Горький мед


Мольба тунгуса о своей дочери:

"Это моя дочка… - сказал старик. – Мужик сдох, околел маленько. Одна осталась. Больно худо… совсем худо. Мальчишку надо, а не рожает… - и голос старика стал грустным. – Я богатый: много олень, пушнина, да то, да се… Умру, кто хозяин? Ой шибко мальчишку надо, внука. Вот останься, бойе, поживи мало-мало. Она шибко жарко обнимает, хе-хе-хе… Борони бог как? Рази кудой баба? А? Оставайся, любись. Родит мальчишку уйдешь тогда…" (В.Шишков. Угрюм река. М., 1946. С.52)

Была осень конца 50-х годов.

Переговорив с туповатым и властным партийным хозяином города Михайлова Рязанской области, я освободился от местных дел.

Теперь домой в Москву. Проходящая недавно построенная трасса Волгоград-Москва, тянулась туда за горизонт заманчиво, маня к себе гладким асфальтом и простором.

Завел машину и вспомнил: надо купить меда. Но у кого?

Был уже полдень. Солнце в небе собралось идти на второй круг хорошего и светлого дня.

Повернул голову и осмотрелся, куда ехать? Увидел, как к зданию райкома шагает средних лет мужчина. Шел он степенно и важно, в руке держал кожаную папку. На голове была шляпа. «Наверное, местный активист», - подумалось мне после беседы с местным партсекретарем и его инструкторами, рассказавших о работе района по обгону Америки на ниве мяса, масла и молока. Он шел мимо меня.

- Послушай, добрый человек, - спросил я его. – Где здесь можно купить хорошего меда?

- Ты с райкома? - начальственно спросил он.

- Да.

- А чего там не спросил?

- Да мы больше говорили о ваших успехах по производству мяса, масла и молока.

Лицо его под шляпой мускулисто натянулось, стало строгим и значимым. Подобные лица я уже видел в партийном штабе их конторы. Все на одно лицо и большинство в шляпах.

Поглядев на московские номера машины и на меня, он уже почтительно сказал:

- Здесь, товарищ, такого меда нет. Есть паленый. У нас мужик пчел вскармливает сахаром и получается: Федот, да не тот. Разболтался народ, – начал он. - Партия ставит исторические задачи, а он разбазаривает сахар и не только на пчел. Гонят, сукины сыны, из сахара самогон. А результат? Ни сахара, ни меда хорошего. Зато бражное пойло найдется почти в каждой избе. Нет сахара, переходят на свеклу и на другое.

- А как же у вас партийное воздействие на массы? - подзадорил я его.

Бодрый рязанский марксист-ленинец иронии не уловил и продолжил:

- У нас в деревнях коммунистов раз-два и обчелся. С кадрами проблема. Но мы работаем…

С явным удовольствием от сказанного заезжему москвичу, возможно даже начальнику, он посмотрел на меня и добавил, указав рукой в другую сторону от трассы Москвы – Волгоград:

- Езжайте, товарищ, проселочной дорогой. Езжайте только по ней. Там есть деревни. Поспрошайте у них. Пасеки там я в этом году видел.

И одернув мешковато сидящий на нем пиджачок, поправив шляпу, он шагнул в открытую дверь райкома.

Там, несомненно, кипела работа. В кабинетах, чему я был свидетелем, шушукались о чертовой Америке, так некстати потревожившей Москву и их район своим мясом и молоком.

Бросив взгляд на вожделенную автотрассу, я повел машину по незнакомой мне, сухой и темноватой от чернозема, грунтовке.

В тот год осень удалась, дни стояли теплые и солнечные, природа ко всему была ласковая и по матерински доброй. Пахло скошенной травой. Частые лесополосы и окружавшие их поля ублажали глаза разноцветием листвы и желтизной стерни от скошенных хлебов.

Вальс и чардаш лета прошел. Природа окунулась в осеннее танго.

Хороша рязанская земля. По есенински яркая, широкая просторами и наделенная плодородным черноземом. Она притягивала к себе сердце и душу каждого, кто на ней родился и жил или бывал гостем.

Я ехал с чувством особого упоения. Какие в России есть чудесные места!

