир закончился только поздно вечером, и Хун Синь снова ночевал в монастыре.

На следующий день после завтрака к Хун Синю пришли настоятель и монахи и пригласили его погулять с ними по горному склону. Хун Синь был очень рад этой прогулке. Вместе с ним отправилась и его свита. Шествие двинулось из кельи игумена; впереди в качестве проводников шли два послушника. Монахи и их гости обошли вокруг храма, наслаждаясь красотой природы. Главный придел храма отличался такой роскошью, что ею и описать невозможно. В левом крыле находились приделы девяти небес, императорской пурпурной звезды, а в правом — придел первобытного бога, придел трёх князей — неба, земли и воды, и придел изгнания злых духов.

Когда все было осмотрено, они свернули вправо, и Хун Синь увидел неподалёку ещё один храм, стоявший в стороне, стены которого цветом напоминали красный перец. Впереди высились две темно-красные решётки, двери же храма были крепко заперты, и на них висели замки величиной с человеческую ладонь. Они были запечатаны более чем десятью бумажными полосами, на которых стояло множество красных печатей. Под карнизом храма висела горизонтальная табличка красного цвета с выгравированными на ней четырьмя золотыми иероглифами, гласившими: «Придел покорённых злых духов».

— Что это за храм? — спросил Хун Синь, указывая на него монахам.

— В этот храм заточили злых духов, усмирённых при небесных наставниках прошлых поколений,- отвечал настоятель.

— А почему на двери так много печатей? — продолжал расспрашивать Хун Синь.

— Великий духовный наставник при Танской династии Дун Сюань запер здесь владыку злых духов, и каждый последующий небесный наставник собственноручно прибавлял к уже имевшимся новую полоску бумаги, чтобы будущие поколения не могли самовольно открыть этой двери, ибо освобождение злого духа было бы необычайным бедствием. Сменилось уже девять поколений, и все они принесли клятву в том, что не будут отпирать этот придел. Замок запаян расплавленной медью, и кто знает, что делается внутри? Я, смиренный настоятель, уже более тридцати лет ведаю этим храмом и знаю только то, что уже сообщил вам.

Выслушав этот рассказ, Хун Синь очень изумился и подумал: «Я должен взглянуть на этого властелина духов».

— Откройте, пожалуйста, дверь, я хочу увидеть, каков из себя этот властелин, — сказал он настоятелю.

— Господин военачальник, — смиренно отвечал тот, — никак не могу открыть храма. Наши небесные наставники запрещали это, повторяя, что никто из последующих поколений не смеет открывать двери храма.

— Глупости! — засмеялся Хун Синь. — Просто вы хотите дурачить порядочных людей, вот вы и выдумали, что заперли здесь властелина злых духов. Читал множество книг, и нигде не говорилось о том, чтобы можно было заточить злых духов. Ведь духи и дьяволы живут в преисподней. Не верю, что тут сидит властелин злых духов! Откройте же побыстрее, и посмотрю, что это за властелин такой.

— Этот храм нельзя открыть, — упорно твердил настоятель, — иначе мы наделаем бед и причиним вред людям.

Тут Хун Синь рассвирепел и сказал монахам:

— Если вы не откроете мне дверь, я, возвратившись ко двору, доложу императору, что вы, монахи, нарушили его высочайшее повеление, препятствовали мне зачитать императорский указ и не дали увидеться с великим учителем. Ещё я скажу, что вы тайно построили здесь храм и, делая вид, будто держите в нем властелина духов, обманываете народ. Тогда у вас отберут монашеские свидетельства, заклеймят и сошлют в ссылку, — хлебнёте вы горя!

Настоятель и монахи испугались, и им ничего больше не оставалось, как позвать работников, которые сначала сорвали бумажные печати, а потом сшибли молотом замок. Затем они толкнули дверь и проникли в храм, где было темно, как в пещере, и ничего не было видно.

Хун Синь приказал своим спутникам принести десяток факелов и зажечь их. Когда люди вошли в храм и осветили все углы, там не оказалось ничего, кроме каменной плиты в пять или шесть чи, стоявшей в самом центре. Под ней находилась каменная черепаха, которая уже наполовину вросла в землю. Когда к плите поднесли факелы, то на лицевой ею стороне отчётливо выступило изречение, заимствованное из священной книги и написанное древними витиеватыми письменами, понять которые не мог ни один из присутствовавших. Оглядев обратную сторону, они увидели на ней иероглифы, составлявшие четыре слова: «Придёт Хун и откроет».

Увидев эти иероглифы, Хун Синь обрадовался и сказал настоятелю:

— Вы хотели помешать мне, но случилось так, что ещё несколько сот лет назад здесь был поставлен мой фамильный знак. Слова: «Придёт Хун и откроет» — заставляют меня выяснить, почему же вы препятствовали мне? Я полагаю, что властелин злых духов находится как раз под этой каменной плитой. Эй вы, люди! Позовите-ка ещё работников, и пусть они захватят мотыги и железные лопаты и копают здесь.

— Господин военачальник, — говорил в страхе настоятель, — вы не должны трогать этот камень, иначе, боюсь, будет беда, и вы принесёте большой вред людям. Опасность велика.

— Да что вы, монахи, понимаете! — закричал разгневанный Хун Синь. — Здесь ясно сказано, что именно я должен поднять эту плиту, как же смеете вы препятствовать мне? Сию же минуту пришлите сюда людей, и пусть они поднимут плиту!

— Боюсь, случится беда, — твердил настоятель.

Однако Хун Синь и слушать его не хотел. Он собрал работников, и они сначала отвалили каменную плиту, а потом, потратив немало усилий, сдвинули каменную черепаху; прошло много времени, прежде чем они смогли поднять ею. Потом они стали копать дальше и, вырыв яму в четыре чи глубиной, увидели большую плиту из тёмного камня не менее десяти квадратных чи. Хун Синь приказал поднять эту плиту, хот настоятель умолял не трогать ею.

Но Хун Синь и слушать не стал его. Люди подняли большой камень, и когда заглянули под него, то увидели яму в десть тысяч чжан глубиной. Из этой пещеры доносился гул, подобный сильным раскатам грома. Когда же этот шум прекратился, вверх взвилось чёрное облако, которое ударилось о своды храма и, разрушив их, вырвалось наружу и заполнило собой всё небо. Затем эта тёмная туча разделилась больше чем на сотню золотых облаков, и они разлетелись во все стороны.

Люди пришли в ужас, закричали от страха и, отбросив мотыги и железные лопаты, бросились вон из храма, на бегу опрокидывая друг друга. А Хун Синь был в таком ужасе, что потерял дар речи и даже не знал, как ему быть. От страха лицо его сделалось серого цвета. Когда Хун Синь выскочил на веранду, он увидел здесь настоятеля, который горестно причитал.

— Что это за духи? — спросил Хун Синь.

— Господин начальник, — отвечал настоятель, — наш древний предок, небесный наставник Дун Сюань, оставил после себя завет, который гласил: «В этом храме заточены тридцать шесть духов Большой Медведицы и ещё семьдесят два злых духа, всего сто восемь повелителей злых духов. Они придавлены каменной плитой, на которой старинными письменами вырезаны их прозвища. Если их выпустить на волю, много будет от них зла людям». Что же делать теперь, когда вы, господин военачальник, освободили этих духов?

Когда Хун Синь услышал это, все его тело покрылось холодным потом, и он задрожал. Собрав свои пожитки и созвав приехавшую с ним свиту, он спустился с горы и поспешил обратно в столицу. Мы не будем распространяться о том, как монахи, проводив Хун Синя, возвратились в монастырь, починили в храме все повреждения и водрузили на прежнее место каменную плиту.

Вернёмся теперь к военачальнику Хун Синю, который, пока добирался до столицы, велел сопровождавшим его людям никому не рассказывать о выпущенных духах, опасаясь, что Сын неба жестоко накажет его за это. О том, что было в дороге, мы рассказывать не будем. Путники не делали привалов и быстро вернулись во дворец. Прибыв в Кайфэн, они услышали, что люди говорили: «Небесный наставник семь дней и семь ночей совершал богослужения во дворце императора. Он написал и повсюду разослал заклинания и молил духов о том, чтобы спасти людей от мора. Теперь болезнь и в самом деле прекратилась, и наступил мир. Совершив все это, небесный наставник распростился с Сыном неба; сев на журавля, он исчез в облаках и улетел на гору Лунхушань».

На следующее утро военачальник Хун Синь предстал перед Сыном неба и смиренно сказал ему:

— Великий учитель раньше меня прибыл в столицу потому, что летел на журавле, на облаках, а я и мои спутники шли по дороге переход за переходом и только что прибыли сюда.

Император признал его заслуги, наградил и назначил на прежнюю должность. Но об этом мы также говорить больше не будем.

Император Жэнь-цзун царствовал в течение сорока двух лет, после чего и скончался. И так как он не имел наследника, трон перешёл к приёмному сыну князя И, из Пуан, который всего лишь по женской линии приходился внуком первому императору правившей династии. Его царственное имя было Ин-цзун, и он правил четыре года, после чего трон перешёл к его сыну Шэнь-цзуну, который управлял страной в течение восемнадцати лет и передал власть Чжэ-цзуну. Все эти годы в Поднебесной царил мир, и страна не знала никаких бедствий.

…Но, подождите! Если в те времена повсюду и вправду царил мир, то о чем же тогда написана эта книга? Имейте терпение, читатель! Это только пролог. Остаётся сказать ещё очень много, так как в самой книге семьдесят глав и сто сорок подзаголовков, которые и составляют нашу повесть.

Ведь говорят же:
В городах злодеев прячутся герои,
А в осоке змеи и драконы спят.

Если же вы хотите узнать, что это за повесть, то услышите об этом уже с первой главы.

Глава 1

повествующая о том, как учитель фехтования Ван тайком отправился в областной город Яньань, и как Ши Цзинь учинил буйство в своём поместье

Предание гласит, что во времена династии Сун, в период правления императора Чжэ-цзуна, много лет спустя после кончины императора Жэнь-цзуна, в военном пригороде Бяньлян Восточной столицы Кайфын, в провинции Хэнань, в войсках служил некий молодой человек по фамилии Гао, отпрыск знатного рода, пришедшего в упадок. Гао был вторым сыном и с юных лет не имел склонности к семейной жизни. Его единственной страстью было фехтованье копьём и палицей. Но особенно искусно он подбрасывал ногами мяч. Столичные жители очень метко наделяют людей кличками, поэтому молодого человека называли не так, как полагалось бы — Гао-эр, что значит Гао второй, а Гао Цю, что означает Гао-мяч.

С годами он занял высокое положение, и его кличку стали писать иначе: левую составную часть иероглифа «цю» — «мао», обозначающую материал, из которого делались мячи, заменили другой составной частью «жэнь», обозначающей человека. И стал он называться Гао по имени Цю. Так его прозвище стало собственным именем. Гао Цю играл на духовых и струнных инструментах, умел петь и плясать, фехтовал, боролся, жонглировал, занимался стихоплётством и сочинял песнопения. Что же касается таких достоинств, как любовь к людям, справедливость, благопристойность, мудрость, верность, благородство поведения, преданность и совесть, то в этом он был далеко не силен. Гао Цю знался со всякими бездельниками как в самом городе, так и в его предместьях. Он завязал дружбу с приёмным сыном одного богача и стал помогать ему транжирить деньги. Ежедневно они кутили в различных непристойных местах.

Отец этого молодого человека подал жалобу в суд. Судья приговорил Гао Цю к двадцати палочным ударам и ссылке в отдалённые места, а также строжайше запретил жителям столицы принимать его в своих домах и кормить. Оказавшись в тяжёлом положении, Гао Цю вынужден был отправиться в город Линьхуай, что находится к западу от реки Хуай, и там нашёл приют у содержателя игорного дома по имени Лю Шицюань. Всю свою жизнь этот Лю окружал себя разного рода пройдохами, которые стекались к нему со всех сторон, кормил и содержал их. Вот Гао Цю и нашёл себе приют у этого Лю и прожил у него три года.

В скором времени Сын неба, император Чжэ-цзун, посетивший южные владения и весьма довольный своей поездкой, объявил помилование всем преступникам. Гао Цю, живший в то время в Линьхуае, также был прощён и задумал возвратиться в Восточную столицу.

У картёжника Лю Ши-цюаня был в Восточной столице родственник аптекарь Дун Цзян-ши, который торговал лекарственными снадобьями около Золотого моста. Лю Ши-цюань сделал Гао Цю кое-какие подарки, дал немного денег, вручил письмо этому аптекарю и сказал, чтобы по приезде в Кайфын он обратился к Дун Цзян-ши и остановился у него в доме. Простившись с Лю Ши-цюанем и взвалив свой узел на спину, Гао Цю отправился обратно в Восточную столицу. Направившись сразу к Золотому мосту, он зашёл к аптекарю Дуну и вручил ему послание приятеля.

Взглянув на Гао Цю и прочитав письмо, Дун Цзян-ши стал раздумывать: «Как же мне поступить с этим молодчиком? Будь он порядочным и честным малым, можно было бы сделать его своим человеком в доме, и он мог бы научить моих детей чему-нибудь хорошему. Но ведь он якшался с бездельниками, сам не заслуживает никакого доверия, да к тому же совершил преступление и был выслан. А ведь известно, что застарелые привычки трудно искоренять. Если я оставлю его в своей семье, он научит детей недоброму, если же я не приму его — обижу моего родственника».

Ему пришлось сделать вид, что он очень рад Гао Цю, и на первое время оставить его у себя. Гао Цю прожил у аптекаря более десяти дней, и каждый день хозяин угощал его вином и различными вкусными кушаньями. Наконец, Дун Цзян-ши нашёл выход. Он подарил Гао Цю новую одежду, вручил ему письмо и сказал:

— Светильник в моем скромном доме слишком тускло светит, чтобы освещать ваш жизненный путь. Боюсь, что, живя у меня, вы обманетесь в своих надеждах, и потому я хочу рекомендовать вас в дом учёного человека по имени Су. Со временем вы сможете там прославиться. Что вы думаете об этом?

Гао Цю это предложение очень понравилось, и он поблагодарил Дун Цзян-ши. Аптекарь вручил письмо своему слуге и приказал проводить Гао Цю в дом учёного Су. Привратник доложил хозяину дома, и тот вышел навстречу гостю. Узнав из письма, кто такой Гао Цю и каково его прошлое, он подумал: «Что же я буду с ним делать? Может, все-таки помочь ему?.. Пошлю-ка я его в дом императорского конюшего Ван Цзинь-цина, и он будет служить у него в свите. Народ называет конюшего сановником Ваном, и он любит людей такого сорта». Приняв это решение, учёный Су тут же написал Дуну ответ и оставил гостя у себя на ночлег. А на следующий день он составил письмо и приказал своему слуге проводить Гао в дом императорского конюшего. Этот сановник был женат на сестре императора Чжэ-цзуна и приходился зятем императору Шэнь-цзуну. Ван Цзинь-цин питал слабость к людям, подобным Гао Цю, и приближал их к себе. Молодой человек понравился ему с первого взгляда. Конюший тотчас написал ответ учёному и оставил Гао Цю в своей свите. С этого момента счастье улыбнулось Гао Цю, и он стал своим человеком в доме сановника.

Древняя мудрость гласит: «Разлука отчуждает людей, совместная жизнь — сближает».

Однажды, в день своего рождения, Ван Цзинь-цин приказал домашним устроить пир в честь шурина Дуань-вана, одиннадцатого сына императора Шэнь-цзуна и младшего брата императора Чжэ-цзуна. Дуань-ван был умным и изысканным человеком. Он хорошо знал таких людей, как Гао Цю, помогал им, ему нравился их образ жизни. Нет надобности упоминать о том, что Дуань-ван умел играть на духовых и струнных инструментах, увлекался шашками, был прекрасным каллиграфом, недурно рисовал, пел и танцевал, а также был отличным игроком в мяч.

Стол во дворце Ван Цзинь-цина был уставлен всевозможными яствами. Хозяин попросил своего гостя Дуань-вана занять почётное место, а сам сел против него, чтобы вместе с ним пировать. После того как их дважды обнесли угощением и они выпили по нескольку чашек вина, князь Дуань встал из-за стола, вышел оправить свою одежду, а затем прошёл в библиотеку, чтобы немного отдохнуть. Здесь на письменном столе он увидел два пресса для бумаги в виде львов, вырезанных из белой яшмы. Львы были прекрасно выточены, изящны и красивы. Дуань-ван взял их в руки и, любуясь изображением животных, произнёс:

— Какие замечательные вещицы!

Заметив, что яшмовые львы понравились князю, Ван Цзинь тотчас же ответил:

— Имеется ещё подставка для кисточек в виде дракона, выполненная тем же мастером. Сейчас ею здесь нет, но завтра ею принесут, и я подарю вам весь прибор.

Князю Дуаню были приятны слова Ван Цзинь-цина, и он сказал:

— Благодарю вас за вашу любезность. Я полагаю, что подставка для кисточек сделана ещё искуснее?

— Завтра мне доставят эту подставку, — повторил Ван Цзинь-цин, — и я пришлю вам весь прибор во дворец. Тогда вы сможете сами судить, какова она.

Князь Дуань ещё раз поблагодарил хозяина, и они возвратились в зал, где пировали до позднего вечера, и разошлись, когда уже изрядно выпили. Князь Дуань отбыл к себе во дворец. На другой день Ван Цзинь-цин уложил оба пресса из белой яшмы и подставку для кисточек в маленькую золотую шкатулку, завернул ею в жёлтый шёлк, приложил почтительное письмо и приказал Гао Цю отнести все это князю. Гао Цю, взяв шкатулку и спрятав письмо за пазуху, отправился во дворец и попросил привратника доложить о нем. Вскоре вышел слуга князя и спросил Гао Цю:

— Откуда вы прибыли?

Гао Цю с поклоном отвечал:

— Ваш нижайший слуга прибыл из дворца главного конюшего. Я послан со специальным поручением передать эти подарки князю.

Тогда слуга сказал:

— Князь Дуань сейчас во внутреннем дворе, он играет с детьми в мяч. Пройдите туда.

Гао Цю учтиво обратился к слуге:

— Hе будете ли вы любезны указать мне дорогу?

Слуга проводил его до ворот внутреннего двора и Гао Цю увидел там Дуань-вана. На голове у него была мягкая шёлковая повязка, а сам он был в халате, расшитом фиолетовыми драконами, и опоясан двойным поясом — военным и гражданским. Полы его халата были подоткнуты за пояс. На ногах у него были сапоги, расшитые золотыми фениксами. Он играл с детьми в мяч. Гао Цю, не осмеливаясь нарушать игру, выжидающие остановился позади свиты. И счастье снова улыбнулось Гао Цю. Мяч подскочил высоко над землёй, и князь Дуань не сумел его поймать. Тогда Гао Цю, заметив, что мяч летит в его сторону, внезапно осмелел и, выкинув вперёд ноги наподобие ножниц, направил мяч прямо князю Дуаню. Князь был приятно поражён и спросил:

— Кто ты такой?

Гао Цю выступил вперёд, встал на колени перед сановником и сказал ему:

— Ваш нижайший слуга состоит в свите главного конюшего Ван Цзинь-цина. По приказанию своего господина я имею счастье доставить вам, высокочтимый князь, изделия из яшмы, которые мой хозяин посылает вам вместе с этим письмом.

Выслушав почтительную речь Гао Цю, князь Дуань засмеялся и сказал:

— Как, однако, внимателен мой шурин!

Гао Цю вручил князю письмо и дары. Князь открыл шкатулку и, полюбовавшись на прелестные вещицы, передал их приближенному. Затем, тотчас же забыв о них, обратился к Гао Цю:

— Ловко подбрасываешь мяч! Твоё имя?

Сложив ладони, как того требовал этикет, и низко склонившись перед князем, Гао Цю ответил:

— Вашего покорного слугу зовут Гао Цю. Иногда я забавляюсь игрой в мяч.

— Отлично, отлично! — воскликнул князь Дуань. — Выходи на площадку и покажи своё искусство ещё разок!

В ответ Гао Цю снова поклонился до земли:

— Я слишком ничтожный человек, чтобы осмелиться играть вместе с милостивейшим князем.

— Здесь мы все игроки в мяч, — ответил князь Дуань, — и все равны, — подбрось мячик ещё раз — ничего с тобой не случится!

Гао Цю, продолжая кланяться, почтительно повторял:

— Не смею, не смею…

Он упорно отказывался, но князь Дуань продолжал настаивать, и Гао Цю, не переставая кланяться, вынужден был согласиться. Поразмяв ноги, он вышел на площадку и несколько раз высоко подбросил мяч. Князь шумно выразил свой восторг.

Тогда Гао Цю постарался показать ему своё мастерство в полном блеске.

Это было поистине красивое зрелище. Гао Цю перекатывал мяч вокруг себя так искусно, что казалось, будто мяч живой и сам цепляется за него. Князь Дуань был в таком восхищении, что и не подумал отпустить Гао Цю домой и оставил его во дворце на всю ночь. Hа следующий день князь устроил весёлую пирушку, на которую пригласил своего шурина.

А теперь обратимся к Ван Цзинь-цину. Видя, что Гао Цю не возвращается, он начал было сомневаться в его честности.

Но на следующий день, когда ему доложили, что князь Дуань прислал гонца с приглашением на пир, Ван Цзинь-цин тотчас сел на коня и поехал во дворец Дуаня. Подъехав к палатам князя, он спешился, прошёл во внутренние покои и предстал перед Дуанем. Князь был весел и поблагодарил шурина за яшмовые вещицы.

Когда они сидели за столом и пировали, князь Дуань сказал:

— Оказывается, ваш Гао Цю прекрасно подкидывает мяч обеими ногами! Мне очень хочется, чтобы этот человек состоял при мне. Что вы на это скажете?

Ван Цзинь-цин ответил:

— Если вы, милостивейший князь, желаете, чтобы он служил у вас, так оставьте его у себя.

Князь Дуань был весьма обрадован ответом шурина и на радостях выпил с ним ещё чашку вина. Затем они побеседовали ещё немного. А когда наступил вечер и пирушке пришёл конец, Ван Цзинь-цин отправился восвояси. На этом дело и закончилось.

После того как князь Дуань оставил Гао Цю в своей свите, тот стал жить во дворце и неотлучно находился при князе.

Не прошло с тех пор и двух месяцев, как скончался император Чжэн-цзун. Наследника у него не было, и все военные и гражданские должностные лица, собравшись на совет, избрали императором князя Дуаня, присвоив ему имя Хуэй-цзун. Что означает — Хранитель яшмового чистилища.

После провозглашения Дуаня императором, Гао Цю оставался по-прежнему его приближенным. Но вот однажды Сын неба сказал Гао Цю:

— Я хочу, чтобы ты занял более высокое положение, но для этого нужно, чтоб ты имел какие-нибудь военные заслуги. Тогда тебя можно будет продвинуть, по службе. Для начала я прикажу государственному тайному совету занести тебя в списки императорской свиты.

Спустя полгода Гао Цю было присвоено военное звание начальника дворцовой стражи. Получив такое высокое назначение, он выбрал счастливый день для вступления в должность. Все лица, находившиеся в его подчинении, — чиновники и старшие писцы, начальники охранных войск столицы, инспектора войск и конные и пешие отряды, — прибыли поздравить Гао Цю. Каждый держал в руках листок, где были написаны сведения о нём, и стояла его подпись, и вручал этот листок лично Гао Цю, а тот проверял их. Среди присутствующих недоставало только одного — учителя фехтования, состоявшего при дворцовых войсках, по имени Ван Цзинь. За полмесяца до этого события он подал бумагу о болезни, и так как до сих пор все ещё не поправился, то не выполнил свои обязанностей.

Обнаружив его отсутствие, Гао Цю разгневался и грубо закричал на чиновника, доложившего ему о болезни Ван Цзиня:

— Вздор! Осмелился прислать бумагу, а сам не явился! Разве это не означает, что он оказывает пренебрежение своему начальнику и под предлогом болезни уклоняется от выполнения своих обязанностей! Доставьте его ко мне сейчас же.

И он послал стражника к Ван Цзиню, чтобы привести его силой. Теперь мы должны сказать несколько слов об этом самом Ван Цзине. Он не был женат, и была у него только старая мать, которой было уже за шестьдесят.

Явившись к учителю фехтования, посланец сказал ему:

— Гао Цю сегодня вступил в должность, и у него на приёме были все подчинённые. На месте не оказалось только вас. Начальник личного приказа доложил, что вы прислали донесение о своей болезни и находитесь дома. Но господин Гао Цю не поверил этому. Он сильно рассердился и требует, чтобы вы были доставлены во дворец. Гао Цю полагает, что притворяетесь больным и скрываетесь дома. Для вас нет другого выхода, как немедленно явиться к нему. Если вы не пойдёте, то я буду наказан.

Когда Ван Цзинь услышал эти слова, он понял, что, несмотря на свою болезнь, должен пойти в канцелярию военачальника Гао. Он отправился во дворец и представился Гао Цю. Сделав четыре поклона, склонившись перед ним, Ван Цзинь произнёс приветствие и затем отступил в сторону, в ответ Гао Цю заносчиво спросил:

— Эй ты! Не сын ли ты Ван Шэна, бывшего учителя фехтования при войске?

Ван Цзинь почтительно ответил:

— Ваш покорный слуга и есть тот, о ком вы изволите упоминать.

Тогда Гао Цю закричал на него:

— Негодяй! Твой дед был уличным торговцем лекарственными снадобьями, и своё умение владеть оружием показывал лишь для того, чтобы заманить покупателей. Что ты понимаешь в военном искусстве? Где были глаза у моего предшественника, как он мог назначить тебя учителем фехтования? Ты осмелился непочтительно отнестись ко мне и не явиться на приём! На кого ты рассчитываешь, прячась дома под предлогом болезни?

Ван Цзинь отвечал ему:

— Ваш нижайший слуга, конечно, не осмелился бы остаться дома, если бы не был действительно болен. Я и теперь ещё не вполне здоров.

Гао Цю продолжал браниться:

— Разбойник! Если ты в самом деле болен, так как же ты смог сейчас прийти сюда?

На что Ван Цзинь ответил ему:

— Когда начальник посылает за мной, я должен явиться.

Но взбешённый Гао Цю громко отдал приказ:

— Взять его и избить как следует.

Большинство присутствующих военных начальников были друзьями Ван Цзиня, и один из них, подойдя к Гао Цю, сказал:

— Сегодня день вашего вступления в должность, и я прошу вас простить его по этому случаю.

Тогда Гао Цю крикнул Ван Цзиню:

— Злодей! Только ради других я прощаю тебя сегодня, но завтра я расправлюсь с тобой!..

Ван Цзинь поклонился и признал себя виновным. Подняв голову, он посмотрел на Гао Цю и только теперь узнал его. Выйдя на улицу, Ван Цзинь тяжело вздохнул и сказал про себя:

— Ну, теперь я пропал! Не знал я, кого назначили начальником дворцовой стражи! Кто бы мог подумать, что это бездельник Гао-эр! Когда он ещё учился фехтовать, мой отец однажды так опрокинул его на землю, что он болел три или четыре месяца… С тех пор он затаил в своём сердце злобу и жажду мести. А ныне он занимает высокую должность начальника дворцовой стражи. Уж теперь-то он отомстит за себя! Никогда не думал я, что буду служить под его началом. Издавна говорится: «Не бойся чиновника, бойся его власти!» Могу ли я с ним тягаться и как мне теперь быть?

В большой печали вернулся он домой и рассказал матери о происшедшем. Обхватив голову руками, оба они заплакали. Потом мать сказала:

— Сын мой, известно, что существует тридцать шесть выходов из любого положения. Сейчас лучше всего бежать. Опасаюсь только, что не найдётся места, где бы ты мог скрыться.

Тогда Ван Цзинь произнёс:

— Ты права, матушка! Я долго думал и пришёл к такому же решению. Я уеду в город Яньань к старому Чуну — начальнику пограничной стражи. У него на службе есть военные, которые в прошлом бывали в столице и хорошо знают, как я искусен в фехтовании. Люди им нужны. — Там-то я и смогу спокойно обосноваться.

На том они и порешили. Затем мать сказала:

— Мне тоже следовало бы отправиться с тобой. Но я опасаюсь стражников, поставленных военачальником караулить у наших дверей. Если они разгадают наши планы, бежать нам не удастся.

Ван Цзинь ответил:

— Ничего, матушка! Не бойся! Я сумею их провести!

Уже смеркалось, когда Ван Цзинь пригласил к себе одного из стражников по имени Чжан и сказал ему:

— Поужинай скорее, у меня есть для тебя поручение.

Чжан спросил:

— Куда угодно господину учителю послать меня?

Ван Цзинь объяснил ему:

— Во время моей болезни я дал обет, когда поправлюсь, пойти в Кумирню около ворот Суаньцзао и возжечь там жертвенные свечи. Завтра утром я хочу первым быть в этой кумирне. Ступай туда сегодня вечером и предупреди служителя, чтобы он пораньше открыл ворота и дожидался меня. Переночуй в кумирне и жди меня там.

Недолго думая, Чжан согласился. Наскоро поужинав, он взял всё, что приказал ему Ван Цзинь, и отправился в кумирню.

Ночью мать и сын уложили ценные вещи, шёлковые одежды, серебро, собрали всё в большой узел и два мешка, которые можно было приторочить на спину лошади. На рассвете Ван Цзинь разбудил второго стражника по имени Ли и сказал ему:

— Возьми деньги, отправляйся в кумирню и приготовь вместе с Чжаном все для жертвоприношений. Будьте наготове и ждите меня. Я куплю благовонные свечи и жертвенные деньги и приду вслед за тобой.

Ли поклонился и отправился в кумирню.

Ван Цзинь сам оседлал лошадь, вывел ею из конюшни, крепко приторочил вьюки на ею спине, вывел лошадь через задние ворота и помог матери взобраться в седло. Мебель и громоздкие вещи они оставили дома. Закрыв передние и задние ворота на замок, Ван Цзинь взвалил узел себе на спину и пошёл позади лошади. Пользуясь тем, что ещё не рассвело, мать и сын вышли через западные ворота столицы на дорогу, ведущую в Яньань.

А теперь мы расскажем, что произошло с двумя стражниками. Они накупили жертвенной снеди, сварили и изжарили её и ждали своего начальника в кумирне, как им было велено. Наступил полдень, но никто не появлялся. Стражник по имени Ли встревожился и решил пойти домой к Ван Цзиню. Там он увидел, что все ворота закрыты на замок, и в доме никого нет. Ли долго искал хозяев, но так никого и не нашёл. День клонился к вечеру, и у второго стражника, остававшегося в храме, тоже возникли подозрения. Он поспешно возвратился в дом Ван Цзиня, и вместе с Ли обшаривал его до самых сумерек. Стемнело, но ни мать, ни сын домой не возвратились. На следующий день оба стражника обошли всех родственников Ван Цзиня, но так его нигде и не нашли.

Боясь навлечь на себя беду, стражники решили, что им ничего не остаётся, как самим отправиться к начальнику дворцовой стражи и доложить ему, что Ван Цзинь бросил свой дом и скрылся с матерью неизвестно куда.

Услышав это, Гао Цю рассвирепел и закричал:

— Сбежал, мерзавец!

И тут же велел разослать по всем городам приказ о поимке и аресте беглого военного Ван Цзиня. А стражники, по собственному почину сообщившие об исчезновении Ван Цзиня, наказаны не были. О них мы говорить больше не будем и поведём рассказ о дальнейшей судьбе Ван Цзиня и его матери.

После того как мать и сын покинули столицу, им приходилось голодать и терпеть всевозможные лишения. Больше месяца они провели в дороге, по ночам останавливались в заезжих дворах, а с рассветом пускались в дальнейший путь. Однажды к вечеру Ван Цзинь, шагая с узлом на плечах за лошадью, на которой ехала мать, произнёс:

— Небо нам покровительствует, мы не попали в сети, раскинутые для нас. Отсюда недалеко до города Яньаня. Если даже Гао Цю и послал своих людей схватить меня, они уже не смогут этого сделать.

Мать и сын были так обрадованы, что, продолжая путь, не заметили, как миновали постоялый двор, где должны были переночевать. Они все шли и шли и не находили пристанища на ночь. Потеряв уже всякую надежду, они неожиданно увидели мерцающий вдали огонёк. Ван Цзинь воскликнул:

— Вот и хорошо! Пойдём туда, принесём извинение хозяевам за беспокойство и попросим пустить нас на ночлег, я завтра чуть свет двинемся дальше.

Они свернули в лес и, осмотревшись, увидели большую усадьбу, окружённую глинобитной стеной, вокруг которой росло сотни три ив. Ван Цзинь подошёл к усадьбе и долго стучал в ворота. Наконец, появился работник. Опустив на землю свой груз, Ван Цзинь учтиво поклонился.

Слуга спросил его:

— Зачем вы прибыли в нашу усадьбу?

Ван Цзинь отвечал:

— Обманывать вас нам нечего. Мы с матерью идём издалека. Сегодня мы хотели пройти больше, чем обычно, и не заметили, как миновали постоялый двор. Так мы и попали сюда. Впереди не видно селения, и поблизости нет заезжего двора. Вот мы и хотели просить разрешения переночевать в вашей усадьбе, а завтра утром двинуться в путь. За ночлег мы заплатим. Очень просим вас не отказать в приюте.

— Ну, раз так, подождите, пока я спрошу своего господина. Если он разрешит, вы, конечно, сможете здесь переночевать.

Ван Цзинь произнёс:

— Хорошо, пожалуйста, доложите господину.

Работник ушёл и долго не возвращался, наконец, он вышел за ворота и сказал:

— Хозяин приглашает вас к себе.

Ван Цзинь помог матери сойти с лошади, взял свой узел и, ведя лошадь под уздцы, прошёл за слугой во двор. Здесь он положил свои тюки и привязал лошадь к иве. Затем путники вошли в дом, где увидели владельца усадьбы.

Старому хозяину было за шестьдесят, у него были седые волосы и усы. На голове он носил стёганую тёплую шапку, а одет был в широкий, прямого покроя халат с черным шёлковым поясом; обут он был в сапоги из дублёной кожи. Увидев его, Ван Цзинь отвесил глубокий поклон, на что старый господин поспешно сказал:

— Что вы, что вы! Оставьте церемонии… Вы путники, испытавшие много трудностей и лишений. Прошу вас, садитесь!

После взаимных приветствий, мать и сын сели, тогда владелец поместья осведомился:

— Откуда вы путь держите и как оказались здесь и столь поздний час?

Ван Цзинь отвечал так:

— Имя вашего нижайшего слуги Чжан. Я родом из столицы, но разорился, и у меня не оказалось другого выбора, как отправиться к своим родственникам в Яньань. Торопясь прибыть на место, мы с матушкой не заметили, как прошли мимо постоялого двора, и остались без ночлега. Разрешите нам провести ночь под вашей кровлей. На рассвете мы двинемся дальше. За постой уплатим, что положено. — Ну, об этом и не думайте, — сказал старый господин. — Как говорится: «Отправляясь путешествовать, крышу над головой не несут». Особенно в наше время… Наверно, вы ещё ничего не ели? — И, обратившись к слугам, приказал накрыть на стол.

Вскоре в зале был приготовлен ужин. Слуга принёс поднос с четырьмя овощными блюдами и одним мясным, и все это поставил перед матерью и сыном. Усадив гостей за стол, хозяин налил вина в чашки и сказал:

— В нашей глуши нет дорогих кушаний, поэтому вы уж не обессудьте меня за скромное угощенье.

Ван Цзинь встал и, поблагодарив хозяина, произнёс:

— Мы — маленькие люди, к тому же доставили вам неожиданные хлопоты и даже не можем отблагодарить вас за гостеприимство.

— Не говорите таких слов, — сказал старый господин. — Прошу вас есть и пить без стеснения.

Уступая просьбам хозяина, Ван Цзинь выпил несколько чашек вина. Затем слуга подал рис. Когда они поели, и со стола было убрано, владелец поместья сам повёл мать и сына в комнату, где они могли отдохнуть. Тогда Ван Цзинь обратился к нему:

— Я почтительно прошу вас приказать слугам накормить лошадь, на которой ехала моя мать. Завтра я за все расплачусь.

— Об этом вам нечего беспокоиться, — отвечал хозяин. — В моем доме есть мулы и лошади, и корм у нас найдётся. — Он приказал слуге отвести лошадь Ван Цзиня в конюшню и дать ей корму.

Ещё раз поблагодарив хозяина, Ван Цзинь взял свой узел и вошёл в комнату для гостей. Слуга зажёг лампу и принёс кувшин горячей воды, чтобы путники могли обмыть ноги. Старый господин удалился во внутренние покои, а Ван Цзинь, вежливо поблагодарив слуг, отпустил их и закрыл двери. Мать и сын постлали постели и заснули.

Наступило утро, а гости все ещё не поднимались, Проходя мимо их комнаты, хозяин услышал стон и окликнул:

— Почтенные гости! Уже рассвело! Вы ещё не проснулись?

Услышав эти слова, Ван Цзинь поспешно вышел из комнаты и приветствовал владельца усадьбы почтительным поклоном, затем он сказал:

— Ваш нижайший слуга давно уже на ногах. Мы доставили вам столько хлопот… Нам так неловко!

В ответ на это старый господин спросил:

— А кто же это стонет в вашей комнате?

— Не смею скрывать от вас, — отвечал Ван Цзинь. — Это стонет моя старая мать. Она слишком устала от езды верхом, и ночью у неё заболело сердце.

— В таком случае, — сказал старый господин, — вам не следует торопиться. Пусть ваша матушка поживёт здесь несколько дней. У меня есть рецепт одного лекарства от сердечной боли, я пошлю за ним слугу в город, и вы дадите это лекарство вашей матушке. Пусть она немного отдохнёт здесь и поправится.

Ван Цзинь сердечно поблагодарил хозяина усадьбы. Ван и его мать прожили в поместье ещё пять или семь дней. Больная принимала лекарство, пока совсем не окрепла. Тогда Ван Цзинь собрался в дорогу. В день, назначенный для отъезда, он пошёл в конюшню взглянуть на свою лошадь. На открытой площадке перед конюшнями он увидел молодого человека, тело которого до пояса было татуировано ярко-голубыми драконами. На вид юноше было не больше девятнадцати лет; лицо его, крупное и круглое, походило на серебряный поднос. В руке юноша держал палицу и упражнялся в фехтовании.

Ван Цзинь долго в задумчивости наблюдал за ним и неожиданно для себя громко произнёс:

— Он неплохо фехтует, но у него есть недостатки, которые помешают ему стать хорошим фехтовальщиком.

Услышав эти слова, юноша очень рассердился и закричал:

— Кто ты такой, что берёшься судить о моих способностях? Меня учили семь или восемь знаменитых мастеров фехтования, и я не поверю, чтобы они фехтовали хуже тебя. Давай-ка сразимся!

В это время подошёл владелец поместья и сурово прервал юношу:

— Нельзя быть таким неучтивым.

— Я не позвоню всякому проходимцу издеваться над тем, как я фехтую, — продолжал юноша.

— Почтенный гость, — обратился к Ван Цзиню старый господин, — вы, очевидно, тоже умеете фехтовать?

— Да, немного фехтую, — отвечал Ван Цзинь. — Осмелюсь ли спросить, кто этот юноша?

— Это мой сын, — произнёс старый хозяин.

— Если он ваш сын, — продолжал Ван Цзинь, — и желает изучить различные приёмы фехтования, я с радостью помогу ему избавиться от ошибок.

— Это было бы очень хорошо, — сказал старик и приказал юноше приветствовать Ван Цзиня как своего учителя.

Но юноша наотрез отказался выполнить приказание отца и, ещё более распалившись, закричал:

— Батюшка, не слушай вздорных речей этого проходимца. Пусть он в поединке со мной одержит победу, тогда я поклонюсь ему как учителю!

На это Ван Цзинь отвечал:

— Молодой человек, если вы согласны, я готов померяться с вами силами, — посмотрим, кто победит…

Тогда юноша встал в центре круга и, подняв палицу, начал вращать ею со скоростью крыльев ветряной мельницы, в то же время он закричал, обращаясь к Ван Цзиню:

— А — ну-ка, посмей только подойти! Будь я презренным трусом, если испугаюсь тебя!

Ван Цзинь посмотрел на юношу и улыбнулся, но не сделал ни одного движения. Тогда отец юноши воскликнул:

— Нашему почтенному гостю следовало бы хорошенько проучить этого самоуверенного упрямца. Прошу вас, сразитесь с ним, если это вам не трудно!
Все ещё продолжая смеяться, Ван Цзинь произнёс:

— Боюсь, как бы мне не причинить какого-нибудь вреда вашему сыну, это было бы с моей стороны неблагодарностью.

— Не беспокойтесь об этом! Если вы даже переломаете ему руки и ноги, он получит только то, что заслужил…

— В таком случае заранее прошу прощения! — отозвался Ван Цзинь и с этими словами подошёл к подставке, на которой было развешано оружие. Выбрав себе палицу, он вышел на площадку и сделал боевой выпад. Увидев это, юноша ринулся на Ван Цзиня. Но тот, волоча за собой палицу, отбежал. Вращая своей палицей, юноша бросился за ним. Ван Цзинь обернулся и, замахнувшись, ударил по пустому месту. Юноша прикрылся своей палицей, но Ван Цзинь не ударил его, а только слегка дотронулся палицей до его груди, и этого толчка было достаточно, чтобы юноша выронил оружие и упал навзничь.

Быстро отбросив и своё оружие, Ван Цзинь поспешил к молодому человеку, помог ему встать и сказал:

— Не сердитесь на меня!..

А юноша, вскочив на ноги, принёс скамью, стоявшую в стороне, усадил на неё Ван Цзиня и, низко поклонившись ему, произнёс:

— Я зря прошёл через руки нескольких учителей, у меня нет и частицы вашего искусства. Учитель мой, я могу только обратиться к вам с почтительной просьбой передать мне ваше умение.

На это Ван Цзинь отвечал:

— Вот уж несколько дней, как мы с матерью беспокоим вас своим присутствием; мы не знали, чем отплатить за оказанное нам гостеприимство. Поэтому выучить вас я считаю своим долгом.