Франция, Италия? Да, там, знаю, природа тоже прекрасная. Но то, что есть у нас и в той же Рязани – от Бога, хотя он отвернулся от нас еще в 1917 году.

Свидетельство тому: гражданская война, военный коммунизм и продразверстка. Миллионы убиенных. Вдогонку – разбойничая коллективизация, война с немцем и постоянный голод.

Происходившее сопровождалось еще уничтожением церквей, храмов и монастырей. До наших дней в той же Рязани многие из них лежат в руинах. Но вопреки всему, в щелях и трещинах уничтоженного ежегодно вырастает медоносная травка. Там же к небу тянуться тоненькие березки и вырастает прочая зеленая прелесть российской природы.

Мать-природа не сдается. Как ни в чем не бывало, она каждый год напоминает о своей вечности и красоте, даже на святотатских делах человека…

Дорога под колесами стелилась спокойно и без заметных ухабов.

Вскоре, по малой нужде пришлось остановиться. Вышел из машины. На обочине дороги крикливо кучковались вороны. Это была большая стая.

Подошел с оглядкой. Пернатые с недовольным визгом начали взлетать. Затем разлетелись по сторонам. На месте их скопища лежала обклеванная тушка овцы. Она была еще свежей. Вернулся к машине. Темно-черные птахи тут же слетелись к дармовой трапезе. Крылатые разбойники напомнили другое… Другое комичное и печальное.

В один из приездов двухлетней давности в деревню Завидовка этой области, зашел в знакомую избу. Там родилась и выросла моя жена. На лето туда из Москвы приезжала теща.

В просторной избе за длинным столом шел пир горой. Собрались мужики почти всей деревни. Меня узнали, поздоровался, присел. Получив дружеские кивки и отпробовав чуть-чуть ихнего первача, прислушался к громким речам кормильцев города.

- Снимать его…, - говорил зычный голос.

- Отправить к чертовой матери. Развалил село… - закричал плотный крепыш с давно небритым лицом.

- Перестрелять сволочей…, - вторил ему в тон другой богатырь.

- Ведь какой гад! Сквозь землю видит. Идет как по наводке. Останавливается там, где положено зернышко. Склевал его и пошел к следующему. Тут сей, не сей – урожая не получишь.

- Да, у нас в Рязани кукуруза не пойдет.

- Ворона нагло себя ведет, - неслось из-за стола.

- Это все от Хрущева. Далась ему эта кукуруза…

- Снимать его надо немедленно.., - прозвучало еще не раз.

Гул одобрения, сдобренный наработанным матом, прокатился по двум рядам сидящих за столом мужиков:

- Снимать, снимать Никиту…

Скоро я понял ситуацию. Выпив хорошо по известному им случаю, рязанские землепашцы возвели себя во Всесоюзное вече и решали как им быть с политикой Хрущева по кукурузе на селе.

Планы на сей счет у селян всегда горели. Семян не хватало, сеять было почти нечем. Да и опыта по этой малоизвестной культуре было не шибко. Там спокон веку сажали картошку и лук, сеяли пшеницу, рожь, овес, а еще подсолнух на зеленку для скота.

А кукуруза не шла. Большой напастью для ее сеятелей явилось воронье.

В посевную оно тучами накрывало засеянные кукурузой поля и склевывали зерна прямо из-под сеялки. Видно, по вкусу пришлась им кукурузная политика партии на селе.

В реалии получался пшик: кукурузу сажать, сажали, а урожай получался убогий как и в том году. Но Москва требовала сеять "царицу полей".

Деревня выполняла повеление партийно-государственных бояр государства. По окончании посевной оно рапортовала верхам "на бис". Однако приходила осень, а убирать урожай не получалось – всходов появлялось мало.

Установили причину. Это было антисоветское и даже антихрущевское злодейство со стороны рядовой и беспартийной вороны, объединенной в тысячные стаи своих сородичей. Деревня с ней боролась, боролась и вскоре выдохлась.

Как быть? Что делать? Откуда явилась ворона знали: она была всегда, но кормиться летала куда-то и была боязлива. А тут поперла на поля, как в 1941 г. немец на Москву. Почему? Там кукуруза – понятно. Кто ее навязал деревни? Хрущев. Значит его надо снять и беде конец. Вот так соображало сельское вече в отдельно взятой деревне России.