Владелец поместья был очень обрадован таким исходом дела; он приказал сыну одеться, и втроём они возвратились в зал для гостей. Затем старый хозяин велел слугам зарезать барана и приготовить угощение с вином, фруктами и сластями. Он не забыл пригласить на пиршество и мать Ван Цзиня.

Когда они вчетвером сели за стол, старый господин встал и попросил всех пригубить чашки с вином. Обращаясь к Ван Цзиню, он сказал:

— Судя по вашему высокому искусству, дорогой друг, вы, несомненно, являетесь учителем фехтования. Мой сын не мог даже оценить ваше мастерство, подобно тому, как некоторые, находясь у горы Тайшань, не замечают ею.

Ван Цзинь промолвил с улыбкой:

— Пословица говорит: «Не бойся обмануть людей злых, но не вводи в заблуждение людей добрых». Моя фамилия вовсе не Чжан, — я главный учитель фехтования при восьмисоттысячном дворцовом войске в Восточной столице. Имя моё Ван Цзинь. Копье и фехтовальная палица были моими повседневными спутниками. Ныне начальником войска назначен некий Гао Цю, которого мой покойный отец когда-то победил в схватке. Сейчас, сделавшись важным лицом, он решил отомстить мне за старую обиду. Я не могу бороться с ним и не захотел оставаться под его началом. Нам с матерью оставалось только бежать в Яньань. Я решил поступить на какую-нибудь должность в пограничном войске. Мы и не думали, что попадём сюда и встретим у вас столь радушный приём. Я ваш неоплатный должник ещё и потому, что вы вылечили мою мать. Если ваш сын хочет изучить фехтовальное искусство, я приложу все усилия, чтобы передать ему свои знания. То, чему он обучался до сих пор, — только театральное фехтование, красивое, но не пригодное для боя. Я должен учить его с самого начала.

Выслушав эти слова, старый господин сказал:

— Сын мой, ты потерпел поражение. Подойди скорее и ещё раз поклонись своему учителю!

И когда юноша поклонился Ван Цзиню, старик продолжал:

— Прошу вас, учитель, займите почётное место. Осмелюсь доложить, что я и мои предки постоянно жили здесь на земле уезда Хуаинь. Против нас находится гора Шаохуашань. Наша деревня называется Шицзяцунь, и все триста или четыреста семейств, проживающих здесь, носят фамилию Ши. Мой сын с детства не имел склонности к сельскому хозяйству и только знал, что фехтованье да искусство колоть пикой. Мать пыталась увещевать его, но безуспешно, и умерла с горя. Я вынужден был позволить сыну следовать его влечению. Сколько денег я потратил, приглашая учителей! И ещё был вынужден пригласить опытных мастеров татуировать ему плечи, грудь и спину драконами. Всего на нем девять драконов, поэтому весь уезд зовёт его Ши Цзинь с девятью драконами. Раз уже вы, господин учитель, оказались здесь, помогите моему сыну усовершенствовать своё искусство, и я щедро вас отблагодарю.

Услышав это, Ван Цзинь был несказанно счастлив и отвечал:

— Господин мой, будьте покойны. Я сделаю все, что вы пожелаете, и постараюсь передать все свои знания вашему сыну, лишь после этого я отправлюсь в дальнейший путь.

Итак, Ван Цзинь и его мать остались жить в поместье. Ван Цзинь ежедневно обучал юношу восемнадцати приёмам военного искусства. Что касается старого господина Ши, то он был старейшиной этих мест, но это к нашему рассказу не относится.

Дни шли, и незаметно прошло уже более полугода. Ши Цзинь успешно изучил все восемнадцать приёмов владения оружием. Он прекрасно овладел боевой секирой, молотом, луком, самострелом, пищалью, плетью, нагайкой, цепями, клинком, секирой, большим и малым боевыми топорами, трезубцем, щитом, палицей, пикой и боевыми граблями. Ван Цзинь приложил много стараний к обучению молодого человека и передал ему все тонкости своего искусства. Когда Ван Цзинь увидел, что юноша освоил все полностью, он как-то подумал про себя: «Жить здесь приятно, но не может же это продолжаться вечно». И вот однажды он решил распрощаться с гостеприимными хозяевами и отправиться в Яньань.

Молодой Ши Цзинь ни за что не хотел расставаться с Ван Цзинем и уговаривал его:

— Учитель, оставайтесь здесь, и я буду заботиться о вас и вашей матери до конца жизни. Как бы это было хорошо!

— Мой добрый друг, — отвечал Ван Цзинь, — я действительно видел от вас много хорошего и чувствую себя здесь прекрасно. Но боюсь, что Гао Цю может разузнать, где я нахожусь, в это навлечёт беду не только на меня, но и на вас, чего бы я очень не хотел. Сейчас у меня одно стремление — попасть в Яньань и там найти себе занятие. В пограничной области нужны люди. Я найду себе пристанище и буду жить спокойно.

Все попытки Ши Цзиня и его отца удержать Ван Цзиня оказались безуспешными. Им пришлось устроить прощальный ужин, во время которого они почтительно преподнесли гостю в знак благодарности два куска шёлка и сто лян серебра.

На следующий день Ван Цзинь собрал своё имущество в одно коромысло и оседлал лошадь. Мать и сын распрощались с хозяином. Ван помог своей матери сесть в седло, и они тронулись по дороге в Яньань. Приказав слуге нести их узел, Ши Цзинь сам провожал гостей целых десять ли и все никак не мог с ними расстаться. Прощаясь с учителем, юноша почтительно кланялся, слезы текли по его лицу… Затем он возвратился со своим слугой домой, а Ван Цзинь, взвалив тюк на спину и ведя лошадь на поводу, зашагал на запад, к пограничной заставе.

Теперь рассказ пойдёт не о Ван Цзине м не о том, как он вступил в пограничные войска, а о Ши Цзине, который усиленно продолжал совершенствоваться в военном искусстве.

Будучи человеком молодым и не обременённым семьёй, он вставал ни свет-ни заря и без устали занимался упражнениями. Днём он стрелял из лука и скакал на коне по окрестностям.

Прошло не более полугода, как старый хозяин поместья заболел и через несколько дней уже не мог подняться с постели. Ши Цзинь разослал во все стороны людей за лекарями, но болезнь не поддавалась лечению, и — увы! — старый хозяин скоро скончался… Ши Цзинь положил тело отца в гроб и пригласил монахов, чтобы они выполнили траурный обряд семь раз через каждые семь дней, являя этим пример глубокой сыновней скорби. Кроме того, он пригласил и даосских монахов совершить моление о том, чтобы душа умершего спокойно перешла в другой мир. После многочисленных траурных молений, наконец, был выбран день погребения. Все крестьяне деревни Шицзяцунь — несколько сотен семейств, в белых траурных одеждах, явились отдать последние почести покойному. Ши Цзинь похоронил своего отца на родовом кладбище к западу от имения, рядом с могилами предков.

После смерти старого хозяина некому было наблюдать за порядком в поместье: Ши Цзинь по-прежнему не желал утруждать себя хозяйственными заботами. Ему пришлось нанять управляющего для ведения хозяйства, чтобы почаще предаваться военным забавам.

Время летело. Прошло месяца три или четыре после смерти старого хозяина. Однажды в середине шестого месяца, когда стояла жара, от которой Ши Цзинь не находил себе места, он вынес лёгкую бамбуковую кровать, поставил ею близ тока в тени ивы и сел отдыхать в холодке. Перед ним была сосновая роща, откуда доносился лёгкий ветерок, и Ши Цзинь, вздохнув с облегчением, воскликнул:

— Какая чудесная прохлада!

Внезапно он увидел человека, притаившегося среди деревьев и осторожно выглядывавшего из-за стволов. Ши Цзинь подумал: «Странно! Кто это следит за мной?» Вскочив с бамбуковой кровати, он вошёл в чащу деревьев и сразу узнал незнакомца. Это был Ли Цзи, охотник за зайцами. Ши Цзинь громко окликнул его:

— Ли Цзи, что ты здесь высматриваешь? Уж не задумал ли ты что-нибудь у меня стащить?

Тогда Ли Цзи поспешно вышел ему навстречу и сказал:

— Господин, ваш ничтожный слуга шёл к Ай-цю, чтобы распить с ним чашку-другую вина. Но я увидел, что вы отдыхаете в холодке, и не осмелился пойти этой дорогой, чтобы не потревожить вас.

— Послушай, — сказал Ши Цзинь. — Раньше ты часто приносил к нам в усадьбу дичь, и я за это всегда расплачивался с тобой. Почему же ты больше не появляешься? Может быть, ты думаешь, что у меня нет денег?

— Смею ли я! Все это время у меня не было дичи, и я не решался приходить с пустыми руками, — отвечал Ли Цзи.

— Что за глупая болтовня! — рассердился Ши Цзинь. — Никогда не поверю, чтобы в таких громадных горах, как Шаохуашань, не осталось больше ни оленей, ни зайцев!

— Да, вам, наверное, неизвестно, господин мой, — сказал Ли Цзи, — что в этих горах появились разбойники. И собралось здесь пятьсот или семьсот человек. Они устроили в горах укреплённый лагерь. У них более сотни добрых коней. Главарь этой шайки — некий Чжу У, по прозванию «Великий военачальник», второй по старшинству — Чэнь Да, по прозвищу «Тигр, прыгающий через стремнины», и третий — Ян Чунь «Полосатая змея». Под их предводительством разбойники бродят по всему уезду Хуаинь и грабят людей. Справиться с ними никто не может, хотя за поимку вожаков власти обещают три тысячи связок медяков. Но кто осмелится на это?.. Теперь даже охотники боятся ходить в горы за дичью. Как же я могу добывать ею для продажи?

— Кое-что мне довелось слышать об этих разбойниках, — в раздумье произнёс Ши Цзинь, — но я не знал, что они набрали такую силу. Немало доставят они хлопот народу. Ну, ничего, Ли Цзи, если ты все же раздобудешь какую-нибудь дичь, приноси ею.

Пообещав, Ли Цзи низко поклонился и отправился своей дорогой.

Ши Цзинь вошёл в дом и долго размышлял: «Если эти разбойники действительно так сильны, то они не оставят в покое и нашу деревню. А раз такое дело…»

Тут он прервал свои размышления и приказал слугам немедленно заколоть двух буйволов пожирнее и достать выдержанного домашнего вина; сам Ши Цзинь сжёг пачку жертвенных денег и велел позвать в парадные покои на совет всех крестьян своего поместья.

Когда они собрались и расселись по старшинству, Ши Цзинь приказал слугам налить всем вина. Затем он обратился к собравшимся с такими словами:

— Прослышал я, что в горах Шаохуашань объявились три разбойничьих главаря, которые собрали несколько сотен молодчиков и грабят народ по всей округе. Если эта шайка так сильна, как говорят, то рано или поздно она нагрянет и сюда. Вот я и собрал вас, чтобы обсудить наш положение. Каждый из нас должен быть наготове. Если в моей усадьбе застучат бамбуковые колотушки, хватайте копья и палицы и бросайтесь все сюда. Если же беда случится у кого-нибудь из вас, мы поступим точно так же. Только помогая друг другу, мы сможем защитить деревню. А если заявятся сюда главари, я сам позабочусь о них!

— Вы наша опора, господин, — раздались голоса. — Мы будем действовать так, как вы прикажете, и мы все придём, когда застучат бамбуковые колотушки.

Наступил вечер, и крестьяне, поблагодарив Ши Цзиня за угощение, разошлись по домам. А Ши Цзинь привёл в порядок ворота и стены своей усадьбы, в разных местах развесил полые бамбуковые колотушки. Вскоре боевые доспехи, оружие и лошади были наготове. Так крестьяне и хозяин приготовились к встрече разбойников. Об этом мы пока говорить не будем.

Расскажем лучше о том, как в стане разбойников в горах Шаохуашань три предводителя держали между собой совет. Главный из них, Чжу У родом из уезда Динъюань, умел сражаться двумя мечами сразу, и хотя особыми талантами не обладал, отлично разбирался в военном деле. Кроме того, в голове у него всегда роилось множество планов. Второй удалец по имени Чэнь Да, родом из уезда Ечэн, провинции Хэнань, был искусен в метании стального дротика. Третий — по имени Ян Чунь, был уроженцем уезда Цзелян, области Пучжоу. Этот в совершенстве владел мечом с длинной рукоятью.

В тот день Чжу У, беседуя с Чэнь Да и Ян Чунем, сказал:

— Сегодня я узнал, что в уезде Хуаинь власти обещают три тысячи связок монет в награду тому, кто нас изловит, и уж тогда нам придётся обороняться. Но деньги и провиант у нас на исходе. Почему бы нам не отправиться на добычу, чтобы пополнить запасы на случай, если придут войска и осадят нашу крепость?

Чэнь Да согласился с ним:

— Ты рассудил правильно! Отправимся в уезд Хуаинь и для начала попросим тамошних жителей одолжить нам продовольствия, посмотрим, что они скажут.

— Нет, — возразил Ян Чунь, — идти следует не в Хуаинь, а в Пучэн. Там нас ждёт верная удача.

На это Чэнь Да заметил:

— В Пучэне жителей мало! Ни денег, ни продовольствия мы там не добудем. Лучше уж отправиться в Хуаинь. Население там богатое, а деньги и зерно у них всегда в изобилии.

Тогда Ян Чунь сказал:

— Разве ты, дорогой брат, не знаешь, что в уезд Хуаинь можно попасть, пройдя через поместье, которым владеет Ши Цзинь. А ведь он храбр, как тигр. Не стоит раздражать его! Все равно он нас не пропустит!

— Брат мой, — промолвил Чэнь Да, — ну и труслив же ты! Если ты не решаешься пройти через какую-то деревушку, то, как же ты будешь отбиваться от настоящего войска?

— Друг мой, — стоял на своём Ян Чунь, — не следует свысока относиться к этому человеку, ещё неизвестно, на что он способен!

Чжу У поддержал Ян Чуня:

— Я тоже слышал, что Ши Цзинь настоящий герой и обладает большими талантами. Лучше нам туда не ходить.

Возмущённый Чэнь Да вскочил с места и закричал:

— Заткните свои глотки! Преувеличивая силу других, всегда преуменьшаешь свою! Он только человек — и у него не три головы и не шесть рук! Я не верю никаким россказням.

И, обернувшись к другим членам шайки, приказал:

— Подать коня, да побыстрее. Я сегодня же разгромлю деревню Шицзяцунь и потом захвачу весь уезд Хуаинь.

Как ни отговаривали его Чжу У и Ян Чунь, он не изменил своего решения. Быстро собравшись, Чэнь Да вскочил на коня и во главе своего отряда, в котором было около полутораста человек, под грохот барабанов в удары гонга двинулся с гор прямо к поместью Ши Цзиня.

А Ши Цзинь в это время находился в своей усадьбе, готовясь к нападению разбойников, проверял оружие и коней. Вдруг прибежал слуга и сообщил, что разбойники приближаются к усадьбе. Ши Цзинь тотчас же приказал ударить в бамбуковые колотушки. Деревенские жители, услышав этот сигнал, сбежались в усадьбу кто с пикой, кто с палицей и увидели Ши Цзиня в боевом одеянии. Волосы его были повязаны косынкой, концы которой ниспадали ему на плечи. На нем был халат из синей парчи, одетый поверх ярко-красной кольчуги, подпоясан он был кожаным ремнём, на ногах — расшитые зелёные сапоги, грудь и спину покрывали железные латы. При нем был лук и колчан со стрелами, а в руках он держал меч с тремя гранёными зубцами, каждое острие которого имело два лезвия и желоба для стока крови. Слуга подвёл огненно-рыжего коня, и Ши Цзинь вскочил в седло, потрясая трёхгранным мечом. Впереди построились тридцать — сорок дюжих крестьян, а за ними ещё человек восемьдесят — девяносто. С воинственными криками они двинулись к северной окраине деревни.

Чэнь Да во главе своего отряда быстро помчался с горы и расставил своих людей в боевом порядке. Взглянув на врага, Ши Цзинь заметил, что голову Чэнь Да украшает высокая ярко-красная повязка, примятая посередине, на нем были золочёные латы и красный халат, сапоги на толстой подошве и пояс не менее семи футов длиною. Чэнь Да гарцевал на горделивом белом коне и держал наперевес пику с восемью насечками.

Тут разбойники издали боевой клич, и начальники отрядов выехали друг другу навстречу. Приподнявшись на стременах, Чэнь Да приветствовал Ши Цзиня учтивым поклоном. Но Ши Цзинь в ответ закричал:

— Эй, вы, поджигатели и убийцы! Грабители и разорители честных людей! Ваши преступления оскорбляют само небо, всех вас надо уничтожить. Чего вы молчите? Или оглохли? Не слышали обо мне? Как же вы обнаглели, если решили заявиться сюда?!

Придерживая коня, Чэнь Да отвечал ему:

— В нашем стане не хватает провизии, мы хотим пройти в Хуаинь, чтобы одолжить там продовольствие. Но путь наш лежит через ваши владения, и я прошу разрешить нам проехать. Мы не тронем ни травинки в вашем поместье. А на обратном пути, разумеется, отблагодарим вас.

— Что за вздор! — отвечал Ши Цзинь. — В нашей семье испокон века все были старейшинами этих мест, и я решил переловить вас, разбойников, и установить порядок! Но вы сами сюда пожаловали. Если б я даже позволил вам беспрепятственно пройти через мои владения, начальник уезда, узнав об этом, впутал бы и меня в ваши грязные делишки.

Чэнь Да ответил на это:

— «Среди четырёх морей все люди братья». Я прошу вас пропустить нас.

— К чему эти глупые разговоры? — крикнул Ши Цзинь. — Если даже я пойду на это, найдётся другой, кто откажет. Вот спроси хотя бы его. Если он разрешит, ты сможешь пройти по землям моего поместья.

— Почтенный господин, но у кого же я должен спрашивать? — удивился Чэнь Да.

— Спроси мой меч. Если он пожелает, я разрешу тебе пройти.

Тут Чэнь Да рассвирепел и закричал:

— Когда преследуешь человека, не доводи его до того, чтобы он показал все, на что способен.

Ши Цзинь тоже вскипел. Взмахнув мечом, он пришпорил коня и ринулся в бой. Чэнь Да вытянул свою лошадь плетью и с пикой наперевес бросился навстречу Ши Цзиню. Завязался бой. Долго противники безрезультатно бились друг с другом, пока Ши Цзинь не сделал вид, что промахнулся. Когда же противник направил ему пику прямо в сердце, он с быстротой молнии отстранился, и копье Чэнь Да зацепилось за его одежду. Сам Чэнь Да, не удержавшись, повалился прямо на Ши Цзиня. Тогда Ши Цзинь мгновенно протянул проворные, как у обезьяны, руки, выгнул спину, подобно волку, и, схватившись за копье врага, стянул его с расшитого узорами седла. Ухватив Чэнь Да за тканый пояс, Ши Цзинь швырнул его на землю. Лошадь Чэнь Да умчалась, как ветер.

Ши Цзинь приказал связать пленника. Поселяне накинулись на разбойников и обратили их в бегство.

Возвратившись в усадьбу, Ши Цзинь взял верёвку и привязал Чэнь Да к столбу на площадке перед домом. Он принял решение поймать двух других главарей, передать всех их властям и получить обещанное вознаграждение.

Затем Ши Цзинь, прежде чем отпустить по домам своих соратников, приказал подать вина и в знак благодарности всех угостил.

Все пили и ликовали:

— Поистине правы те, которые называют тебя храбрецом, господин!

Не будем рассказывать, сколько на радостях было выпито вина. Вернёмся к двум другим главарям — Чжу У и Ян Чуню, которые оставались в лагере. В тревоге гадали они, что могло случиться с теми, кто ушёл, Наконец, они послали несколько своих молодцов на разведку. Но те, издали увидев отступающих, и лошадь Чэнь Да, которую вели под уздцы, кинулись назад в горы с громкими криками:

— Беда! Беда! Почтенный господин Чэнь не послушался советов других наших предводителей и поплатился жизнью!..

Чжу У стал расспрашивать очевидцев, а те кратко рассказали о схватке, закончив свой рассказ словами:

— Кто же может устоять перед отважным Ши Цзинем!

— Чэнь Да не послушался моих слов, — произнёс Чжу У, — потому-то и произошло несчастье.

Тогда заговорил Ян Чунь:

— Нам нужно собрать все наши силы и двинуть на Ши Цзиня. Как ты думаешь?

— Нет, это тоже не годится, — отозвался Чжу У. — Если уж он победил Чэнь Да, то лучше нам не тягаться с Ши Цзинем. У меня есть план разжалобить его. Если и это не поможет нам выручить Чэнь Да, то мы погибли.

— Что же это за план? — спросил заинтересованный Ян Чунь.

Чжу У наклонился к нему, что-то прошептал на ухо, потом громко закончил:

— Иначе поступить нельзя!

— Отлично! — воскликнул Ян Чунь. — Я отправлюсь с тобой немедленно. Времени терять нельзя!

Теперь возвратимся к Ши Цзиню. Он находился в своём поместье, и гнев его ещё далеко не утих, когда внезапно он увидел своего слугу, стремительно вбежавшего к нему с криком:

— Чжу У и Ян Чунь спустились с горы и идут сюда! Ну что ж, я покончу и с ними! — заявил Ши Цзинь. — Сразу всех трёх сдам властям. Скорее подайте мне коня!

Он приказал бить в бамбуковые колотушки, и народ снова сбежался к нему. Ши Цзинь вскочил на коня и едва успел выехать из поместья, как увидел обоих главарей Чжу У и Ян Чуня, которые подходили к поместью. Приблизившись, они смиренно стали на колени. По их лицам ручьём струились слезы. Ши Цзинь спешился и грозно закричал:

— Что хотите сказать вы, валяющиеся у моих ног?

Тогда Чжу У, рыдая, воскликнул:

— Мы трое, ничтожнейшие из людей, всегда подвергались преследованию властей, и нам ничего не оставалось, как только скрываться в горах и заниматься разбоем. Когда-то мы поклялись, что умрём в один и тот же день. Может быть, мы и не обладаем мужеством и доблестью наречённых братьев Гуань Юйя, Чжан Фэя и Лю Бэя, о которых повествует «Троецарствие», но сердца наши так же слиты воедино, как у этих прославленных героев. Сегодня наш младший брат Чэнь Да не послушался нашего совета. Он оскорбил ваше достоинство, вы взяли его в плен и держите в своём поместье. Мы не можем рассчитывать на вашу милость и поэтому просим позволить нам умереть вместе с ним. Мы умоляем вас, достойный герой, передать всех нас в руки властей и получить за это положенное вознаграждение. Мы не затаим против вас обиды, что бы ни случилось! Убейте нас, и мы умрём без ропота!..

Выслушав это и поразмыслив, Ши Цзинь сказал себе: «Если они действительно так благородны, а я сдам их властям и потребую за это награду, то все достойные люди будут надо мною насмехаться. Что станут они думать обо мне? Недаром с древнейших времён говорится: „Тигр не ест падали“».

Вслух же он произнёс:

— Следуйте за мной.

Чжу У и Ян Чунь нисколько не испугались и вошли с Ши Цзинем во внутренние покои его дома. Там они снова опустились на колени и настойчиво просили связать их. Ши Цзинь несколько раз приказывал им встать, но они отказывались сделать это. Издревле существует поговорка: «Умный поддерживает умного, храбрец распознает храбреца».

Поэтому Ши Цзинь сказал им:

— Я считаю ниже своего достоинства сдать властям людей такого душевного благородства. Что вы скажете, если я освобожу Чэнь Да и верну его вам?

— Не навлекайте на себя беды столь опрометчивым поступком, — ответил Чжу У, — лучше уж передайте всех нас в руки властей и получите награду.

Но Ши Цзинь с негодованием отверг это предложение:- Я не могу совершить такой низкий поступок! Спрашиваю вас, согласны ли вы сесть за мой стол и откушать со мной?

— Если мы не страшимся самой смерти, — промолвил Чжу У, — то станем ли мы опасаться вашего угощенья?

Ши Цзинь, обрадованный их ответом, развязал Чань Да и приказал слугам принести вина и мяса. Когда угощение было готово, он пригласил трёх главарей к столу. Чжу У, Ян Чунь и Чэнь Да от души поблагодарили Ши Цзиня за его великодушие. По мере того как они пили вино, их лица все более и более прояснялись. Когда все вино было выпито, они ещё раз поблагодарили Ши Цзиня и ушли в горы. Проводя их до ворот, Ши Цзинь возвратился в усадьбу.

Теперь расскажем о том, как, добравшись до своего лагеря, Чжу У, Чэнь Да и Ян Чунь стали держать совет. Чжу У сказал:

— Если бы мы не пошли на хитрость, мы больше здесь уже не встретились бы. Спасти Чэнь Да удалось только потому, что Ши Цзинь оказался человеком редкого благородства и отпустил нас. Нам надо скорей послать ему подарки, чтобы отблагодарить за великодушие и спасение нашей жизни.

Без излишних подробностей скажем, что дней через десять вожаки разбойников приготовили тридцать лян золота в знак благодарности и под покровом темной ночи отправили дары в поместье Шицзяцунь. В эту же ночь двое посланцев постучали в ворота усадьбы, и привратник доложил о них хозяину.

Ши Цзинь, поспешно набросив на себя одежду, вышел за ворота и спросил:

— По какому делу вы пришли сюда?

Посланные ответили:

— Трое наших предводителей послали эти скромные дары, чтобы отблагодарить вас.

С этими словами они вручили золото Ши Цзиню. Вначале Ши Цзинь не хотел брать подарка, но потом подумал про себя: «Если они прислали мне дар с добрыми намерениями, то я должен принять его», и приказал слугам принести вина для посланцев. Те выпили вино и, получив от Ши Цзиня в награду немного серебра, возвратились обратно в горы.

Прошло около месяца. Чжу У снова позвал на совет двух своих приятелей, и на этот раз они решили подарить Ши Цзиню несколько крупных прекрасных жемчужин, доставшихся им при последнем грабеже. Поздней ночью посланный отнёс драгоценности в поместье. Ши Цзинь принял и этот дар. Но об этом больше говорить не станем.

Прошло ещё полмесяца, и Ши Цзинь, хорошенько подумав, решил: «Трудно завоевать большее уважение, чем-то, какое проявляют ко мне эти трое. Надо и мне, в свою очередь, что-нибудь им подарить».

На следующий же день он послал одного из своих крестьян за портным, а сам отправился в город, купил три куска красного шёлку и велел портному сшить три стёганых халата. Кроме того, он приказал зажарить трёх жирных баранов и уложил их в деревянные короба.

Был в поместье Ши Цзиня старший работник по имени Ван-сы по прозвищу «Краснобай». Так звала его вся деревня за болтливость и услужливость. Ему-то вместе с другим работником и поручил Ши Цзинь отнести короба с подарками в горный стан. Когда они пришли к горе, разбойники, охранявшие лагерь, подробно допросили их, а затем провели к Чжу У и двум другим вожакам.

Предводители очень обрадовались подаркам — шёлковой одежде, жирным баранам и вину. Слуг, принёсших подарки, они одарили десятью лянами серебра и угостили вином. Каждый выпил более десяти чашек, и, возвратившись в поместье, они передали Ши Цзиню сердечную благодарность трёх атаманов.

С тех пор Ши Цзинь поддерживал с тремя предводителями постоянную связь и неоднократно посылал к ним Ван-сы с подарками. Да и сам Ши Цзинь не раз получал от них золото и серебро.

Проходили дни за днями.

Ши Цзиню хотелось побеседовать с тремя предводителями, и он пригласил их в ночь на пятнадцатое число восьмого месяца в своё поместье, чтобы вместе полюбоваться на полную луну и повеселиться. Ван-сы отправился в горы и отнёс письмо с приглашением на пир.

Прочитав письмо, Чжу У обрадовался приглашению, и все трое обещали приехать. Они тут же написали ответ и, наградив Ван-сы пятью лянами серебра, заставили его выпить более десяти чашек вина. Спускаясь с горы, Ван-сы встретил разбойника, который постоянно приносил в поместье подарки. Они обнялись, и разбойник ни за что не хотел отпустить Ван-сы, пока не затащил его в придорожную харчевню, где они выпили ещё десять с лишним чашек вина. После этого приятели расстались, и Ван-сы отправился обратно в поместье. Горный ветер бил ему в лицо, и хмель ударил ему в голову; он шёл и качался из стороны в сторону, спотыкаясь на каждом шагу. Пройдя не более десяти ли, он вошёл в лес и, очутившись на полянке, покрытой густой зелёной травой, повалился и немедленно заснул…

Случилось так, что в это время на склоне горы охотник Ли Цзи расставлял силки на зайцев. Он узнал Ван-сы из поместья Ши Цзиня, подошёл к нему и попытался поднять его на ноги, но не мог даже сдвинуть его с места. Вдруг он увидел, как из-за пояса Ван-сы выскользнуло серебро. Ли Цзи стоял и раздумывал: «Этот прохвост совершенно пьян. Откуда у него столько денег? И почему бы мне не взять у него хоть немного?..»

Тут Ли Цзи развязал пояс Ван-сы, встряхнул его, и оттуда посыпались деньги, а вместе с ними выпало и письмо. Ли Цзи распечатал его и попытался прочесть. Он знал всего лишь немного иероглифов и смог разобрать только имена Чжу У, Ян Чуня и Чэнь Да, и больше ничего не понял.

Тогда он оказал себе: «Я только охотник, и когда бы это я мог прославиться! А предсказатель напророчил мне, что в этом году я разбогатею. Может быть, сейчас как раз подвернулся этот случай? Уездные власти обещают три тысячи связок медяков за поимку этих разбойников. А этот бездельник Ши Цзинь недавно, когда я пришёл в его поместье, чтобы повидаться с Ай-цю, заподозрил меня не только в воровстве, но и в том, что я хожу за ним шпионить. А сам-то он, оказывается, водится с разбойниками…»

После этого Ли Цзи забрал все серебро и письмо и отправился в Хуаинь, чтобы донести на Ши Цзиня.

А пока продолжим рассказ о посыльном Ван-сы. Проспав на поляне до глубокой ночи, он проснулся, когда на него упал лунный свет. В ужасе вскочил он на ноги и увидел вокруг себя одни лишь сосны. Ван-сы пощупал пояс, но не обнаружил ни пояса, ни письма. Пошарив вокруг себя, он нашёл в траве лишь пустой кошелёк. С отчаяния он даже заплакал и прошептал: «Серебро, пропади оно пропадом! Но как быть с письмом? Кто мог взять его?..»

Он долго хмурил брови и размышлял, что ему теперь делать. «Если я приду в поместье, — рассуждал он, — и скажу, что потерял письмо, господин мой рассердится и уж конечно прогонит меня. Лучше сказать, что ответа не было. Откуда же он может узнать?»

Приняв такое решение, он помчался, словно на крыльях, и, когда на рассвете вошёл в деревню, прошла уже пятая стража. Увидев его, Ши Цзинь спросил:

— Почему тебя так долго не было?

Ван-сы отвечал:

— Когда я пришёл в горы с вашим поручением, три предводителя до полуночи не отпускали меня из стана и заставляли пить с ними вино. Поэтому я так задержался.

— Есть ли ответ на моё письмо? — продолжал расспрашивать Ши Цзинь.

— Предводители хотели было написать вам, — произнёс Ван-сы, — но я сказал, что если они наверняка придут на ваш пир, то нечего и писать. К тому же я изрядно выпил и боялся дорогой потерять письмо. Это была бы не шутка!

Услышав такие слова, Ши Цзинь обрадовался, но заметил:

— Не зря тебя прозвали Краснобаем, Ты и в самом деле за слоном в карман не полезешь.

Ван-сы и тут нашёлся:

— Разве осмелился бы ваш жалкий слуга где-нибудь задерживаться? Я не останавливался в дороге, а назад — просто бежал…

— Ну, раз гости придут, — сказал Ши Цзинь, — так пошли человека в город за вином и фруктами.

Вскоре наступил праздник осеннего урожая. В тот день погода была прекрасная, и Ши Цзинь приказал зарезать большого барана, более сотни кур и гусей и приготовить множество вина и яств для пира.

Вечером три предводителя, приказав своим удальцам охранять стан во время их отсутствия, вооружились мечами и в сопровождении человек пяти пешком спустились с горы и отправились в поместье Ши Цзиня.

Ши Цзинь встретил их и после церемоний приветствий попросил пройти в сад, где уже был накрыт стол. Усадив гостей на почётные места, сам хозяин сел против них. Затем он приказал закрыть все ворота. Слуги наливали вино и нарезали баранье мясо. Пока они пировали, на востоке поднялся круглый диск луны. Ши Цзинь и три предводителя сидели за столом, радуясь празднику, болтая о разных вещах, о старинных легендах, о новых сказках. Внезапно за стеною послышался шум, замелькали зажжённые факелы; Ши Цзинь испуганно вскочил со своего места. Быстро выйдя из-за стола, он сказал:

— Мои добрые друзья, прошу, пока оставайтесь здесь, а я пойду и посмотрю, что случилось!

Приказав слугам не открывать ворот, сам он по лестнице поднялся на стену и взглянул вниз. Там он увидел начальника уезда Хуаинь верхом на коне в сопровождении двух начальников стражи и три или четыре сотни вооружённых стражников, окруживших поместье. Ши Цзиня и его гостей — главарей разбойников — охватило отчаяние.

Они увидели, как при свете факелов сверкали отточенные наконечники пик, острия мечей, пятиконечные вилы и другое оружие, выросшее вокруг стены, как конопля. Начальники стражи, кричали:

— Держите разбойников!

Если бы этот отряд не пришёл схватить Ши Цзиня и предводителей разбойничьего стана, то и Ши Цзиню не пришлось бы убить нескольких человек и завязать отношения с многими добрыми молодцами.

Вот уж поистине:

Прибрежье в зарослях густых, —
Войска пришли туда.
Под тенью лотосов речных
Готовились суда.

О том, как избежали опасности Ши Цзинь и три разбойничьих атамана, рассказывается в следующей главе.

Глава 2
повествующая о том, как Ши Цзинь ночью покинул уезд Хуаинь, и как командир охранных войск Лу Да ударом кулака убил мясника Чжэна

Обнаружив, что войско окружило его усадьбу, Ши Цзинь воскликнул:

— Что же нам делать?

В ответ на это Чжу У и два других разбойника, опустившись перед ним на колени, воскликнули:

— Старший брат! Ты человек незапятнанный, и не должен страдать по нашей вине. Мы поступили бы недостойно, если б впутали тебя в свои дела. Скорей свяжи нас, выдай властям и требуй вознаграждение.

— Нет, ни за что! Мыслимо ли это! — запротестовал Ши Цзинь. — Выйдет так, словно я завлёк вас в западню, чтобы выдать властям и получить награду. Да ведь я буду опозорен перед всей Поднебесной! Нет, уж если придётся погибать, так я умру с вами, а останемся в живых — все будем живы. Встаньте и успокойтесь. Мы придумаем что-нибудь поумнее, а пока я пойду, разузнаю, как обстоят дела. Ши Цзинь поднялся по лестнице на стену и закричал, обращаясь к начальникам отряда:

— Эй, вы! Как смеете вы глухой ночью вторгаться в моё поместье?

— Не обвиняйте нас в самоуправстве, — отвечали те, — мы пришли по доносу Ли Цзи, который здесь вместе с нами.

— Ли Цзи! — вскричал Ши Цзинь, — так это ты клевещешь на невинных людей!

— Я и сам ничего не знал, — стал оправдываться Ли Цзи. — В роще я подобрал письмо, которое потерял ваш слуга Ван-сы. А когда в уезде прочитали это письмо, так сразу все и раскрылось.

— Но ведь ты говорил, что никакого письма не было, — обратился Ши Цзинь к Ван-сы, — откуда же оно взялось?

— Я тогда был пьян, — ответил Ван-сы, — и совсем забыл про него!

— Скотина! — громко выругался Ши Цзинь.

«Как же теперь быть?» — подумал он про себя.

Между тем командиры прибывших отрядов, как и все другие, очень боялись Ши Цзиня и не осмеливались ворваться в поместье.

Вожаки разбойников знаками показали Ши Цзиню, чтобы он сделал вид, будто готов пойти на уступки.

Ши Цзинь понял замысел своих друзей и закричал со стены вниз:

— Отойдите подальше, господа командиры, я сам свяжу главарей и выдам их властям.

Начальники стражи, боясь Ши Цзиня, охотно согласились на его предложение.

— Наше дело сторона, — сказали они. — Мы подождём, пока вы сами с ними управитесь, а потом, если вам будет угодно, вы можете вместе с нами поехать в уезд за наградой. Спустившись со стены, Ши Цзинь, прежде всего, отвёл виновника беды Ван-сы в сад за домом и заколол его там кинжалом. Потом он приказал слугам увязать наиболее ценные ваши в узлы и зажечь сорок факелов. Затем Ши Цзинь и трое разбойников надели боевые доспехи, вооружились саблями и мечами и, подоткнув за пояс полы халата, подожгли сеновал, находившийся на краю поместья. Узлы с вещами Ши Цзинь приказал слугам взвалить на плечи.

Увидев пожар, войско, стоявшее за стеной, бросилось в обход поместья. Тогда Ши Цзинь поджёг свой дом и, распахнув главные ворота, с боевым кличем ринулся вперёд. За ним последовали Чжу У, Ян Чунь и Чэнь Да. Вместе с несколькими разбойниками, сопровождавшими своих предводителей, со слугами Ши Цзиня, тащившими узлы с добром, они прокладывали себе дорогу, нанося удары направо и налево. Поистине, в бою Ши Цзинь был подобен тигру, и никто не мог остановить его. Позади бушевал огонь. Ловко орудуя мечом, Ши Цзинь столкнулся лицом к лицу с командирами отряда; с ним был и охотник Ли Цзи. Ши Цзинь пришёл в ярость. Справедливо говорят: «При виде врага зрение обостряется».

Командиры, поняв, что над ними нависла смертельная опасность, пустились наутёк. За ними кинулся было и Ли Цзи, но Ши Цзинь настиг его и рассёк одним ударом сабли. В это время Чэнь Да и Ян Чунь догнали командиров и покончили с ними. Начальник уезда, не помня себя от страха, ускакал обратно; солдаты, спасая свою жизнь, разбежались кто куда. А Ши Цзинь беспрепятственно добрался со своими спутниками до разбойничьего стана на горе Шаохуашань. Отдохнув и немного успокоившись, Чжу У приказал устроить пир в честь благополучного исхода событий. Но об этом мы рассказывать не будем.

Прошло несколько дней, и Ши Цзинь призадумался: «Для того чтобы спасти трёх человек, я сжёг своё поместье. Правда, у меня осталось кое-что из ценных вещей, но хозяйства уже нет». Поразмыслив, Ши Цзинь решил, что оставаться среди разбойников ему не следует, и обратился к Чжу У и его приятелям с такими словами:

— Мой учитель, мастер фехтования Ван Цзинь служит на западе в войсках пограничной охраны. Я давно собирался отыскать его, но из-за смерти отца не смог сделать этого раньше. Теперь, когда все моё имущество погибло, ничто не препятствует мне отправиться к Ван Цзиню.

— Старший брат, — уговаривал его Чжу У, — никуда тебе ехать не надо. Поживи у нас ещё немного, а потом мы решим, как быть. Если ты не хочешь вместе с нами разбойничать, то подожди, пока эта история утихнет и забудется. Тогда мы заново отстроим тебе поместье, и ты снова будешь вести жизнь честного человека.

— Несмотря на все ваше расположение ко мне, — отвечал Ши Цзинь, — я не могу отказаться от своего намерения. Если я отыщу своего учителя, то смогу найти себе службу и прожить в довольстве оставшиеся годы моей жизни.

— Ты мог бы стать нашим предводителем, — продолжал свои уговоры Чжу У, — разве это так уж плохо? Но, может быть, наш стан кажется тебе слишком убогим?- Я честный человек, — возразил на это Ши Цзинь, — и не могу пятнать доброе имя моих родителей. Поэтому не подбивайте меня стать разбойником.

Слуги Ши Цзиня, которые пришли вместе с ним в лагерь, остались с разбойниками, а сам он через несколько дней окончательно собрался в путь, и никакие уговоры Чжу У не могли его удержать. Повязав голову чёрной косынкой, Ши Цзинь одел поверх фанъянскую белую войлочную шляпу с красной кистью. Военный халат из белой ткани он затянул широким поясом цвета красной сливы и прицепил к нему длинный меч; ноги он обмотал полосатой материей и обулся в плетёные пеньковые туфли, удобные для ходьбы. Взял с собой немного денег и самые необходимые вещи, а все остальное имущество оставил в разбойничьем стане.

Взвалив узел на плечи, Ши Цзинь отправился в путь. Почти все разбойники провожали его. Чжу У и двое других предводителей со слезами на глазах простились с ним и, огорчённые, возвратились в своё горное убежище.

Спустившись с горы Шаохуашань, Ши Цзинь с мечом в руках прямой дорогой направился в пограничный западный район у области Яньань. Шёл он около месяца, порой перенося и голод и жажду, и, наконец, добрался до города Вэйчжоу.

«Тут тоже есть управление пограничной охраны, — подумал Ши Цзинь. — Может статься, что мой учитель Ван Цзинь служит именно здесь».

Весь город Вэйчжоу состоял из шести улиц, и было там три рынка. На одном из перекрёстков Ши Цзинь заметил небольшую чайную, зашёл туда и занял место за столом.

— Какой чай разрешите вам подать? — спросил подошедший к нему слуга.

— Простой, заваренный в чашке.

Слуга заварил чай и поставил чашку перед Ши Цзинем.

— Скажи, пожалуйста, где здесь управление пограничными войсками? — обратился к нему Ши Цзинь.

— А вот как раз напротив, — ответит тот.

— А не числится ли в здешнем управлении пограничной охраны учитель фехтования Ван Цзинь из Восточной столицы? — снова спросил Ши Цзинь.

— Здесь очень много учителей фехтования, — ответил слуга, — и есть человека четыре, которые носят фамилию Ван. Я не знаю, который из них Ван Цзинь.