В общем, как я быстро понял, оно серьезно решало судьбу Первого секретаря советских коммунистов. У меня на глазах будущее Никиты Сергеевича Хрущева должно было решиться не в его пользу. Оставалось только проголосовать подвыпившим кукурузосеятелям той деревни. Пусть Хрущеву на том свете аукнуться не только из Киева за русский Крым, но еще матерится от рязанского крестьянства за кукурузу – любимицу ворон.

Но произошло непредвиденное для человеческого разума. Оно явилось в звуковом облике, властно и хрипло выскочившее из горла старого деда, сидевшего на другом конце стола.

Это выскочившее изо рта старика я довожу до читателя словесным описанием. Крик был категоричным и повелительным: "Не снимать! Пусть остается!"

Эхо сказанного резануло ножом пространство избы и подкрепилось ударом кулака по столу. Я старика не знал. Он, как и все там, был в добром подпитии, но по притихшей братии – хлеборобов, чувствовалось, имел серьезный авторитет.

Голова его была седая-преседая. Торчащие на голове концы волос были сходны короне болотного лесовика или Кащея Бессмертного из древней былины-страшилки.

Дед, установив тишину, продолжил: "Снимать Никиту нельзя. Он уже нахапал всего. Не обделил и свою родню. Поставим другого, начнет со своими сатрапами и басурманами грести под себя. Может быть еще больше… Что от Расеи останется??? А?

- Вот Манька Антонова, - продолжал дедок, – стала партейной. Назначили зоотехником. Избу покрыла железом, а телятник как протекал, так и течет. Корову завела, овец тоже. Все за счет совхоза. Ее сняли. Поставили Федорчука. Скоро станет партейным. С нами уже не пьет, а только с начальством. И хапает не меньше Маньки. С новым Хрущевым будет то же самое.

Молчавшее вече одобрительно взорвалось от слов деда: Правиль-но.., пра-виль-но…".

Действительно, про воровство партийной Маньки и сменявшего ее Федорчука деревня говорила вслух. Говорила не осуждающе, а больше с завистью: "Им можно, а нам?"…

Будущий коммунист Федорчук регулярно пропивал племенной молодняк и комбикорма с фермы. Родню тоже не обходил казенным добром.

Напиваясь, песенно хвалил родную партию, начальство совхоза и района.

Одобрив мнение старика, хмельное вече вернулось к питию. Закусывая, в разнобой выкрикивали тосты. Они произносились больше за мудрость деда и за упокой бандитского воронья, так обнаглевшего на их земле.

Оговорив кое-что с появившейся тещей, я раскланялся с мужиками и ушел…

После нахлынувших воспоминаний вернулся к грунтовке и шуму прилетевших птиц к сытой добыче. Сел в машину и поехал. Пернатые санитары на этот раз уже поспокойней проводили меня от своего застолья.

Где-то через час появилась первая деревня. К ней по дороге шагали два босоногих мальчонка восьми-десяти лет. Гнали коз. Козы шли медленно с переполненным выменем, удерживая молоко для очередной дойки.

Поравнявшись, остановил машину. Тогда легковых машин было мало и ребята с любопытством уставились на меня и мою "Волгу".

Спросил: "В деревне мед есть?" Ребята переглянулись и на певучем рязанском говорке ответили почти хором:

- Нет, дядя. Раньше был, а сейчас пчел некому держать. Охотников на них нет. Они кусачие. Нападали на всех. Если кто был выпивши, спасался в речке. Иначе смерть.

- А где же они делись? – перепросил у ребят.

- Они были у деда Афанасьевича, - продолжал старшой из них. – Жил один, летом помер, но оставил много медовухи. Ее нашли. По пьянке пошли чокаться к пчелам. Те и дали им жару. Кто кинулся в речку, кто схоронился в дедовской печи, в погребе. Ночью улья облили бензином и сожгли. Они ведь напали на честной народ и им, как сказал батя, устроили "Сталинград"…

Кое о чем еще перекинулся с ребятами, поехал далее.

Вновь появилось село. Дома ветхие, у многих окна забитые крест-накрест разной дощатиной.

Подъехал к более сносной по виду избе. Зашел во двор. В глубине затявкала собака. Дальше не пошел. Вышли, видно, уже увидевшие меня две бабули. Поздоровались с поклоном. Поклонился и я. Спросил про мед.

Одна из них усмехнулась:

- Касатик, какой здесь мед? Скоро и нас тут не будя.

- Ты слыхал, что Москва повелела? – спросила другая.

- Строить социализм и коммунизм, - проиронизировал я.

- Нет, – строго поправила она. - Повелела обогнать Америку по грибам, рыбе и мясу. А про мед мы не слыхали.

- Ну и что? - сказал я, понимая комичность своего разговора с ними. – Может и обгоним Америку.

- Господи, прости нас грешных! Одни козы и собаки остались в деревне. А как было раньше? Стадо вечером гонят в деревню, от пылюги неба не видно. Потом в общее стадо личных коров пускать не стали, сено косить запретили. Чем буренок было кормить? Пошли на убой.

- Почему так получилось? - уже с интересом задал я вопрос.

- А ты поспрошай, милок, у Хрущева. Он ходит в шляпе, головастый мужик. Значит знает, что делать надо. Мы люди простые. Делаем, что велит начальство. Оно ведь тоже в шляпах и грамотное. Читает газеты и слушает радио, а пьет только беленькую, казенную. Не то, что наши мужики…

Видно, появление приезжего на машине незнакомца разбудило их словоохотливость. В разговор вмешалась молчавшая. То ли ее соседка, или родственница.

- Говорят надо обогнать Америку. Но на чем и с кем? Вот если по самогону, то мы и так впереди всей планиды, а по рыбе и мясу, где-то в хвосте. Летом из Москвы приезжают курортники, привозят мясо и другое мясное. Так пусть они и обгонят эту Америку. Вот приезжал городской зоотехник или ветеринар. Забыла. Но дядька грамотный. Говорил гладко. Читал нам о тяжелой жизни в той же Америке. Даже газету принес, а в ней показаны бедные и безработные америкашки. Там так и написано по нашему.

Мужики его проповедь потом обмывали несколько дней. Особенно хорошо пилось за бездомных. Но заставь дурака богу молиться, так он и лоб пробьет. Вот они за них пили, пили, а один возьми и брякни: "Надо пить за своих и даже за порезанных коров для москвичей. Они отмучились и отстрадались, а как мы?" Сказал и ткнул всем газету, которую сунул ему тот ветеринар. А там глядят на мир божий может и безработные, не знаю, но все в шляпах. Сама видела. Каково? Безработные? Без коровы, а в шляпах. Вот какая там жизнь. Нам их не догнать. Шляп не хватит.

- У нас, - вмешалась ее спутница, – и мужики скоро переведутся. Ведь, что есть – тьфу: пьянь.

Попрощался и уехал. Голубое небо ласково улыбалось земле, оголяя белые зубы облаков.

Машина бежала мягко и быстро.

Вскоре повезло. На околице одной деревни увидел пасеку где-то за пару десятков ульев. Они стояли на большом расстоянии от добротного деревянного сруба и соединялись узкой протоптанной по траве тропинкой. Дома другие располагались в два ряда, разделенные широкой улицей. Она была в разы шире стратегической автотрассы Москва-Волгоград.

По ней, видно, ездили по-разному, на разной технике в зависимости от погоды и сезона. Одна полоса – огромные комья засохшей земли под летним солнцем. Другая, соседствующая с ней, - накатанная в уборочную пору. Третья – заросла травой и крапивой. Возможно, ею пользовались хмельные сельчане. Шел – упал. Все равно мягко. Уснул не на засохших комьях чернозема, а на разнотравной теплой и родной земле.

Мое глядение на трехполосность деревенской улицы оборвал кряжистый мужчина лет под пятьдесят. Он сзади призывно кашлянул и я повернулся к нему. Поздоровался. Он сделал легкий поклон. Говорю ему: "Ищу меда. У тебя можно купить?"

- Нет, - отвечает. – Все выкачал и продал.

- Как все?

- Ну часть оставил на зимовку пчелам, часть раздал соседям за терпение. Когда берешь мед, пчелы звереют. У меня порода кусачая – среднерусская, охотится за всем, что движется. Но мед таскает всегда. Вот и приходиться терпеть, а просторы-то у нас, сам видишь, какие. Да и соседей нельзя обходить. Сосед – это почти родня.