В это время в чайную большими шагами вошёл дюжий мужчина. Взглянув на него, Ши Цзинь сразу признал в нем военного. Ростом он был не меньше восьми чи, широкоплечий и мускулистый. У него было круглое лицо, огромные уши, прямой нос, большой рот, а борода и усы — как у барсука. Голова его была повязана косынкой из полосатого шелка, скреплённой на затылке золотыми кольцами, какие выделываются в Тайюани. Он носил боевой халат из зелёной ткани, подпоясанный двойным поясом — гражданским и военным, и обут был в светло-жёлтые сапоги, сшитые в четыре шва и напоминающие когти коршуна.

Когда вошедший опустился на стул, слуга шепнул Ши Цзиню:

— Это командир пограничных войск. Можете узнать у него все, что вам нужно об учителе фехтования, которого вы разыскиваете.

Ши Цзинь поспешно встал, поклонился незнакомцу и сказал:

— Прошу вас выпить со мною чаю!

Взглянув на Ши Цзиня, неизвестный решил по его мужественному облику, что это человек достойный, и ответил на поклон. Когда они уселись, Ши Цзинь сказал:

— Простите меня за смелость, разрешите узнать ваше имя.

— Я командир пограничных войск, — отвечал военный, — зовут меня Лу Да. Разрешите в свою очередь и мне узнать ваше имя?

— Сам я родом из уезда Хуаинь, округа Хуачжоу. Зовут меня Ши Цзинь, — отвечал тот. — Был у меня учитель — мастер фехтования при войске Восточной столицы, по имени Ван Цзинь. Я хотел бы спросить вас, не служит ли он здесь, в вашем управлении?

— Уж не тот ли вы господин Ши Цзинь, которого прозвали «Девятидраконовый», родом из деревни Шицзяцунь? — спросил Лу Да.

— Он самый, — с поклоном отвечал Ши Цзинь.

Лу Да поспешил ответить на его поклон и сказал:

— Вот уж поистине: «никакая молва не заменит встречи». Так вы разыскиваете мастера фехтования Ван Цзиня? Не того ли Ван Цзиня, который в Восточной столице пострадал от военачальника Гао Цю?

— Того самого! — воскликнул Ши Цзинь.

— Я также слышал о нём, — продолжал Лу Да. — Но его здесь нет, он несёт службу в пограничном управлении старого Чуна, округа Яньань. Во главе же нашей охраны в Вэйчжоу стоит молодой Чун. О вашем славном имени я так много наслышан, что счёл бы для себя большой честью пригласить вас выпить вина по случаю нашей встречи.

Взяв Ши Цзиня под руку, Лу Да повёл его из чайной. У дверей он обернулся и сказал слуге:

— За чай я расплачусь сам.

— Пожалуйста, не беспокойтесь! — почтительно ответил слуга.

Рука об руку Лу Да м Ши Цзинь вышли из чайной; пройдя несколько шагов, они увидели большую толпу.

— Посмотрим, что там происходит, — предложил Ши Цзинь.

Протискавшись вперёд, они увидели человека, державшего в руках более десятка палиц, а на земле возле него стоял большой лоток с разного рода снадобьями, мазями и пластырями.

Это оказался бродячий аптекарь и фехтовальщик.

Ши Цзинь сразу же признал в нем своего первого учителя фехтования Ли Чжуна, по прозвищу «Истребитель тигров».

— Учитель! — крикнул из толпы Ши Цзинь. — Давненько мы с вами не видались!

— Как ты сюда попал? — радостно воскликнул Ли Чжун, узнав своего ученика.

— Ну, раз ты учитель господина Ши Цзиня, так пойдём вместе с нами выпить вина, — вставил Лу Да.
— Подождите, господин командир, вот я сейчас распродам свои лекарства, заработаю немного денег и тогда пойду с вами.

— Кто ж это будет ждать тебя! — возмутился Лу Да. — Если хочешь идти с нами, брось немедленно свою торговлю.

— Это мой единственный заработок, — возразил Ли Чжун, — и я не могу от него отказаться. Идите вперёд, господин командир, а я догоню вас. И вы, дорогой ученик, идите, — обратился он к Ши Цзиню.

Эти слова вывели Лу Да из себя, и он набросился на толпу зевак, громко крича:

— Эй вы, чёртовы бездельники, расходитесь сейчас же! Кто не уйдёт — бить буду!

Собравшиеся, узнав Лу Да, тотчас разбежались. Выходка Лу Да рассердила Ли Чжуна, но он не осмелился показать этого и только с улыбкой сказал:

— Ну и горячий же вы человек!

Затем он спрятал свои вещи в мешок, уложил пики и палицы, и они отправились дальше втроём. Повернув за угол, друзья подошли к известному кабачку около Чжоуского моста. У дверей питейного заведения стоял шест, на котором развевалось полотнище с надписью, что здесь торгуют водкой. Войдя в кабачок, все трое поднялись наверх и выбрали чистую и уютную комнатку. Лу Да занял место хозяина, Ли Чжун сел против него, а пониже поместился Ши Цзинь. Слуга приветствовал гостей и, узнав Лу Да, обратился к нему:

— Господин начальник, сколько прикажете подать вина?

— Для начала подай нам четыре рога!

Расставляя закуски, фрукты и вино, слуга снова спросил:

— Что господам угодно кушать?

— Что ты все лезешь с вопросами? — закричал Лу Да. — Что есть, то и подавай, тебе за все будет уплачено! Вот болтливый негодяй попался! — выругался он.

Слуга ушёл и вскоре принёс подогретое вино, а затем уставил весь стол мясными блюдами.

Они выпили уже по нескольку чашек вина, поговорили о различных приёмах фехтования и, довольные друг другом, вели спокойную беседу, когда из соседней комнаты вдруг послышался тихий плач и всхлипывания. Это так рассердило Лу Да, что он в гневе смахнул со стола все тарелки и чашки. На шум прибежал слуга и при виде разгневанного командира, сложив руки, взмолился:

— Если вам что-нибудь нужно, господин начальник, пожалуйста, приказывайте, и вам все будет подано.

— Что мне нужно? — закричал Лу Да. — Не знаешь ты меня, что ли? Как это ты допускаешь, чтобы кто-то плакал в соседней комнате и мешал нашей пирушке! Мало я тебе давал за труды!

— Не сердитесь, господин, — оправдывался слуга. — Как бы я смел допустить, чтобы кто-нибудь помешал вам? Это плачут отец и дочь — певцы, которые выступают перед нашими гостями. Они не знали, что вы здесь, и потому не сдерживали своих слез.

— Очень странно, — промолвил Лу Да. — Ну-ка, позови их ко мне!

Слуга исчез, и, немного погодя, вошли певцы, впереди — девушка лет восемнадцати, а позади — старик лет шестидесяти, с кастаньетами. Хотя девушку и нельзя было назвать красавицей, но была она очень привлекательна. Утирая слезы, девушка подошла к гостям и трижды глубоко поклонилась, пожелав им счастья и здоровья. Вслед за ней поздоровался с гостями и старик.

— Кто вы такие? И почему плачете? — спросил Лу Да.

— Разрешите мне, недостойной, рассказать вам нашу историю, — начала девушка. — Мы — жители Восточной столицы. Вместе с отцом и матерью я приехала в Вэйчжоу к родственникам, но оказалось, что они переехали в Южную столицу. Матушка моя заболела в гостинице и умерла, а мы с отцом на своё горе остались здесь. В этом городе живёт один богач — господин Чжэн, именующий себя сановником западных районов. Я ему приглянулась, а он, желая сделать меня своей наложницей, подослал сватов и принудил меня заключить с ним договор. О, кто бы мог думать, что договор о нашем сожительстве он подпишет, а от выплаты трёх тысяч связок монет откажется? Он привёл меня к себе. Но не прошло и трёх месяцев, как его старшая жена, очень злая женщина, выгнала меня из дому. Мало того, она ещё подговорила хозяина гостиницы, где мы с отцом остановились, требовать, чтобы я вернула деньги, которые мне следовали по договору. Отец у меня слабый и робкий, он не может с ним тягаться, а они люди богатые и влиятельные. Но ведь мы с отцом не получили ни одной монеты, а теперь с нас требуют возвращения всех денег. Вот так мы и попали в беду. Хорошо ещё, что отец с детства обучил меня петь песенки; мы каждый день приходим сюда и поем перед посетителями, это даёт нам небольшой заработок. Большую часть денег нам приходится отдавать хозяину гостиницы, а остаток мы откладываем на дорогу. За последние два дня посетителей в кабачке было мало, и мы не заработали даже того, что вынуждены отдавать. Вот мы и боимся, что господин Чжэн придёт и будет над нами издеваться. Защиты нам искать негде, и некому даже пожаловаться. Плакали мы от безысходного горя и не знали, что мешаем вам, уважаемые господа. Будьте милостивы и простите нас.

— Как вас зовут? В какой гостинице вы остановились? — спросил Лу Да. — И где живёт этот сановник Чжэн?

— Зовут меня Цзинь-эр, так как я был вторым в семье, — отвечал старик. — Имя моей дочери Цуй-лянь. Господин Чжэн — это мясник, хозяин лавки у моста Чжуанюань. Он известен под прозвищем «Сановник западных районов». Мы живём с дочерью в гостинице у восточных ворот, которую содержит некий Лу.

— Тьфу, пропасть! — сплюнул Лу Да, выслушав старика. — А я-то думаю, кто же этот сановник Чжэн? Оказывается, это всего-навсего мясник Чжэн, который режет свиней. Грязная тварь! Нажился на поставках пограничной охране, открыл мясную лавку, а теперь ещё обманывает бедных людей! Подождите меня здесь, — сказал он Ли Чжуну и Ши Цзиню. — Я убью эту скотину и сейчас же вернусь.

Ли Чжун и Ши Цзинь стали успокаивать его и уговаривать отложить расправу до завтра. После долгих стараний им удалось уломать его.

— Подойди-ка сюда, старина, — снова обратился Лу Да к старику. — Что ты скажешь, если я дам тебе денег на дорогу и ты завтра же сможешь уехать обратно в Восточную столицу?

В ответ на предложение отец и дочь в один голос отозвались:

— О! Если бы вы помогли нам возвратиться на родину, вы стали бы для нас дороже родного отца. Вы бы вернули нас к жизни! о разве нас отпустит содержатель гостиницы? Ведь господин Чжэн поручил ему требовать с нас деньги!

— Это ничего не значит, — отвечал Лу Да. — Я знаю, как уладить это дело. — Он порылся в карманах, вытащил пять лян серебра, положил их на стол и, взглянув на Ши Цзиня, сказал:

— Сегодня у меня маловато денег. Если у тебя есть, одолжи мне, а завтра я их возвращу тебе.

— Стоит ли об этом говорить! — отозвался Ши Цзинь и, вынув из узла слиток серебра в десять лян, положил его на стол.

Тогда Лу Да обратился к Ли Чжуну:

— Одолжи немного и ты.

Пошарив в кармане, Ли Чжун достал два ляна серебра.

Увидев, как мало он даёт, Лу Да проворчал:

— Ну и скряга!

Передавая старику Цзиню пятнадцать лян серебра, Лу Да сказал:

— Эти деньги возьмите на дорогу, а сейчас идите и собирайте свои вещи. Завтра рано утром я приду проводить вас, и мы посмотрим, осмелится ли хозяин гостиницы вам помешать!

Низко кланяясь и повторяя слова благодарности, старый Цзинь и его дочь ушли. Оставшиеся два ляна Лу Да швырнул Ли Чжуну. Осушив ещё два рога вина, друзья спустились вниз. Уходя, Лу Да сказал хозяину кабачка:

— Деньги за вино я пришлю завтра!

— Пожалуйста, не беспокойтесь, — отвечал тот. — Заходите только к нам почаще!

Выйдя из кабачка, друзья расстались. Ши Цзинь и Ли Чжун отправились каждый в свою гостиницу. Лу Да возвратился домой сердитый и лёг спать, не поужинав. Хозяин дома, видя, какое у него настроение, не посмел даже и спрашивать его о чём-нибудь.

А старый певец Цзинь, проводив дочь в гостиницу, отправился в пригород, чтобы заранее нанять повозку. Вернувшись оттуда, он уложил вещи, расплатился за жилье, рассчитался за дрова и питание и стал дожидаться рассвета. Ночь прошла спокойно. Поднявшись рано утром, отец и дочь развели огонь, приготовили завтрак, поели и собрались в дорогу. В это время в гостиницу торопливо вошёл Лу Да и громко позвал:

— Эй, сторож! Где тут живёт старый Цзинь?

— Почтенный Цзинь! — крикнул сторож. — Тебя хочет видеть командир Лу Да.

Старик Цзинь открыл дверь и, обращаясь к Лу Да, произнёс:

— Господин командир, пожалуйста, проходите и присядьте!

— Для чего мне садиться? — бросил Лу Да. — Если думаешь ехать, так отправляйся, чего ты ещё ждёшь?

Старик Цзинь, отвешивая Лу Да бесчисленные поклоны, взял коромысло с вещами и совсем уж собрался, было, идти с дочерью, как вдруг сторож преградил ему дорогу:

— Куда же это ты уходишь, почтенный Цзинь?

— Разве он должен за комнату? — спросил Лу Да.

— Нет, за комнату он уплатил вчера. Но господин Чжэн поручил мне проследить, чтобы он вернул деньги, которые должен.

— С мясником расплачусь я сам, — сказал Лу Да, — а сейчас отпусти старика, он уезжает на родину! Но сторож продолжал настаивать. Тогда Лу Да рассвирепел и, раскрыв свою пятерню, дал ему такую затрещину, что у того сразу же хлынула изо рта кровь. Ударив его ещё раз, Лу Да выбил ему два передних зуба, после чего сторож в мгновение ока исчез за дверью. Хозяин все это видел и, разумеется, не осмелился высунуть носа и вмешаться. Тем временем старик Цзинь с дочерью поспешно ушли. Выйдя из города, они нашли нанятую ещё накануне повозку и уехали.

Между тем Лу Да, опасаясь, как бы сторож не бросился за ними в погоню, сел на скамейку около гостиницы. Просидев так часа четыре и рассчитав, что Цзинь отъехал уже далеко, Лу Да поднялся и направился прямо к мосту Чжуанюань.

К этому времени в лавке мясника Чжэна уже были открыты обе двери, за стойками развешаны куски свинины, а сам мясник Чжэн спокойно сидел за прилавком около дверей; присматривая за своими подручными, торговавшими мясом.

— Мясник Чжэн! — позвал его, Лу Да, приблизившись к лавке.

Завидев командира охраны, мясник поспешно вышел из-за прилавка и приветствовал Лу Да поклонами, потом он велел принести скамью и пригласил его сесть. Усевшись, Лу Да сказал:

— Я получил приказ начальника пограничных войск заказать десять цзиней лучшего мяса, которое должно быть мелко нарублено, да так, чтобы в фарш не попало ни капли жиру.

— Будет сделано, — ответил Чжэн и отдал распоряжение своим подручным:

— Нарубите побыстрей фарш из самого лучшего мяса!

— Я не хочу, чтобы мясо рубили твои грязные слуги, — вскричал Лу Да, — сделай это сам!

— И то правильно, — согласился Чжэн и направился к прилавку. — Конечно, я сам лучше его приготовлю.

В это время к мясной лавке подошёл сторож из гостиницы. Голова его 6ыла обвязана полотенцем. Он пришёл, чтобы рассказать мяснику о том, что произошло, но, увидев Лу Да около стойки, не решился войти и остановился в сторонке, издали наблюдая за тем, что делается в лавке.

Чжэн рубил мясо целый час, затем завернул готовый фарш в листья лотоса и обратился к Лу Да с вопросом:

— Разрешите отправить, господин командир?

— Не торопись! — ответил Лу Да. — Кроме этого фарша, мне требуется ещё десять цзиней чистого жира, без всякой примеси мяса. Жир тоже надо мелко нарубить.

— Я приготовил вам самое лучшее рубленое мясо, — заметил Чжэн. — Полагаю, что у вас в управлении будут варить пельмени. Для чего же вам нужен ещё и рубленый жир?

Лу Да свирепо посмотрел на него и прикрикнул:

— Если мне сам начальник приказал это, как ты смеешь рассуждать!

— Ну, раз так нужно, я сделаю, — присмирел Чжэн.

Он взял десять цзиней чистого жира, мелко-мелко нарубил его и тоже завернул в листья лотоса. Работа заняла у него всё утро, прошёл уже час завтрака. А сторож гостиницы так и не рискнул приблизиться. Даже покупатели не решались войти в лавку.

— Теперь можно послать людей отнести все это в управление, господин командир? — спросил Чжэн.

В ответ на это Лу Да сказал:

— Мне нужно ещё десять цзиней фарша, сделанного из сухожилий. Но никакого мяса там быть не должно.

— Вы, верно, пришли потешаться надо мной? — кисло улыбаясь, спросил Чжэн.

Тут Лу Да вскочил, схватил оба свёртка и, с негодованием глядя на мясника, закричал:

— Ты догадался! Я пришёл сюда для того, чтобы поиздеваться над тобой! — И с этими словами он с такой силой бросил свёртки Чжэну, что все его лицо залепил мясом и жиром. Мясник рассвирепел. Гнев душил его. Не владея собой, он в порыве злобы схватил со стойки острый нож, которым очищают кости от мяса, и ринулся вперёд. Но Лу Да в это время был уже на улице. Никто из соседей и приказчиков Чжэна не осмелился его остановить. Прохожие застыли на месте, а сторож гостиницы словно окаменел от испуга.

Держа в правой руке нож, мясник подбежал и хотел левой рукой схватить Лу Да, но тот, улучив момент, поймал его за руку и с такой силой пнул в живот, что Чжэн тяжело рухнул на землю. Лу Да наступил ему ногой на грудь и, подняв свой огромный увесистый кулак, вскричал:

— Я начал свою службу в пограничных войсках старого сановника Чуна, дослужился там до звания начальника охраны пяти западных застав, и мне было бы к лицу звание «сановника западных районов». Ты же — лавочник, торгующий мясом, собачья твоя порода! Да как ты смел назваться «сановником западных районов»?! Как ты смел так подло обмануть Цзинь Цуй-лянь?

С этими словами Лу Да нанёс Чжэну такой удар кулаком в переносицу, что сломал ему нос, и из ноздрей мясника хлынула кровь. Во рту у мясника Чжэна словно открыли торговлю приправами: тут было и кислое, и солёное, и горькое. Чжэн никак не мог высвободиться из рук Лу Да; его нож отлетел в сторону, а он всё продолжал вопить:

— Так ты ещё и драться!

— Ах, разбойник! — выругался Лу Да. — Ты ещё смеешь разговаривать?

Тут он ударил мясника в лоб, да так, что у того искры из глаз посыпались и поплыли круги всех цветов радуги — красного, зелёного, фиолетового, — словно распахнулась лавка с разноцветными шелками.

На улице собралась большая толпа, но никто не осмеливался остановить Лу Да. Мясник не выдержал и стал просить пощады.

— Ах ты, негодяй! — закричал Лу Да. — Если бы ты не оказался таким трусом, я, может быть, и помиловал бы тебя! Но раз уж ты запросил пощады, снисхождения тебе не будет!

Говоря это, он ударил мясника кулаком в висок так, что у того в голове разом начали бить металлические била, медные тарелки и цимбалы, словно совершалось даосское заупокойное богослужение по всем душам умерших на суше и на воде.

Лу Да, увидев, что мясник упал, лежит без движения и едва дышит, нарочито громко закричал:

— Вот, дрянь какая! Ещё вдобавок прикидывается мёртвым. Всё равно я тебя прикончу!

Но тут он заметил, что лицо мясника стало покрываться желтизной, и про себя подумал: «Я хотел только как следует вздуть этого мерзавца, и никак не думал, что убью его тремя ударами кулака. Ведь за это я пойду под суд! А в тюрьму мне никто и поесть не принесёт… Надо поскорее убраться отсюда…»

Показывая пальцем на труп мясника, Лу Да зашагал в сторону, повторяя свою угрозу:

— Прикидываешься мёртвым! Погоди, я ещё с тобой разделаюсь!

Выругавшись, он большими шагами пошёл прочь, и ни соседи мясника, ни его подручные не осмелились задержать его.

Вернувшись к себе домой, Лу Да наспех собрал кое-какую одежду, захватил наиболее ценные вещи и серебро, взял денег на дорогу, вооружился палицей, доходившей ему до бровей, и, оставив всё остальное имущество, быстро вышел через южные ворота и скрылся.

А в это время семья мясника вместе с пришедшим из гостиницы сторожем долго пытались привести Чжэна в чувство, но, увы — им не удалось этого сделать, мясник был мёртв.

Тогда родные и соседи Чижина, отправились к правителю округа с жалобой. Прочитав жалобу, правитель сказал:

— Лу. Да служит в войсках пограничной охраны, и я не вправе арестовать его.

Он тут же сел в паланкин и отправился в управление пограничных войск. Прибыв туда, он послал солдата, сторожившего у ворот, доложить о своём приезде.

Начальник пограничных войск пригласил правителя округа в зал и, после установленных приветствий, спросил, по какому делу он приехал.

— Разрешите доложить, господин военачальник, — отвечал правитель округа, — что командир вашего управления Лу Да беспричинно убил городского торговца мясом Чижина. Не доложив вам, я не решился арестовать преступника.