Свою речь он пересыпал смачными глаголами и прилагательными, которые познаются не в школе, а с детства из уст старших. Они на Руси звучат в добрые дни и в их ненастье. Люди вкладывают туда эмоции, радости и гнев, восхваляют ими близких и отзываясь с их помощью о недругах. Слова-то матерные, а смысл не всегда порочный.

Вот почему и русская женщина, особенно на рязанщине, не всегда их чурается. Даже наоборот, взяла на вооружение вместо бабьих слез. Жизнь-то состоит не только из светлого и радостного, но и от невзгод и бед.

Все это облекается в стреляющее слово или в колючие фразы: "Эх, ядреная мать – перемать и синее небо", а далее соленное – пересоленное или жаренное – зажаренное словцо.

Одни слушают эту ма…, дедовщину и ахают, другие интеллигентно морщатся, а трудовой люд продолжает пользоваться этим кладезем русского фольклора. Пользуется им во все времена года, при любой погоде и при любой власти.

В пору коллективизации деревни и иных невзгод, в войну – это было внутренним клапаном выхода боли души и облегчения физической боли тела. Да и в мирные дни такими словами в стране советов можно было выразить свое отношение к уничтожению деревенской церкви, произволу или унижению от советского помещика, называемого директором совхоза или председателем колхоза.

- Но у других мед есть? – все-таки не терял я надежды.

- Я здесь один занимаюсь пчелами. Мы с женой делим сутки на двоих. День за мной, а ночь и утро за ней. А так работаем на ферме со скотом.

- Вы одни? А где дети? Они есть?

- Дети далеко. Сын осел в райцентре, а дочь в Москве. Замуж вышла и уехала. Здесь молодежь не остается.

- И как они там? – поддерживаю разговор, с надеждой раздобрить его на мед.

- Сын получает гроши. Пьет и любит баб. Приглашал вернуться в деревню. Не хочет, лодырь. Здесь на пчеле можно иметь хорошие деньги. Но он ни в какую. Живет не важно, но городской, тьфу… - и плюнул себе в ноги, назвав грешников и святых крутыми словами.

- Вот дочка, та трудяга, да ее мужик слесарная интеллигенция. Неумеха. Приезжал надысь, косить не умеет, пчел боится и, конечно, к бутылке относится притягательно. А потом у них трое детей и мал – малого. Приходится помогать. Купили им кооперативную квартиру. Да и так подбрасываем деньжат, картошки и другого, что бог дает в деревне. Кровушка-то своя. И чего-то они держаться за эту Москву? Хотя соображаю. Там радио, метро, школа. У нас этого нет. Раньше школа была. Но старики не рожают и детей нет. Ее закрыли за ненадобностью. Последняя учительница, наша деревенская – спилась. Не устояла перед змеем-горыночем. А была умницей. Жила одна: ни мужа, ни детей. Вот как жизнь потоптала человека.

Я слушал, а он продолжал:

- Наш совхоз зовется "Южный" и как складно говорит агроном, он никому не нужный, многие норовят уехать в другие места. Да и как иначе: мужиков и парней в деревне мало, девки, заневестившись, уезжают в поисках женихов. Зимой снег по пояс. Работают наездом чужаки. Москва как насос: вытягивает и молодых, и постарше.

Вот так и живем. Деревня умирает. Нас деревенских здесь мало. В посевную и в уборочную пригоняют городских. После них можно собирать второй и третий урожай. Не свое, вот и халявят.

Дед выдержал паузу и сказал:

- Ты, парень, езжай дальше. Может у кого-нибудь и купишь. Здесь пчел не держат. Труд с ними не легкий. А люди разучились работать на земле и особенно с ее живностью. Вот воровать – да, а иначе не проживешь.

Пришлось ретироваться.

Ехать было спокойно и приятно. Солнце все ближе опускалось к закату. Дорога стелилась ровно. По ее обочине простирался клевер, зверобой, подорожник и другое разнотравье земли нашей. Природа доигрывала осеннее свое танго, радуя людей и все живое. Машина катилась мягко, распугивая разную живность, кормящуюся на дороге рассыпанным зерном последнего урожая.

Неожиданно она пошла вниз. Остановился. Перед глазами внизу лежала долина. На ее пригорке теснилось несколько избенок. Их было не более десяти. Они утопали в садовой листве.

Это была какая-то сиротливая деревенька, упрятанная природой от людских очей. Слева она омывалась речкой, кажущаяся сверху серебряной прожилкой. Справа прикрывалась большими двугорбыми холмами. Сама речушка с другого берега была прижата большой горой. Моя дорога там тянулась мимо речки по левому берегу и околицей деревенских избушек.

Это сверху казалось чашей, заполненной речкой, зеленью и домиками. Глядя вниз на эту чашу, увидел у одной изгороди женский белый платок. С последней надеждой повел машину к этому платку. У полуразвалившегося плетня стояла крепкая, лет 37-40, женщина. Вроде кого-то ждала. Поздоровался. Она ответила приветливо.

- Куда, милок, путь держишь? – поинтересовалась женщина.

- Да вот ищу, где можно купить меда.

- Меда? Какого?

- Пчелиного, - отвечаю.

Она посмотрела на меня изучающе. Бросила взгляд туда вверх, откуда я приехал. Еще помолчала в каком-то раздумье и сказала:

- Заходи. Что-нибудь придумаем.

Обрадовался. Взял трехлитровую банку и пошел за ней.

- Садись, - сказала она, когда мы вошли в дом. Я сел на деревянную скамью, стоявшую у широкого стола.

Женщина сняла платок и села напротив на поставленную табуретку. Присев, положила руки перед собой. Они были крупные и, несомненно, сильные. В рукавах сарафана проглядывались налитые, почти мужские мускулы.

Темные волосы, серые глаза и широкие брови еще не поддались женской осени. Они подчеркивали былую красоту. Этим ее бог не обидел. «Она, - пронеслось в голове, - не только коня на ходу остановит, но легко расправится с его ездоком, если потребует случай».

Она сидела и с нескрываемым любопытством рассматривала меня. Затем ее взгляд упал на стеклянную банку, поставленную мной для меда, потом вернулся к моему лицу. Хозяйка была несколько старше меня.

Общее молчание я решил нарушить:

- Я подъезжал, а ты кого-то ожидала?

- Я всю жизнь ожидаю кого-то, - ответила она. – Может быть и тебя…, а может царевича из моего детства.

И тут же спросила:

- А ты откуда?

- Я? Из Москвы.

- И что тебя сюда занесло?

- Дела. Был в Михайлове. Узнавал, как вы обгоняете Америку по мясу и молоку.

- Тебе это надо?

- Да.

- Видишь, какой… Ну и как? – спросила отвлеченно.

- Говорильня, - ответил я. – Ничего не выйдет.

Она согласно кивнула и добавила:

- И как же жить дальше? Скот весь вырезали. Нам бы мужиков нормальных завезли, а то бабы скоро забудут, что такое мужская сила. Без них никак нельзя. Все на этих руках и держится.

Она протянул мне свои широкие и не по-женски мозолистые ладони. Еще помолчала. Я ожидал, что она, наконец, заговорит о меде. Но вопрос последовал другой.

- Есть хочешь?

- Нет, не хочу.

- Ты у меня гость, перекуси и я с тобой. В моей избе давно не было мужского духа.

- Долго не могу, ехать надо.

Она быстро поднялась и стала вытирать чистый стол. Потом куда-то вышла. Вернулась переодетой в просторной цветной халат и с бутылкой в руке. Ее поставила на стол, а мою банку убрала. Подумалось: «Сейчас кто-то появится, наложит меда, я расплачусь и уеду».

Никто не появился, а хозяйка занялась столом. Вновь его вытерла и начала выставлять еду, ложки, ножи…

Мне, как городскому жителю было интересно поглядеть на все, что в избе. Бедность была кричащая. Сбоку стояла русская побеленная печь, рядом на табуретке ведро с водой, в переднем углу икона, покрытая вышитым рушником, высокая кровать, мелкая утварь и прочее.

Вспомнив, что надо не задерживаться, посмотрел в окно: там начинало темнеть и еще раз спросил двигающуюся по избе женщину о меде.