Услышав об этом, начальник испугался и подумал: «Лу Да хороший воин, но уж слишком он груб и несдержан. Как могу я его защищать, если он убил человека. Пусть уж лучше привлекают его к ответу». И он сказал правителю округа:

— Лу Да, собственно говоря, служил у моего отца в старом управлении войсками. Здесь у меня не было помощников, и отец прислал его сюда. Но раз он совершил убийство, вы можете привлечь его к ответу. Когда дознание установит, что Лу Да действительно виновен, надо будет известить моего отца, и уж только после этого принимать окончательное решение. Мне будет очень неприятно, если Лу Да вдруг понадобится моему отцу, а я не смогу послать его.

— Я как раз и приехал к вам затем, чтобы выяснить положение, — отвечал правитель округа, — конечно, мы будем выносить решение только после того, как уведомим достопочтенного военачальника.

Возвратившись в управление округа, правитель отправился в зал суда и подписал приказ об аресте Лу Да.

Приказ этот был передан на исполнение следователю Вану, который в сопровождении двадцати стражников направился к дому, где жил Лу Да. Однако здесь они застали только одного хозяина, и тот сообщил им, что начальник Лу Да только что ушёл, взяв с собой узел и палицу.

— Я полагал, — добавил хозяин, — что ему дано какое-нибудь важное поручение, и не осмелился ни о чем его расспрашивать.

Следователь приказал открыть комнату Лу Да, но там ничего не нашли кроме поношенного платья и одеяла. Обыскав понапрасну весь дом, следователь арестовал хозяина дома, двух соседей Лу Да, привёл их в управление округа и доложил обо всем окружному начальнику.

Правитель округа распорядился задержать арестованных, а также взять под стражу соседей и помощников мясника Чжэна. Кроме того, он велел сколоточным и квартальным старшинам ещё раз осмотреть тело убитого.

Когда со всем этим было покончено, семья мясника приготовила гроб и все необходимое для погребения. Покойника перенесли в кумирню, и родственники стали готовиться к похоронам.

Затем был отдан приказ в определённый срок найти и арестовать преступника. Привлечённых же по этому делу лиц отпустили на поруки, однако всех их приговорили к ударам палками — соседей мясника за то, что они вовремя не оказали ему помощи, а хозяина Лу Да и живших с ним рядом — за то, что они дали возможность преступнику бежать.

Повсюду были срочно разосланы распоряжения и расклеены объявления об аресте Лу. Да с указанием его примет, возраста и места рождения. Тому, кто задержит преступника, была обещана награда в тысячу связок медяков.

О том, как происходили похороны мясника, мы рассказывать не будем, а вернёмся к Лу. Да.

Он бежал из Вэйчу в полном смятении и, не зная, что делать, брёл, куда глаза глядят. Так он прошёл несколько областей, и в дороге ему пришлось перенести немало трудностей. Правильно говорит пословица: «Голодный — не привередлив в еде, замерзающий не прихотлив в одежде, беглец не выбирает дороги, бедный не разборчив в выборе невесты».

Так было и с Лу Да. Он шёл наудачу, все ещё не зная, где ему лучше укрыться. Спустя полмесяца беглец достиг, наконец, уездного города Яньмынь, в области Дайчжоу. Войдя в город, он увидел шумные рынки и большое скопление народа. По улицам разъезжало множество повозок, в лавках продавались самые разнообразные товары. Повсюду царил образцовый порядок, и, хотя Яньмынь был всего лишь уездным городком, по своему благоустройству он смело мог поспорить с большим областным городом.

Блуждая по городу, Лу Да вдруг заметил на одном из перекрёстков толпу, стоявшую около доски с объявлением. Он протискался вперёд, чтобы узнать, о чем читают, так как сам был неграмотен. И тут он услышал следующее: «Согласно полученному начальником уезда Яньмынь округа Дайчжоу указанию ревизора Тайюаньской области и на основании отношения окружного управления Вэйчжоу предлагается задержать преступника Лу Да — бывшего начальника отрядов пограничной охраны в связи с убийством им мясника Чжэна. Виновные в укрывательстве Лу Да или в предоставлении ему приюта и пищи будут привлечены к ответственности наравне с преступником. Тому, кто задержит указанного преступника и передаст его властям или же сообщит о его местопребывании, будет выдана награда в тысячу связок медяков».

В этот момент Лу Да услышал за своей спиной возглас:

— Почтенный господин Чжан! Как это вы сюда попали? — И он почувствовал, как кто-то обхватил его сзади и потащил прочь.

Если бы этот человек не заметил его и не увёл, тогда не случилось бы, что Лу Да обрил голову, сбрил усы и бороду, изменил свою фамилию, под которой был известен как убийца, и в припадке гнева перебил много почтенных монахов. Ведь недаром говорится:

Многих злодеев повергнуть жало кинжальное может.
Многих напастей избегнуть посох монаха поможет.

Но кто же спас Лу Да? Об этом речь пойдёт дальше.

Глава 3
в которой рассказывается о том, как Лу Чжи-шэнь учинил скандал на горе Утай, и как богач Чжао заново отстроил монастырскую беседку

Обернувшись, Лу Да сразу же узнал человека, который оттащил его в сторону. Это был не кто иной, как тот самый старик Цзинь, который уехал с его помощью из Вэйчжоу. Отойдя с Лу Да в безопасное место, старик испуганно зашептал:

— Благодетель! Слишком уж вы смелый человек! Ведь повсюду объявлено, что тому, кто задержит вас, будет выдана награда в тысячу связок медяков, а вы, как нарочно, стоите около этого объявления! Если б мы не встретились, боюсь, вас схватили бы стражники. Ведь там указаны все ваши приметы!

— Мне нечего от тебя скрывать, — ответил ему Лу Да. — В день, когда ты уехал, я отправился к мосту Чжуанюань и расправился с этим подлецом — мясником Чжэном. Тремя ударами кулака я убил его и теперь вынужден скрываться. Много дней я бродил без всякой цели и неожиданно очутился здесь. Почему ты не вернулся в Восточную столицу, а приехал сюда? — в свою очередь спросил он старика.

— Мой высокий благодетель! — ответил Цзинь. — После того как вы спасли нас, я нанял повозку и хотел было отправиться в Восточную столицу, но потом, опасаясь, как бы этот негодяй не нагнал нас, — ведь мы погибли бы без вашей помощи, — я решил свернуть на север. По дороге повстречался нам старый сосед, который направлялся сюда торговать, и взял нас с собой. Благодаря его сватовству дочь моя вышла замуж за местного богача Чжао, который поселил нас в отдельном доме. Ваше благодеяние помогло нам, и сейчас мы живём в полном довольстве, не зная нужды. Моя дочь часто рассказывает своему покровителю о той милости, которую вы оказали нам. Он любитель фехтования и не раз говорил: «Хорошо было бы познакомиться с вашим спасителем!» Но разве могли мы надеяться на такой счастливый случай! Прошу вас, благодетель, пойдёмте к нам в дом. Вы поживёте немного у нас, мы всё обдумаем и обсудим.

Пройдя не более половины ли, они подошли к дому, и старый Цзинь, приподняв занавеску двери, крикнул:

— Дочка! Наш спаситель приехал сюда!

Из внутренней комнаты вышла Цуй-лянь, пышно разодетая и разукрашенная. Она попросила Лу Да сесть на почётное место посредине комнаты, и шесть раз низко поклонившись ему, сказала:

— Вы наш спаситель! Вашему заступничеству мы обязаны всем, что имеем! Разве могли мы иначе дожить до счастливого дня! Прошу вас, благодетель, взойти наверх и отдохнуть.

— Не беспокойтесь, — ответил Лу Да, — мне нужно идти.

— Да разве мы так скоро отпустим вас, — запротестовал старый Цзинь и, взяв у Лу Да палицу и узел, проводил его в верхние комнаты. Усадив его там, он сказал дочери:- Займи нашего благодетеля, а я похлопочу об угощении.

— Не затрудняйте себя, пожалуйста, — вежливо уговаривал его Лу Да. — И не затевайте никаких особых приготовлений.

— Я готов жизнь отдать за нашего благодетеля, — произнёс старик. — Стоит ли говорить о каком-то скромном угощении!

Дочь Цзиня оставила Лу Да у себя наверху, а старик спустился вниз и, приказав служанке развести огонь в очаге, сам отправился в лавку, захватив с собой недавно нанятого мальчика-слугу. Там он купил свежей рыбы, цыплят, особо откормленного гуся, маринованной рыбы, самых свежих фруктов и вместе со слугой все это принёс домой, где уже были приготовлены вина и закуски, Затем был накрыт стол на троих, служанка внесла подогретое вино в серебряном чайнике. Отец и дочь по очереди подносили гостю чашки с вином. Выполнив все положенные церемонии, старый Цзинь отвесил Лу Да земной поклон.

— Ты ведь старик! — взволнованно воскликнул Лу Да. — Зачем же совершать передо мной такие церемонии! Я не могу допустить, чтобы мне оказывали такой почёт.

— Благодетель наш, — возразил Цзинь, — послушайте, что я вам скажу! В первые же дни, как мы сюда приехали, я взял лист красной бумаги, сделал на нем благодарственную надпись, и мы с дочерью каждое утро и каждый вечер возжигали перед этой бумагой жертвенные свечи и возносили вам благодарность. Как можем мы не проявлять нашей благодарности теперь, когда вы сами прибыли сюда!

— Таким выражением своих чувств вы ставите меня в неловкое положение — скромно ответил Лу Да.

Так они сидели за ужином, неторопливо попивая вино. Уже стемнело, когда на улице внезапно послышался шум. Выглянув в окно, Лу Да увидел толпу человек в тридцать с белыми палками в руках. Слышались крики: «Давай его сюда!» Среди толпы был чиновник, который, сидя на коне, выкрикивал, обращаясь к толпе:

— Смотрите не упустите этого разбойника!

Увидев, что дела плохи, Лу Да вооружился скамейкой и приготовился, было, спуститься вниз, чтобы проложить себе дорогу. Но старый Цзинь решительно замахал руками, и с возгласом: «Стойте, подождите!», бросился на улицу. Подбежав к чиновнику, Цзинь шепнул ему несколько слов, и тот, громко рассмеявшись, приказал всем разойтись. Толпа быстро рассеялась.

Сойдя с лошади, чиновник вошёл в дом и, когда старый Цзинь пригласил Лу Да спуститься вниз, прибывший пал перед ним на колени и, земно кланяясь, сказал:

— Примите, благородный герой, моё самое искреннее уважение. Правильно говорится: «никакая молва не заменит личного знакомства».

— Кто это? — спросил Лу Да, обращаясь к старому Цзиню. — Мы не встречались с ним раньше, почему же он так приветствует меня?

— Это и есть муж моей дочери — господин Чжао, — улыбаясь, ответил Цзинь.

— Он узнал о том, что я привёл наверх к дочери какого-то мужчину, и что мы здесь сидим и выпиваем. Вот он и поспешил собрать своих людей и привести их сюда, желая проучить непрошенного гостя. Когда же я рассказал ему, в чём дело, он всех отпустил.

— Так вот оно что! — сказал Лу Да. — Тут вы, конечно, не виноваты.

Обменявшись приветствиями, хозяин пригласил гостя пройти наверх. Когда они уселись за стол, старый Цзинь снова наполнил чашки вином и приготовил закуску, а Чжао попросил Лу Да занять почётное место.

— Что вы! Зачем это! — стал отказываться гость.

— Примите этот скромный знак нашего уважения к вам, — сказал Чжао. — Я много слышал о вашем благородстве, и вот сегодня мне посчастливилось познакомиться с вами. Это для меня огромная радость!

— Я простой и невежественный человек, — возразил Лу Да, — да к тому же ещё совершил такое тяжкое преступление. Но если вы не брезгуете моим обществом и считаете меня своим добрым знакомым, то я в случае надобности всегда готов быть вам полезным.

Эти слова обрадовали Чжао. Он расспросил Лу Да об обстоятельствах смерти мясника Чжэна, потом они заговорили о приёмах фехтования и, просидев за столом до полуночи, разошлись, наконец, по своим комнатам.

На следующий день рано утром Чжао сказал гостю:

— Боюсь, что здесь оставаться вам небезопасно. Я хотел бы пригласить вас на некоторое время в своё поместье.

— А где оно находится? — спросил Лу Да.

— Более десяти ли отсюда, — отвечал Чжао, — Местность эта называется Цибаоцунь.

— Лучшего и быть не может, — согласился Лу Да.

Чжао послал в поместье слугу, который к полудню привёл второго коня. Простившись с Цзинем и его дочерью, Лу Да и Чжао сели на коней и отправились в поместье Цибаоцунь, дружески беседуя по дороге. Работник Чжао нёс вещи Лу Да. Вскоре они прибыли в усадьбу, и Чжао, поддерживая Лу Да под руку, провёл его в дом. Распорядившись, чтобы зарезали барана и приготовили вино и угощение, Чжао усадил гостя на подобающее место и сам сел напротив. Поздно вечером Лу Да проводили в его комнату на покой. А на следующий день его снова ждали и вино и яства.

— Не знаю, как благодарить вас, — обратился Лу Да к хозяину, — я совсем не заслужил такого приёма!

— Стоит ли говорить об этом! — воскликнул Чжао. — Ведь правильно сказано: «Среди четырёх морей все люди братья».

Не будем многословны и скажем лишь, что Лу Да так прожил в поместье Чжао семь дней. Вдруг однажды во время их мирной беседы в библиотеке явился старый Цзинь. Он быстро прошёл прямо к ним и, увидев, что, кроме Лу Да и Чжао, в комнате никого нет, обратился к гостю:

— Благодетель мой! е сочтите это за мнительность старика, но когда вы были моим гостем и господин Чжао, введённый в заблуждение ложным доносом, собрал своих слуг и поднял на улице шум — у соседей возникли подозрения. Пошли всякие слухи, и вот вчера четыре стражника посетили наших соседей и подробно расспрашивали их обо всем. Боюсь, как бы они не добрались сюда и не задержали вас! Тут надо быть начеку!

— В таком случае я тотчас уйду, и все! — ответил Лу Да.

— Если оставить вас здесь, — начал рассуждать Чжао, — боюсь, это может плохо кончиться, и тогда вы вправе будете презирать меня. Но в то же время мне очень не хочется отпускать вас при таких обстоятельствах. Есть один верный способ избавить вас от всех неприятностей и поселить в надёжном месте. Не знаю только, согласитесь ли вы на моё предложение?

— Я человек обречённый, — сказал опечаленный Лу Да, — могу ли я отказываться, когда мне предлагают убежище?

— В таком случае все в порядке! — радостно воскликнул Чжао. — В тридцати ли отсюда есть гора Утай. Там находится буддийский монастырь, где живёт около семисот монахов. Настоятель монастыря по имени Чжи-чжэнь — мой побратим. Ещё мои предки вносили пожертвования на этот монастырь, и потому нашу семью считают его покровителями. Когда-то я дал обет отыскать кого-нибудь, желающего постричься в монахи, и даже приобрёл свидетельство на право пострига, но до сих пор ещё не нашёл подходящего человека. Если вы, господин Лу Да, согласны идти в монастырь, то все связанные с этим расходы я беру на себя. Только следует решить, в самом ли деле вы готовы обрить голову и стать монахом?

«Если я сейчас и уйду отсюда, — подумал Лу Да,-то деваться мне всё равно некуда. Придётся поступить так, как он предлагает». И, обращаясь к Чжао, он сказал:

— Раз вы советуете, я с охотой пойду в монахи. Только надеюсь, что и в дальнейшем вы не оставите меня своей помощью.

Так порешив, они тотчас приготовили шёлк и другие подарки для монастыря и собрали всё необходимое в дорогу. Поднявшись на рассвете, они сели в носилки и отправились к горе Утай. Часам к девяти утра путешественники были уже у подножья горы, на которой стоял монастырь. Чжао послал вперёд слугу известить о своём прибытии, а его и Лу Да понесли дальше.

Когда они добрались до монастыря, навстречу им вышли келарь и казначей. Чжао и Лу Да оставили носилки и вошли в беседку у ворот, чтобы здесь отдохнуть, тем временем об их прибытии было доложено настоятелю монастыря. Последний в сопровождении надзирателя и монахов вышел встречать гостей, а прибывшие приветствовали его.

Поздоровавшись с ними, настоятель обратился к Чжао:

— Вы совершили далёкое путешествие, благодетель.

Ответив на приветствие настоятеля, Чжао сказал:

— У меня есть к вам небольшое дело, и потому я решился обеспокоить вас.

— Прошу вас пройти в мои покои и выпить чаю, — пригласил их настоятель.
Гости направились к дому. Впереди шёл Чжао, а вслед за ним Лу Да. Когда они вошли в келью, игумен пригласил Чжао сесть на почётное место гостя, а Лу Да уселся на место келаря. Чжао тотчас наклонился к его уху и прошептал:

— Вы собираетесь стать монахом, как же вы можете сидеть в присутствии настоятеля?

— А я и не знал, что это недозволенно, — ответил Лу Да и, поднявшись, стал рядом с Чжао.

По правую и левую руку игумена разместились его помощник, келарь, казначей, монах, ведающий приёмом гостей, писцы и другие монахи.

В это время слуги Чжао внесли корзины с подарками и поставили их посреди кельи. Увидев множество различных даров, настоятель сказал:

— Опять вы привезли нам подарки! Наш монастырь и без того не оставлен вашими милостями.

— Мои деяния столь незначительны, — ответил Чжао, — что о них не стоит и говорить.

Когда монахи и послушники удалились, Чжао поднялся с места и обратился к настоятелю с такими словами:

— Почтенный отец, я прибыл сюда, чтобы изложить вам одно дело. Я давно дал обет прислать кого-нибудь в ваш монастырь. Все нужные для этого бумаги у меня на руках, но до сих пор мне не удавалось осуществить своего желания. Наконец, сегодня я привёз к вам моего названого брата по фамилии Лу. Сам он из пограничных войск. Убедившись в бренности всего земного, он решил покинуть мир и пойти в монахи. Я выражаю свою искреннюю надежду, что вы проявите милосердие и сочувствие к этому человеку и согласитесь принять его в семью братьев-монахов. Не откажите ему в постриге ради вашего скромного просителя. Все необходимое для этого уже мной приготовлено. Я искренне надеюсь, почтенный отец, что вы исполните мою просьбу, и тем самым доставите мне большую радость.

Настоятель монастыря с улыбкой ответил:

— О, это очень нетрудно сделать. Подобное событие только увеличит славу нашего монастыря. А пока что разрешите угостить вас чаем, — и он приказал послушникам накрывать на стол.

Когда чаепитие было окончено и посуда убрана, настоятель отдал распоряжение казначею и келарю приготовить трапезу, и пригласил своего помощника и настоятеля храма обсудить вопрос о пострижении вновь прибывшего.

Обсуждая эту новость, помощник настоятеля вместе с другими монахами говорил с недоверием:

— Какой из него монах! Вы только взгляните на его свирепые глаза!

Монах, ведающий приёмом гостей, по просьбе других монахов, отвёл Чжао и Лу Да в приёмную, чтобы дать возможность настоятелю храма переговорить с игуменом.

— У человека, который изъявил желание принять постриг, внешность преступника, — сказал тогда настоятель храма. — Мы не должны брать его в монастырь, если не хотим навлечь на себя беду.

— Он побратим нашего благодетеля Чжао, и мы не можем отказать ему, — возразил игумен. — Отбросьте ваши сомнения и дайте мне подумать.

Тут зажгли свечу, и, поджав под себя ноги, игумен уселся в кресло, предназначенное для размышлений. Повторяя про себя молитву, он предался самосозерцанию. Когда свеча догорела, он очнулся и произнёс:

— Его обязательно надо постричь в монахи. Судьба этого человека предопределена небом, сердце его непреклонно. Хотя сейчас он производит неприятное впечатление и чем-то напоминает преступника, но жизнь его будет очень богата событиями, и со временем он ступит на стезю праведников. Он не похож на других людей, и ему удастся достичь высшего совершенства. В этом вы не можете с ним сравниться. Когда-нибудь вы вспомните мои слова, а сейчас не препятствуйте ему.

«Игумен пристрастен к этому человеку, — подумал настоятель храма, — и нам остаётся только повиноваться. Нашим долгом было предостеречь его, но, поскольку он не послушался, нам не остаётся ничего другого, как примириться».

Тем временем в келье игумена была приготовлена трапеза, на которую вместе с другими пригласили Чжао. После трапезы казначей подсчитал предстоящие расходы, и Чжао дал деньги на покупку материи для монашеского облачения, на пошивку туфель и головного убора, рясы, халата, а также всех предметов, необходимых для обряда пострижения.

Через два дня все было готово. Игумен выбрал благоприятный для данного случая день и приказал звонить в колокола и бить в барабаны. Вскоре все монастырские монахи собрались в храме. Человек шестьсот в длинных одеждах, разделившись на две группы, уселись ровными рядами перед алтарём и сложив ладони, приготовились к молитве. В это время Чжао вытащил из серебряного ларца слиток серебра, одежды и благовонные свечи и все это с поклонами понёс к алтарю.

После того как прочли молитву пострижения, послушник подвёл Лу Да к алтарю. Помощник игумена велел Лу Да снять с головы повязку и разделил его волосы на девять прядей, придерживая их пальцами. Цирюльник обрил Лу Да голову, но, когда дошла очередь до бороды и усов, тот вдруг сказал:

— А нельзя ли их мне сохранить? Что тут особенного?