- Будет тебе мёд, будет…

- Да где же он? Я должен уходить, мне далеко ехать.

- А дорогу знаешь?

- Нет.

Поедешь по грунтовке через деревню. Она поведет тебя к разъезду. Там дорога на Москву.

Говоря это, она поставила бутылку ближе ко мне.

- Это для чего? - спросил я.

- За гостя выпьем, - с каким-то напором произнесла она.

- Спасибо, но я не пью.

- Не пьешь? Как хорошо! Тебя мне послал бог. А тебе зачем мед? Его, что нет в Москве? Туда как в прорву все везут из Рязани.

- Мёд есть, - говорю, - но деревенский лучше.

- А для кого мед?

- У меня жена.

- Счастливая. – По ее обветренному и загоревшему лицу пробежала грустная улыбка.

- Так как с медом? – переспросил. Но она не ответила.

- Если нет, я должен уехать. Ты так и скажи. Снова молчание. Спустя несколько минут я поднялся и пошел к двери.

- Подожди! – сразу упавшим голосом проговорила женщина. – Я сама медовая. Посмотри на меня. Бери свою "ложку" и пробуй. Хоть здесь, хоть на печи.

От таких слов я растерялся и что ей сказать не знал. А она, перекрыв выход из избы, своим телом начала отодвигать меня от двери.

- Да, ты медовая, - нашелся я, - но в банку тебя не положишь. Пусти.

- Не уходи, - повторила она дрожащим голосом. – Ты же мужчина… Останься… Мне нужен ребенок… Очень прошу…

Почти защищаясь, спросил:

- А где твой муж?

- Давно утоп в Проне. По пьянке.

- Это в той речке?

- Да, в ней.

- И все одна?

- Одна.

- А что, здесь нет мужчин?

- Есть, одни пьяницы, а мне нужен ребенок от здорового и крепкого мужчины.

- А может я плохой и нездоровый?

- Нет, я вижу – ты хорош. Мне такого надо, чтобы родить здорового дитя.

- Но почему ты не уедешь в район, в город. Там же есть мужчины? – отбивался я от наступления ее тела.

- Как я могу куда-то уехать? Там, - она кивнула головой в сторону стены, - в другой избе второй год лежит парализованная мать. Я смотрю за ней. А если такое случится со мной, кто посмотрит? Мне нужен ребенок. Прошу тебя – останься.

- Не уходи, умоляю, - и заплакала.

Эта мольба простой русской неведомой силой вышвырнула меня из избы… Уже в километрах от деревни, с застывшим в ушах ее стоном, осознал случившееся. Ведь как обидел женское существо?! За это, понимаю, позднее пришлось расплачиваться.

Видимо, тогда Бог все слышал и разгневался на меня. А произошло это так. Прошли годы. Я родил, вырастил и выучил сына. Когда ему было 10 лет, разошелся с его матерью. Пила. На мои требования, уговоры и даже, от отчаяния — пощечины, внимания не обращала. Ответ был один: "Если не пить – зачем жить. Не нравится – разводись".

Пришлось сделать последнее. Но из квартиры не ушел. Сын от матери уходить отказался. Кроме него на этой земле у меня не было никого. Вот так и жили: то ли чужие, то ли…

В те времена развод в суде признавался разводом после уплаты одним из супругов государственной пошлины в ЗАГСе. Туда не пошел и мы юридически долго считались в браке.

Парень вырос, окончил университет и однажды привел в московскую квартиру беременную девицу.

Она оказалась из подмосковного села. Существо было лучезарное и доброе. Конечно, принял ее как надо: зарегистрировали брак, прописал в квартире и обустроил их семейную жизнь. Вскоре она на радость всем родила девочку.

Идиллия длилась недолго. Где-то через месяц или два моя сыновья гордость процедила, глядя на меня из-за роста сверху вниз: "Ты с матерью давно разошелся. Уходи из дома".

Такие слова стали подкрепляться недобрыми делами и резко изменившейся невестки. Бывшая жена блюла нейтралитет. Оказалось, она уплатила пошлину и юридически освободила меня от себя. Я оказался чужим в квартире, куда их вселил. Чтобы выжить после второго инфаркта, пришлось от них уйти.

В 50 лет начал все сначала. В 62 года женился. Вторая жена стала подарком судьбы. Была заботливым и светлым существом. Но, главное, она не пила. Однако, спустя почти 16 лет брака, умерла от инсульта. До этого два года лежала парализованная. Похоронил и снова остался один. Вскоре узнал, что первая жена в эти же дни также разделила ее судьбину.

Так распорядилась со мной и моими женами эта жизнь. До этого она отмахивалась от меня неоднократно, но, увы… выжил и уцелел. Уцелел от морских мин на Балтике и Черном море, от болезни сердца и от гонений коммунистических оборотней. Сегодня они – казенные демократы.

Вот тут-то все чаще стало вспоминаться прошлое. В его ряду и эпизод с той далекой русской женщиной из Рязани.

Допросилась ли она до кого-нибудь сделать ее матерью? Или ушла в мир иной, так и не познавшая счастья материнства?

Ведь по ней, как и по многим другим, катком прошли авантюры Московского Кремля. Их последствия сегодня и, несомненно, будут сказываться после нас.

Это вымирание русского этноса, крушение надежд на человеческую жизнь при так и не состоявшемся коммунизме. Коммунизме, досрочно оплаченного кровью, слезами и костями миллионов людей, перед смертью причисленных к большевистскому сану «врагов народа» и «кулаков».

Как следствие, у выживших и у вновь родившихся сложилось отчуждение и недоверие к словам и делам властьпридержащих. Оно стало частью их психологии, которую теперь по Н.Некрасову «колом оттуда не вышибешь».

Так, в период горбачевской перестройки разговорился с пастухом стада коров в Раменском районе Московской области. Говорили о жизни.

Спрашиваю:

- Корова у тебя есть?

- Нет, - отвечает.

- Трудно достать?

- Нет, легко. Совхоз бесплатно дает телочку и корма к ней. Через год полученный от нее приплод надо вернуть обратно.

- Ну и что? – переспросил я.

- Какой-то обман, – уверенно сказал подвыпивший страж государственных буренок. И добавил: «Бесплатно? Знаем мы эту бесплатность… Будешь потом ходить без штанов».

Не ошибся потомок много раз обманутых тружеников села.

Сейчас на той же земле, где он пас стадо, нет ни коров, ни совхоза, ни самого пастбища.

Там построены бетонные и кирпичные особняки, бассейны и прочие удобства для богатых людей. Это вчерашние нувориши и номенклатурщики. Они в одночасье захватили многое, считавшееся ранее общенародным достоянием. Кому этого показалось мало, прибегли к монголо-батыйскому способу самоутверждения. С участием продажных чиновников они в обустроенных поселениях и городах пожгли детские сады и ясли, а на их месте возвели помещичьи усадьбы и крикливые хоромы.

Сегодня наше Подмосковье – наглядная иллюстрация сказанного.

Наперсники награбленного неожиданно стали в России массово верующими прихожанами. Их «обители» ныне переполнены иконами всех святых русского православия. В церквях они молятся исступленно, как будто хотят лбами и перстами стереть с лица Отчества и в памяти людей заповедь Библии "Не укради".

Причина случившегося, с одной стороны, в благосклонности Кремля, с другой – в дьявольском прошлом развалившегося СССР. Советская власть на годы вперед или навсегда обезлюдила российскую деревню. Там почти нет народа и прежде всего мужчин. Без народа - деревни не быть, а без мужчин - женщине не рожать. Если женщина не рожает, государству рано или поздно приходит конец. В лучшем случае его правителей ожидает политическое фиаско, а для граждан…

Что наступит для граждан?.. Соображай, дорогой читатель. Для остроты ума и сердца еще раз прочитай произведение М.Горького "Буревестник".


Если Вам понравилась статья, не забудьте поделиться в соцсетях

Вас также может заинтересовать:

  • Из сборника стихов «Хроника душевных потрясений»
  • Послание доброты: «Есть надежда и в темные времена»
  • Анастасия Приходько будет выступать на Евровидении-2009 за Россию
  • Мир свадьбы и Выпускной бал-2009
  • Колумбусские зрители восхищены удивительным выступлением DPA (Божественное искусство)


  • Top