Услышав такие слова, монахи не могли удержаться от смеха.

— Внемлите словам псалма! — провозгласил стоявший на возвышении у алтаря игумен и начал читать: «Должен монах волосы снять, чтоб и следа не было их. Он от соблазнов должен уйти. Чтобы не вызывать вожделений, ты должен быть обрит сегодня!»

Кончив чтение псалма, игумен приказал:

— Обрить догола!

Цирюльник одним взмахом начисто сбрил усы и бороду Лу Да. Настоятель храма поднёс игумену монастыря свидетельство о пострижении и попросил дать посвящаемому монашеское имя. Взяв свидетельство, в верхней части которого было оставлено место для имени, игумен прочёл строку из псалма:

— «Один луч чудотворного света стоит тысячи слитков золота. Да распространится повсюду блеск учения Будды. И даруется тебе имя Чжи-шэнь, что значит Познавший глубину».

Даровав Лу Да новое имя, игумен передал свидетельство монаху-писцу, который вписал туда новое имя посвящённого и отдал бумагу Лу Чжи-шэню. Затем игумен вручил ему монашеское одеяние и сказал, чтобы он облачился в него. После этого казначей подвёл Лу Чжи-шэня к алтарю, и игумен, возложив ему на голову руки, произнёс:

— Отныне для тебя должны быть обязательными следующие три правила: быть таким же добрым и всепрощающим, как Будда, следовать истинному учению, почитать и любить своих наставников к друзей. Ты должен выполнять также пять заповедей: не убивать, не красть, не прелюбодействовать, не пить вина и не лгать.

Чжи-шэнь не знал, что при совершении обряда следует отвечать только: «могу» или «не могу» и вместо этого сказал: «я запомню», что также очень рассмешило монахов.

Когда церемония пострижения была закончена, Чжао пригласил монахов в трапезную, где всем, независимо от звания и положения, преподнёс подарки. Затем келарь ввёл в трапезную Лу Чжи-шэня и, приказав ему поклониться старшим и младшим братьям, усадил его у статуи Будды, позади остальных монахов. На этом можно закончить описание этого дня.

На следующий день Чжао собрался домой. Он простился с игуменом монастыря и, несмотря на все уговоры погостить, заявил, что ему надо возвращаться к себе. После утренней трапезы все монахи вышли к воротам проводить Чжао. Сложив ладони и кланяясь, он сказал собравшимся:

— Достопочтенный игумен и отцы-монахи, во всех своих делах вы проявляете милосердие и сострадание. Мой младший брат Чжи-шэнь человек простой и прямодушный. Возможно, что он не всегда будет учтиво и вежливо вести себя, случайно обидит кого-нибудь словом или нарушит высокие правила монастырского устава. В таком случае я очень прошу вас, ради меня, недостойного, простите и не осуждайте его.

— Не тревожьтесь, господин Чжао, — отвечал на это игумен, — мы постепенно научим его читать священные книги и песнопения, будем разъяснять божественным учение и откроем ему путь к самосозерцанию.

— Когда-нибудь я постараюсь отблагодарить вас за все заботы о моем названом брате, — промолвил Чжао.

Потом он вызвал из толпы монахов Лу Чжи-шэня, отвёл его в сторону под сосны и потихоньку прочёл ему наставление:

— Дорогой брат! Теперь тебе придётся расстаться со своими старыми привычками. Ты должен вести себя соответственно заповедям и забыть своё прежнее положение в обществе. В противном случае я не смогу сюда показаться. Ну, береги себя и будь здоров. Всю необходимую одежду я буду тебе присылать.

— Вам нет надобности предупреждать меня, дорогой брат, — ответил Лу Чжи-шэнь. — Я буду исполнять все обряды и вести себя, как полагается.

Чжао ещё раз попрощался с настоятелем и со всеми монахами, сел в носилки и отправился домой. Слуги понесли за ним пустые носилки и корзины, в которых были доставлены подарки. А настоятель монастыря в сопровождении монахов вернулся к себе.

Что касается Лу Чжи-шэня, то, миновав зал, где он принимал постриг, он повалился на скамью, предназначенную для самосозерцания, и сразу же уснул. Монахи стали расталкивать его, приговаривая:

— Так нельзя! Раз ты стал монахом — должен учиться, как предаваться самосозерцанию!

— Я хочу спать! Это моё личное дело и никого не касается! — возмутился Лу Чжи-шэнь.

— О, боже, — взмолились монахи.

— Причём тут угорь? — закричал Лу Чжи-шэнь. — Я и черепах едал.

— Вот так беда! — воскликнули монахи.

— Почему же горько? — спросил, недоумевая, Лу Чжи-шэнь. — У черепахи большое брюхо, она жирная и на вкус очень приятна.

Тут игра слов. Иероглифы, означающие «боже» и «угорь», произносятся одинаково: «шань»; равно как и слова «горе», «беда» и «горько» произносятся: «ку».

Тут монахи оставили Лу Чжи-шэня в покое и больше не мешали ему спать. На следующий день они все решили пойти к игумену и доложить ему о недостойном поведении нового брата. Но настоятель храма стал их уговаривать:

— Ведь игумен сказал нам, что когда-нибудь Чжи-шэнь достигнет высшего совершенства, и никто из нас не сможет с ним сравниться. Ясно, что игумен потворствует Чжи-шэню, и пока ничего с ним не поделаешь. Оставьте его в покое.

Монахи ушли восвояси.

А Лу Чжи-шэнь, видя, что его больше не тревожат, каждый вечер разваливался на скамье для самосозерцания и засыпал, раскинув руки и ноги. По ночам на весь монастырь разносился его громоподобный храп. Свои нужды он, к великому ужасу всех монахов, отправлял прямо позади храма и загадил все кругом.

Монастырские служки отправились к игумену и стали жаловаться:

— Лу Чжи-шэнь не соблюдает никаких приличий. Он ведёт себя совсем не по-монашески! Как же можно держать такого человека в монастыре!

— Вздор! — сердито закричал на них игумен. — Мы не должны забывать нашего покровителя. Брат Чжи-шэнь исправится.

После этого никто уж не решался заговаривать о новом монахе.

Так прошло около пяти месяцев, в течение которых Лу Чжи-шэнь, сам того не замечая, постоянно нарушал спокойную жизнь монастыря на горе Утай. От длительного безделья его стали одолевать различные мысли. Однажды, в начале зимы, выдался прекрасный тихий день. Лу Чжи-шэнь надел чёрную рясу, подвязался блестящим черным поясом, обулся в монашеские туфли и большими шагами вышел из монастыря, не зная, куда направляется. Дойдя до беседки, расположенной на середине горы, он сел на скамейку с высокой спинкой и задумался: «Что за никудышная жизнь! Раньше я каждый день пил хорошее вино, ел вкусную пишу, а теперь меня сделали монахом, я уже начал сохнуть с голоду! Вот и Чжао что-то долго не присылает своих людей с провизией. Я уж ко всему потерял вкус! Достать бы хоть вина немножко, то было бы хорошо».

Только Лу Чжи-шэнь подумал об этом, как вдалеке увидел человека, который нёс на коромысле две кадушки, закрытые крышками. В руках он держал оловянный кипятильник для подогревания вина. Подымаясь в гору, неизвестный распевал:

У горы Цзюлишань
В бранном прахе нашел
Старый меч пастушок,
А на водах Уцзян
Ветер гонит ладью, —
Будто юная Юй-цзи
От болвана ушла.

Сидя в беседке, Лу Чжи-шэнь поджидал, пока человек с ношей приблизится. А тот опустил кадушки на землю у самой беседки и остановился передохнуть.

— Послушай-ка, приятель! — обратился к нему Лу Чжи-шэнь. — Что это у тебя в кадушках?

— Доброе вино.

— Сколько же стоит кадушка? — спросил Чжи-шэнь

— Ведь ты же монах! Верно, хочешь посмеяться надо мной? — удивился пришедший.

— Буду я ещё с тобой шутить! — рассердился Лу Чжи-шэнь.

— Это вино, — отвечал человек, — я приношу в монастырь для продажи мирянам, работающим по найму: истопникам, носильщикам, уборщикам и другой прислуге. Если мы, торговцы, будем продавать вино монахам, нас сурово накажут, отберут деньги, которые выданы на торговлю, и выгонят из жилищ. Все мы торгуем на монастырские деньги и живём в домах, принадлежащих монастырю. Как же я могу осмелиться продать тебе вино?

— Так ты и в самом деле не хочешь продать мне вина? — спросил Лу Чжи-шэнь.

— Хоть убей, не продам! — отвечал продавец.

— Убивать я тебя не стану, — крикнул Лу Чжи-шэнь, — но вина ты должен мне продать!

Видя, что дело плохо, продавец подхватил было свой товар, но тут Чжи-шэнь выскочил из беседки, ухватился обеими руками за коромысло и пнул продавца ногой прямо в пах. Тот, схватившись обеими руками за ушибленное место, так и присел на землю и долго не мог подняться.

А Чжи-шэнь тем временем втащил обе кадушки в беседку, открыл одну из них, и, подобрав с земли кипятильник, стал черпать им вино, хотя оно и не было подогрето. Быстро осушив кадушку, Лу Чжи-шэнь крикнул торговцу:

— Эй, парень! Приходи завтра в монастырь за деньгами!

Боль у продавца постепенно унялась. Боясь, что игумен узнает об этом происшествии и лишит его заработка, парень сдержал своё негодование и даже и не подумал о деньгах. Он разлил оставшееся вино поровну в обе кадушки, схватил коромысло и бегом пустился с горы.

Лу Чжи-шэнь посидел ещё немного, вино ударило ему в голову. Он вышел из беседки, прилёг под сосной отдохнуть и окончательно опьянел. Он спустил с плеч свою чёрную монашескую одежду, и на его обнажённой спине открылась цветная татуировка. Обмотав рукава вокруг поясницы и размахивая, как птица крыльями, руками, он стал подыматься в гору. Так он и добрался до монастырских ворот. Два привратника, издали заметив, что он пьян, вооружились граблями и преградили ему дорогу.

— Ты последователь Будды! — закричали они. — Как смел ты напиться? Разве ты слеп и не читал правил, где говорится, что нарушивший заповедь о неупотреблении вина приговаривается к сорока ударам палками и изгоняется из монастыря. А привратник, допустивший пьяного монаха в монастырь, получает десять палок. Ступай-ка ты скорее отсюда, тебе же лучше будет!

Но Лу Чжи-шэнь не так давно стал монахом и не забыл ещё своих старых повадок. Свирепо вытаращив на привратников глаза, он заорал:

— Ах вы, разбойники этакие! Вы что же, хотите побить меня? Давайте-ка померяемся силами!

Один из привратников, видя, что дело плохо, побежал доложить о буяне казначею, а другой попытался преградить Лу Чжи-шэню дорогу бамбуковыми граблями. Одним движением отбросив грабли, Чжи-шэнь размахнулся и закатил привратнику такую пощёчину, что тот зашатался и с трудом удержался на ногах. Тогда Чжи-шэнь ударил его ещё раз кулаком, и привратник свалился у ворот, завопив от боли.

— На этот раз я тебя милую, — сказал Лу Чжи-шэнь и, пошатываясь, вошёл в монастырь.

Казначей, услышав о том, что произошло, собрал человек тридцать истопников и носильщиков, вооружил их палками и вышел из западного флигеля навстречу Лу Чжи-шэню. А тот, завидев их, дико заревел и бросился к ним. Люди, шедшие смирять пьяного, не знали, что ещё недавно он служил в войсках. Испугавшись его свирепого вида, они поспешно отступили к складу и закрылись там на засов.

Тогда Чжи-шэнь вскочил на крыльцо, ударил в дверь кулаком, а потом ногой и распахнул ею. Его противникам бежать было некуда. Чжи-шэнь отобрал у них палки и выгнал их из склада. Казначей побежал к игумену и доложил ему о случившемся. В сопровождении пяти служителей игумен подошёл к флигелю и крикнул:

— Чжи-шэнь, перестань буйствовать!

Тот, хоть и был пьян, все же узнал голос настоятеля монастыря, отбросил палку, поклонился ему и, указывая в сторону склада, сказал:

— Я выпил всего две чашки вина и никого не обидел, а вот целая толпа прибежала меня бить.

— Ради меня, — сказал игумен, — отправляйся скорее спать, завтра мы поговорим.

— Если бы не игумен, я убил бы кое-кого из вас, лысых ослов, — сказал Чжи-шэнь, обращаясь к монахам.

Игумен приказал служителям уложить Чжи-шэня в постель. Завалившись, он тотчас же захрапел.

Старшие монахи, окружив настоятеля, стали говорить ему:

— Мы уже предупреждали вас, почтенный отец, Что теперь делать? Разве можно держать в монастыре этого дикого кота, оскверняющего правила буддизма!

— Правда, сегодня он доставил нам немало хлопот, — отвечал игумен, — но, верьте, придёт день — и он станет совсем иным. Ничего не поделаешь, ради нашего благодетеля Чжао придётся и на этот раз простить его. С завтрашнего дня я сам примусь за него.

Расходясь по своим кельям, монахи насмешливо улыбались и говорили друг другу:

— Ну и игумен! Не хочет внять нашим словам!

На другой день после утренней трапезы игумен послал за Чжи-шэнем послушника. Оказалось, что тот ещё не вставал, и посланный решил подождать, пока он проснётся. Вдруг Чжи-шэнь вскочил и, набросив на плечи одежду, босой опрометью выбежал из кельи так, что послушник даже испугался. Но, выйдя следом посмотреть, куда побежал Чжи-шэнь, он не мог удержаться от смеха: тот сидел около храма и справлял нужду. Дождавшись, пока Чжи-шэнь покончит со своими делами, послушник сказал ему, что его вызывает игумен.

Когда Чжи-шэнь явился к настоятелю монастыря, тот стал упрекать его:

— Хотя ты и бывший военный, Чжи-шэнь, но наш благодетель Чжао рекомендовал тебя в монахи, а я, при пострижении, наставлял тебя пяти заповедям — непременным правилам поведения монахов: не убивай живых душ, не воруй, не прелюбодействуй, не пей вина и не лги! Первое, от чего должен отказаться принявший монашеский обет, это от вина. Как же случилось, что вчера ты напился пьяным, избил привратника, сломал двери на складе, разогнал всех служителей, кричал и ругался? Разве такое поведение достойно монаха?
— Я никогда больше не буду так поступать, — сказал Чжи-шэнь, почтительно преклоняя колени перед настоятелем.

— Ты ведь пошёл в монахи, — продолжал игумен, — как же ты осмеливаешься нарушать не только заповедь о запрещении вина, но и другие святые правила буддизма? Если бы не наш покровитель Чжао, я тотчас выгнал бы тебя из монастыря. Смотри, не повторяй подобных поступков!

Чжи-шэнь встал и, сложив ладони, сказал:

— Впредь я не посмею так вести себя.

Оставив Чжи-шэня в своей келье и позавтракав с ним, настоятель ласково уговаривал его вести себя, как положено монастырским уставом. Потом он подарил Чжи-шэню рясу из тонкой материи, пару монашеских туфель и послал его в храм.

Но тому, кто привык к вину, трудно отказаться от этого удовольствия. Недаром говорится: «С вином дело ладится, с вином и провалится». Даже не слишком храбрый человек, выпив вина, становится посмелее и поразвязнее, а уж что говорить о человеке свободном и независимом по характеру!

После происшедшего скандала Лу Чжи-шэнь месяца четыре не осмеливался выходить из монастыря. Но вот во втором месяце, когда выдался особенно тёплый денёк, он вышел за ворота. Побродив около монастыря, он засмотрелся на гору Утай и даже не мог не выразить своего удовольствия вслух. Внезапно ветерок донёс до него металлический звон «дин-дин-дон-дин», который раздался внизу, у подножья горы.

Чжи-шэнь вернулся к себе в келью, взял немного денег, положил их за пазуху и медленно спустился с горы. Миновав арку с надписью «Обетованная земля Утай», он увидел посёлок, насчитывающий около семисот домов. Здесь шла бойкая торговля — продавали мясо, рыбу, овощи, вино, хлеб.

«Вот чертовщина! — подумал Чжи-шэнь, — если б я раньше знал, что близко имеется такое местечко, я не стал бы драться из-за той кадушки, а давным-давно купил бы себе здесь вина. За последние дни я только и видел, что воду. Пойду-ка, посмотрю, что здесь можно достать».

Звуки, которые он слышал ещё на горе, доносились из кузницы, где ковали железо. Рядом находился постоялый двор, на воротах которого висела вывеска: «Приют отцам и сыновьям».

Подойдя к кузнице, Чжи-шэнь увидел, что там работают три человека.

— Эй, хозяин, есть хорошая сталь? — спросил он.

Кузнец поднял голову и, увидев лицо Чжи-шэня, на котором безобразно торчала небритая щетина, сперва испугался. Прекратив работу, он произнёс:

— Пожалуйста, присядьте, святой отец. Что прикажете вам изготовить?

— Мне надо выковать монашеский посох и кинжал, — ответил Чжи-шэнь. — Есть ли у тебя сталь высшего сорта?

— Сейчас у меня есть очень хорошая сталь, — ответил кузнец. — Какого веса вы хотели бы иметь посох?

— В сто цзиней, — сказал Чжи-шэнь.

— Что вы! — засмеялся кузнец. — Это был бы непомерно тяжёлый посох. Боюсь, что мне и не выковать такой. Да и как вы будете носить его? Даже меч Гуань-вана весил всего восемьдесят один цзинь!

— А чем я хуже Гуань-вана! — вспылил Чжи-шэнь. — Он тоже был всего-навсего человек!

— Я всем говорю, — ответил кузнец, — что можно выковать посох не тяжелей сорока или пятидесяти цзиней весом. Да и тот слишком тяжёл!

— Ну, пусть будет по-твоему! — согласился Чжи-шэнь. — Сделай мне посох, как меч Гуань-вана — в восемьдесят один цзинь.

— Такой посох будет очень толст, — уговаривал Чжи-шэня кузнец, — некрасив и неудобен. Послушайтесь моего совета, отец, и я выкую вам хорошо закалённый посох в шестьдесят два цзиня. Но если он покажется вам слишком тяжёлым, то пеняйте на себя! Насчёт кинжала понятно, о нем не стоит и говорить. Все это я изготовлю вам из самой лучшей стали.

— А сколько будут стоить эти две вещи? — спросил Чжи-шэнь.

— Сговоримся, — отвечал кузнец, — за все я возьму пять лян серебром.

— Будь по-твоему, — сказал Чжи-шэнь. — А если сделаешь хорошо, то сверх платы получишь ещё и вознаграждение.

Взяв задаток, кузнец сказал:

— Так я сейчас же и примусь за работу.

— У меня тут осталась кое-какая мелочь, — добавил Чжи-шэнь, — может быть, купим немного вина и выпьем?

— Вы уж, пожалуйста, отец, устраивайте это сами, — промолвил кузнец. — Мне нужно закончить работу, и я не могу составить вам компанию.

Расставшись с кузнецами и пройдя не более тридцати шагов, Чжи-шэнь увидел вывеску кабачка. Откинув дверную занавеску, он вошёл туда, уселся за столик и, постучав по нему, крикнул:

— Подайте вина!

К нему тотчас подошёл хозяин и вежливо сказал:

— Извините меня, отец, но дом, который я занимаю, и деньги, на которые торгую, дал мне монастырь. Игумен строго приказал всем нам, торговцам, не продавать вина монахам, иначе он отберёт деньги и выгонит из дома. Не вините меня — сами видите, в каком я положении.

— А ты все же подай мне немного вина, — стал просить Чжи-шэнь. — Я никому не скажу об этом.

— Никак нельзя, — отвечал хозяин кабачка. — Может быть, вы пойдёте куда-нибудь в другое место. Прошу вас, не гневайтесь!

Что было делать Чжи-шэню? Он встал и, уходя, угрожающе сказал:

— Хорошо, я найду вино в другом месте, а потом вернусь и поговорю ещё с тобой!

Невдалеке Чжи-шэнь увидел вывеску другого кабачка. Он немедленно завернул туда, сел и потребовал:

— Хозяин! Подай скорее вина, пить хочется!

— Отец, — ответил хозяин, — разве вы не понимаете нашего положения? Вы должны знать о приказе игумена. Почему же вы хотите подвести нас?

Несмотря на все уговоры, хозяин так и не согласился отпустить Чжи-шэню вина. Тот заходил ещё в несколько питейных заведений, но и там ничего не добился.

«Надо пойти на хитрость, — подумал Чжи-шэнь, — а то так и останешься без выпивки…» Тут он заметил на краю посёлка, под абрикосовыми деревьями, шест с метлой. Лу Чжи-шэнь поспешил туда и увидел ещё один небольшой кабачок. Он вошёл и, сев у окна, окликнул хозяина:

— Эй, подай-ка вина прохожему монаху!

Взглянув на него, хозяин спросил:

— Ты откуда пришёл?

— Я странствующий монах. Только что пришёл к вам в посёлок и хочу немного выпить, — отвечал Чжи-шэнь.

— Если ты из монастыря на горе Утай, я не могу продать тебе вина.

— Да нет же, — возразил Чжи-шэнь. — Давай скорее вино.

Хозяин оглядел Лу Чжи-шэня с ног до головы и, решив, что и по виду и по разговору он отличается от здешних монахов, спросил:

— Сколько тебе подать вина?

— Да не спрашивай, наливай побольше — и ладно, — сказал Чжи-шэнь. Выпив с десяток чашек, он опять подозвал хозяина:

— Найдётся ли у тебя какое-нибудь жаркое? Подай мне! — С утра было немного говядины, да я уж всю распродал, — развёл руками крестьянин.

Но в это время Чжи-шэнь почувствовал запах мяса. Он вышел на улицу и увидел, что на очаге около стены в горшке варится собачье мясо.

— У тебя же есть собачина, почему ты не хочешь мне продать?

— Я не думал, что монах станет есть собачину, — отвечал крестьянин. — Потому и не предлагал тебе.

— Вот, держи деньги! — сказал Чжи-шэнь, вытаскивая все своё наличное серебро. — Давай мне половину твоего мяса!

Хозяин торопливо отрезал половину сварившейся собачьей тушки, нарезал немного чесноку и поставил еду перед Чжи-шэнем. Последний так и накинулся на мясо, разрывая его руками и обмакивая в чесночную приправу. Не забывал Чжи-шэнь и о вине. Выпив с десяток чашек, он все более входил во вкус и требовал ещё и ещё.

Хозяин кабачка остолбенел от удивления и только вскрикивал:

— Ну и монах! Вот чудеса!

— Я не даром у тебя ем! — огрызнулся Лу Чжи-шэнь, свирепо посмотрев на хозяина. — Какое тебе дело до меня?

— Сколько же тебе ещё налить? — спросил хозяин.

— Давай ещё кадушку, — потребовал Чжи-шэнь.

И хозяину ничего не оставалось, как поставить перед ним ещё кадушку вина.
Вскоре Чжи-шэнь опорожнил и эту кадушку, а недоеденную собачью ногу сунул себе за пазуху. Перед тем как уйти он сказал:

— Завтра я снова приду выпить на оставшиеся деньги.

Хозяин кабачка был так напуган, что стоял, не двигаясь с места, вытаращив глаза, и окончательно растерялся, когда увидел, что монах направляется к горе Утай.

Добравшись до беседки, Чжи-шэнь присел отдохнуть; между тем винные пары начали оказывать своё действие. Вскочив на ноги, он закричал:

— Эх! Давненько я не тренировался! У меня уж и тело-то всё одеревенело! Попробую-ка я проделать несколько выпадов!

Выйдя из беседки и засучив рукава, он сделал несколько движений и почувствовал, как в нем заиграла кровь. Тогда он приналёг плечом на столб беседки, раздался сильный треск, столб сломался, и беседка повалилась набок.

Монастырские привратники, заслышав грохот, взглянули вниз и увидели, что в гору нетвёрдыми шагами подымается Лу Чжи-шэнь.

— Вот беда-то! — закричали они. — Эта тварь опять нализалась!

И тут же закрыли ворота на засов и стали подглядывать в щёлку. А Лу Чжи-шэнь, подойдя к воротам и обнаружив, что они заперты, начал отчаянно барабанить кулаками. Но привратники не решались его впустить.

Побарабанив так без толку несколько минут, Чжи-шэнь повернулся и, увидев слева от себя статую бога-хранителя монастыря, закричал:

— Ах ты, чёртов истукан, почему ты не стучишь за меня в ворота? Ещё кулаком грозишь! А я тебя совсем не боюсь!

Тут Чжи-шэнь вскочил на возвышение, поломал, как перья лука, окружающий статую частокол и, схватив одну из палок, принялся дубасить бога-хранителя по ноге. Со статуи посыпались глина и позолота…

Завидев это, привратники с криком: «Ой, беда!» побежали доложить о случившемся игумену.

Передохнув немного, Чжи-шэнь обернулся и, заметив справа от ворот такую же статую, рявкнул:

— А ты, глупая тварь чего рот разинула? Тоже вздумала смеяться надо мной!

И, подскочив к этой статуе, он так хватил ею два раза по ноге, что тут же послышался страшный треск, и статуя бога-хранителя покатилась на землю. Подняв сломанный деревянный каркас статуи, Чжи-шэнь громко рассмеялся от удовольствия.

Тем временем игумен уговаривал пришедших к нему с докладом привратников:

— Не раздражайте его, идите!

Но тут в келью игумена вошли настоятель храма, казначей и келарь в сопровождении других монахов. Все они заговорили разом:

— Этот дикий кот опять сегодня напился до безобразия. Он свалил беседку на горе и разбил статуи богов-хранителей у ворот! Что же мы будем теперь делать?

— Ещё в древности говорили, — отвечал им игумен: — «Даже Сын неба избегает пьяных». Что же остаётся делать нам, старым монахам? Он уничтожил статуи богов-хранителей, а мы попросим его поручителя, господина Чжао, поставить новые. Он поломал беседку, мы опять же попросим Чжао справить её. Всё это он, конечно, сделает…

— Статуи богов охраняют монастырь, как же можно их заменять? — возразили монахи.

— Это ещё полбеды, что он разрушил стоявшие у ворот статуи богов-хранителей, — продолжал игумен. — Даже если бы он разбил все статуи Будды в храме, и то ничего нельзя было бы сделать! Опасно доводить его до буйства. Вы же сами видели, как он свирепствовал в прошлый раз!

— Ну и игумен у нас, — ворчали монахи, покидая его покои. — Глуп, как невозделанный бамбук. Привратники! — приказали они. — Не смейте открывать ворота, и все время наблюдайте за тем, что он там вытворяет.

Между тем Лу Чжи-шэнь разошёлся вовсю.

— Эй вы, падаль, лысые ослы! — кричал он. — Если вы сейчас же не впустите меня в монастырь, я разведу костёр и сожгу ваше чёртово логово.

Услышав это, монахи сказали привратникам:

— Откройте засов! Пусть эта скотина зайдёт! А то он и в самом деле ещё что-нибудь натворит.

Привратники неслышно подкрались к воротам, потихоньку отодвинули засов и мгновенно скрылись в помещение. Попрятались и остальные монахи.

В этот момент Лу Чжи-шэнь напряг все свои силы и обеими руками приналёг на ворота. Неожиданно ворота распахнулись, он с шумом влетел за ограду и упал. Вскочив на ноги, он испуганно ощупал свою голову, а потом бросился в храм, где сидели монахи, погрузившиеся в самосозерцание. Когда Чжи-шэнь рванул дверную занавеску и ввалился к ним, они замерли в страхе и ещё ниже склонили головы.

Едва Чжи-шэнь подошёл к первой попавшейся скамье, как его начало рвать. Монахи зажали носы и были лишь в состоянии бормотать: «Боже милостивый! Боже милостивый!»

Облегчившись, Чжи-шэнь взгромоздился на скамью, развязал пояс, с треском разорвал его и стащил с себя одежду. Тут он заметил выпавшую из-за пазухи собачью ногу.

— Вот и хорошо! Я как раз проголодался! — и, разломав кость, он принялся есть.

Увидев это, монахи в ужасе прикрыли лицо рукавами и отошли подальше от Чжи-шэня. Заметив это, Чжи-шэнь оторвал кусок собачины и, подойдя к близ стоящему монаху, предложил:

— А ну, полакомься и ты!

Испуганный монах ещё плотнее закрыл лицо рукавами одежды.

— А, ты не хочешь есть? — вскричал Чжи-шэнь и, повернувшись, сунул собачину в рот монаху, сидевшему рядом. Тот не успел отстраниться и упал со скамьи. Тогда Чжи-шэнь схватил его за ухо и стал насильно всовывать мясо ему в рот.

Монахи, сидевшие напротив, вскочили со своих мест и принялись всячески успокаивать Чжи-шэня, а тот, отбросив в сторону остатки собачины, стал барабанить кулаками по их бритым головам. В храме поднялся невообразимый шум: монахи с громкими возгласами схватили чашки для сбора подаяний и одежду и сломя голову бросились бежать. Этот скандал впоследствии получил название «разгон всего храма». Как же мог настоятель храма остановить Лу Чжи-шэня?

Он теперь так разбушевался, что начал крушить все кругом. Большинство монахов укрылось в своих кельях. Тогда казначей и келарь, ни слова не говоря игумену, собрали монахов, позвали прислугу, а также монастырских кузнецов, рабочих-мирян, послушников и носильщиков. Всего набралось около двухсот человек. Обвязав головы косынками и вооружившись палками и вилами, они все разом ворвались в храм.

Увидев их, Чжи-шэнь взревел от гнева и, не имея под руками никакого оружия, ухватился за стоявший перед статуей. Будды стол для жертвоприношений. Выдернув у стола ножки, он бросился на противника. Монахи сильно оробели и отступили под балкон. Рассвирепевший Чжи-шэнь кинулся за ними, размахивая ножками от стола и сбивая с ног всех, кто попадался ему под руку, пощадил он только двух старших монахов.

Когда Чжи-шэнь пробился к самому алтарю, внезапно появился игумен и повелительно крикнул:

— Прекрати безобразничать, Чжи-шэнь! А вы, монахи, также успокойтесь!

Среди монахов было уже несколько десятков раненых. Услышав голос игумена, все попятились. Заметив это, Чжи-шэнь в свою очередь бросил ножки стола и воскликнул:

— Святой отец, будьте моим заступником! — К этому времени он почти совсем протрезвился.

— Чжи-шэнь, — строго обратился к нему игумен, — ты доставляешь всем нам много беспокойства! Когда в прошлый раз ты напился и устроил скандал, я сообщил об этом твоему названому брату Чжао. И он прислал письмо, в котором просил монахов простить тебя. Сегодня ты снова нарушил святые заповеди Будды! Напившись до безобразия, ты сломал беседку и разбил статуи богов-хранителей, стоящие у ворот. Все это было бы ещё полбеды, но ты учинил безобразие в самом храме и разогнал всех монахов, а это уже непростительный грех! Наш монастырь Манджутры Бодисатвы существует тысячу лет, это место священно, и мы больше не можем терпеть твоё богохульство! Иди за мной в мои покои. Ты проведёшь там несколько дней, а я тем временем постараюсь устроить тебя куда-нибудь в другое место.

Затем игумен отослал монахов обратно в храм предаваться самосозерцанию, а получившим ушибы разрешил отдохнуть.

Чжи-шэня он оставил у себя ночевать.

На следующий день, посоветовавшись с настоятелем храма, игумен решил выдать Чжи-шэню немного денег на дорогу и отправить его в другой монастырь. Однако об этом они решили предварительно известить Чжао. Игумен послал к нему двух служителей с письмом да ещё поручил им обо всем подробно рассказать и сразу же возвращаться с ответом.

Когда Чжао прочёл письмо, ему стало очень тяжко. Он написал игумену почтительный ответ, в котором говорилось: «На восстановление статуй богов-хранителей и беседки я немедленно вышлю деньги, а что касается Чжи-шэня, отправляйте его, куда сочтёте нужным».

Получив такой ответ, игумен приказал слугам достать монашеское одеяние из чёрной материи, пару туфель и десять лян серебра. Потом он призвал Чжи-шэня и сказал ему:

— Когда ты впервые в пьяном виде учинил в монастыре бесчинство, это можно было отнести за счёт твоего недомыслия. Но ты снова напился и настолько потерял рассудок, что разбил статуи богов-хранителей, сломал беседку и даже выгнал из храма всех монахов, углубившихся в самосозерцание. Это уже тяжкий грех. К тому же ты ранил многих. Мы удалились от мира, это место благостно и свято, а твои поступки нарушают его чистоту. Ради твоего благодетеля господина Чжао я даю тебе письмо, чтобы ты мог найти себе иное пристанище. Здесь я больше не могу тебя оставить. Вечером я прочту тебе напутственную речь, четыре строчки наставления, которые должны наставить тебя на праведный путь.

— Отец мой! — воскликнул Чжи-шэнь. — Я готов направиться туда, куда ты посылаешь меня, и с благодарностью приму твоё наставление.

Если бы игумен не отправил Лу Чжи-шэня в назначенное место и не заставил его следовать данному завету, то, возможно, не произошло бы тех событий, о которых можно сказать:

Монаха посох вскинувши, играя,
Сражался он с героями Китая.
Вздымай во гневе инока кинжал,
Чтоб всюду он предателей сражал!

О том, какими словами напутствовал Лу Чжи-шэня игумен, рассказывается в следующей главе.

Глава 4
повествующая о том, как атаман разбойников оказался под расшитым свадебным пологом, и как Лу Чжи-шэнь учинил скандал в деревне Таохуацунь

Итак, игумен сказал Чжи-шэню:

— Здесь тебе больше нельзя оставаться. У меня есть духовный брат по имени Чжи-цин, который управляет монастырём Дасянго в Восточной столице. Ты пойдёшь к нему и вручишь это письмо. Попроси его дать тебе какую-нибудь службу при монастыре. Этой ночью мне было видение, и я поведаю тебе о четырёх знамениях, касающихся тебя. Смотри, крепко запомни их и следуй им всю жизнь.

— Я готов выслушать ваши наставления, учитель, — отвечал Чжи-шэнь, опускаясь перед ним на колени.

Тогда игумен торжественно произнёс:

— В твоей жизни счастье связано с лесом; гора сулит тебе богатство; избегай больших городов, но можешь спокойно останавливаться у полноводных рек.

Внимательно выслушав эти слова, Лу Чжи-шэнь отвесил игумену девять поклонов. Затем он подвязал дорожные сумы, и, спрятав письмо игумена, взвалил на плечи узел с вещами.

Распростившись с игуменом и со всеми монахами, Лу Чжи-шэнь покинул гору Утай и направился в гостиницу, расположенную рядом с кузницей. Там он решил немного передохнуть, дождаться, когда будут изготовлены посох и кинжал, и затем отправиться дальше.

Уходу Лу Чжи-шэня из монастыря все монахи очень обрадовались. Настоятель приказал починить разбитые статуи богов-хранителей и сломанную беседку. Спустя несколько дней в монастырь прибыл и сам Чжао с богатыми подарками и деньгами. Статуи богов и беседка были восстановлены, и об этом мы больше не будем рассказывать.

Последуем лучше за Лу Чжи-шэнем. Он прожил в гостинице около кузницы несколько дней и дождался выполнения своего заказа. Затем он приказал сделать ножны для кинжала, а посох покрыть лаком. Хорошо вознаградив кузнеца за труд, Лу Чжи-шэнь снова взвалил на плечи свой узел, привесил к поясу кинжал, взял в руки посох и, простившись с хозяином гостиницы и кузнецом, тронулся в путь. Встречные принимали его за бродячего монаха.

Покинув монастырь на горе Утай, Лу Чжи-шэнь направился в Восточную столицу. Более полмесяца провёл он в пути, стараясь не останавливаться в монастырях и предпочитая ночевать на постоялых дворах, где готовил себе еду; днём же он заходил в придорожные кабачки.

Однажды, следуя намеченным путём, Лу Чжи-шэнь так засмотрелся на красоту окружающей природы, что не заметил, как наступил вечер. До постоялого двора было далеко, и он оказался без ночлега. Как на беду, на дороге не было никого, кто мог бы составить ему компанию, и он не знал, где устроиться на ночлег. Пройдя ещё двадцать ли и миновав какой-то деревянный мостик, Лу Чжи-шэнь заметил вдалеке мелькающие огни и вскоре подошёл к поместью, расположенному в лесу. Сразу за поместьем поднимались крутые горы, словно нагромождённые друг на друга. «Что поделаешь! — подумал Лу Чжи-шэнь, — придётся попроситься ночевать здесь». Он поспешил к поместью и увидел несколько десятков поселян, бегавших взад и вперёд и что-то перетаскивавших.

Подойдя к ним вплотную, Лу Чжи-шэнь оперся на свой посох и с поклоном их приветствовал.

— Монах, зачем ты пришёл сюда в такое позднее время? — спросили поселяне.

— Я не успел добраться до ближайшего постоялого двора, — отвечал Лу Чжи-шэнь, — и хотел попросить у вас разрешения переночевать здесь. Завтра я пойду дальше.

— Ну, здесь с ночлегом у тебя ничего не выйдет, — отвечали селяне. — У нас и так сегодня хлопот хоть отбавляй!

— На одну-то ночь, уж наверно, можно найти приют, — возразил Чжи-шэнь, — ведь завтра я уйду!

— Проваливай-ка лучше, монах, — закричали крестьяне, — или тебе жить надоело!

— Что за чудеса? — удивился Чжи-шэнь. — Что же тут особенного, если я проведу здесь одну ночь. И причём тут моя жизнь?

— Иди-ка ты отсюда подобру-поздорову! А не уйдёшь — мы тебя свяжем!

— Ах, деревенщина неотёсанная! — рассердился Чжи-шэнь. — Я ничего плохого вам не сказал, а вы вязать меня вздумали!

Некоторые из селян принялись ругаться, другие же старались уговорить его уйти. А Лу Чжи-шэнь, схватив свой посох, совсем было собрался пустить его в ход, как увидел, что из усадьбы вышел какой-то пожилой человек. Чжи-шэнь сразу решил, что ему было за шестьдесят. Старик шёл, опираясь на посох, который был выше его. Приблизившись, он крикнул крестьянам:

— Что это вы раскричались?

— Да как нам тут не кричать, — отвечали те, — ведь этот монах собрался нас бить!

— Я из монастыря, что на горе Утай, — выступив вперёд, сказал Лу Чжи-шэнь, — держу путь в Восточную столицу, где буду служить. Я не успел дойти до ближайшего постоялого двора и решил просить ночлега в вашем поместье, а эти невежи собрались вязать меня!

— Ну, если вы духовный отец с горы Утай, — сказал старик, — то следуйте за мной.

Лу Чжи-шэнь прошёл следом за стариком в парадный зал, где они уселись, один заняв место хозяина, другой — гостя, как того требовал обычай.

— Вы не обижайтесь, святой отец, — начал старик, — крестьяне не знают, что вы пришли из обиталища живого Будды — и смотрят на вас, как на простого человека. Я же всегда глубоко почитаю три сокровища буддизма: Будду, его законы и буддийскую общину. И хотя сегодня вечером в поместье много хлопот, я прошу вас переночевать в моем доме.

Чжи-шэнь, поставив свой посох к стене, поднялся с места и, низко поклонившись хозяину, промолвил с благодарностью:

— Я тронут вашей добротой, мой благодетель. Разрешите спросить, как называется это поместье и ваше уважаемое имя?

— Фамилия моя Лю, — отвечал старик. — А наша деревня называется Таохуа — «Цветы персика». Жители всей округи называют меня дедушкой Лю из поместья Таохуа. Осмелюсь ли и я узнать ваше монашеское имя?

— Мой духовный наставник, игумен монастыря Чжи-чжэнь, нарёк меня именем Чжи-шэнь. Фамилия же моя Лу, и потому теперь меня зовут Лу Чжи-шэнь.

— Разрешите пригласить вас отужинать со мной, — сказал хозяин. — Но я не знаю, дозволяете ли вы себе скоромную пищу?

— Я не избегаю ни скоромного, ни вина, — отвечал Чжи-шэнь. — Всё равно, что пить — водку ли из проса, или вино, я не привередничаю. Меня мало также интересует, что передо мной — говядина или собачина, — что есть, то и ем.

— Ну, если вы разрешаете себе мясную пищу и хмельное, — сказал хозяин, — то я сейчас же прикажу слугам принести вина и мяса.

Вскоре был накрыт стол, и перед Лу Чжи-шэнем стояли блюда с мясом и несколько тарелочек с закусками, возле которых лежали палочки для еды. Чжи-шэнь развязал пояс, снял сумку и уселся за стол. Между тем слуга принёс чайник с вином, чашку, налил в неё вина и подал Чжи-шэню. Лу Чжи-шэнь не заставил себя упрашивать и без дальнейших церемоний принялся за еду и питье. Вскоре и вино, и мясо были уничтожены. Сидевший за столом против Чжи-шэня хозяин так изумился, что не мог вымолвить слова. Снова были принесены кушанья, и Чжи-шэнь снова все съел. Лишь после того как слуга убрал со стола, хозяин сказал:

— Вам, учитель, придётся переночевать в боковой пристройке. Если вы услышите ночью какой-нибудь шум — не тревожьтесь и не выходите из дома.

— Разрешите спросить, что у вас сегодня ночью должно произойти? — обратился Лу Чжи-шэнь к хозяину.

— Ну, это для монахов не представляет интереса, — ответил старик.

— Вы чем-то расстроены, почтенный хозяин, — продолжал Лу Чжи-шэнь. — Быть может, вы недовольны тем, что я потревожил вас своим появлением? Поутру я отблагодарю за все хлопоты и покину ваше жилище. — Я уже говорил вам, — возразил хозяин, — что постоянно принимаю у себя монахов и делаю им подношения. Чем же может помешать мне один человек? Я огорчён тем, что сегодня вечером в наш дом приезжает жених моей дочери и у нас состоится свадьба.

Лу Чжи-шэнь в ответ на слова старого Лю засмеялся и сказал:

— Да ведь это обычное событие в жизни человека! Всегда так бывает, что взрослый мужчина женится, а девушка — выходит замуж. Зачем же вам печалиться?

— Вы далеко не все