Из книги воспоминаний «Двор на Баррикадной» Елены Аксельрод

The Epoch Times29.01.2011 Обновлено: 06.09.2021 13:48
Из книги воспоминаний «Двор на Баррикадной» Елены Аксельрод
Елена Аксельрод, поэт. В школе. Алма-Ата, 1941 год. Фото с сайта lechaim.ru
Елена Аксельрод:
Родилась в Минске. Литератор, работала и жила в Москве, откуда репатриировалась в 1991 году. Живет в Маале Адумим. Сын и внучка.
О Елене Аксельрод:
Имя Елены Аксельрод хорошо известно всем тем, кто читает и любит русскую поэзию ХХ столетия. Её перу принадлежат семь поэтических книг. Среди них – «Окно на север», «Лодка на снегу», «В другом окне», «Избранное». Более всего ей близка та традиция русской лирики, что связана с именами Ахматовой, позднего Заболоцкого, Арсения Тарковского, Марии Петровых.
Кроме того, Елена Алексельрод – автор многочисленных поэтических сборников для детей: «Ванька-Встанька и Санька-Спанька» (М., 1961), «Гуляла вьюга по Москве» (М., 1965) и книги воспоминаний «Двор на Баррикадной». В этой книге она воссоздает жизнь своих родителей – художника Меера Аксельрода и писательницы Ривы Рубиной, а также тех, кто входил в круг их общения в годы, трагические для российской культуры.
С 1991 года Елена Аксельрод живет в Израиле. Боль за обе страны, родные для неё, держат её стих изнутри, сообщает ему особую, глубинную интонацию горечи и мужества.
Глава из книги воспоминаний «Двор на Баррикадной» (печатается в сокращении)
КАЗАХСТАНСКАЯ ПУРГА
Осенью 1941 года Литфонд эвакуировал писательских детей в Чистополь. Родители снарядили в дорогу и меня, собрали мои вещички, но когда мы втроем с мамой и папой подошли к составу, куда втаскивали упирающихся детей, я прокричала мелодраматическую фразу, решившую мою судьбу: «Лучше бросьте меня под поезд!». Этого родители не выдержали, мы вернулись домой, но вскоре отец отправил маму, бабушку и меня в Тамбов – тот же Тамбов, где, по странному совпадению, семья Аксельрод оказалась во время Первой мировой войны, а сам остался в Москве, продолжая поиски брата (еврейского поэта Зелика Аксельрода, арестованного и, как позже выяснилось, к тому времени уже расстрелянного) и ожидая призыва в армию. Пока же работал над антифашистскими плакатами и иллюстрациями для журналов. Он писал маме 28 июля 1941 г.:
«… Я пишу тебе очень часто, это единственное, чем мы можем облегчить нашу жизнь врозь… То, что вы уехали… было правильно, будем надеяться, что Гитлер скоро сломает себе голову, и вы вернетесь обратно. Мои дела пока весьма средне, видов на большую работу пока нет, начинаю делать эскизы для печатного окна ТАСС…»
Из книги воспоминаний «Двор на Баррикадной» Елены Аксельрод
Елена Аксельрод, поэт. После возвращения в Москву, 1946 год. Фото с сайта lechaim.ru
Тем временем мама устроилась на работу в «Тамбовскую правду», что давало нам возможность кое-как сводить концы с концами. Отец все надеялся узнать что-нибудь о Зелике, писал маме уже в октябре: «Надеюсь, что в ближайшие дни что-нибудь узнаю…».
Но «в ближайшие дни» его призвали в армию, служил он недолго, был отозван Сергеем Эйзенштейном для участия в работе над фильмом «Иван Грозный». Киностудия «Мосфильм» эвакуировалась в Алма-Ату, отец завернул за нами в Тамбов, и мы всей семьей отправились в теплушке к месту назначения (опять в теплушке, как изгнанная из Белоруссии семья в 1915 году) через Урал, Сибирь, Северный Казахстан.
Несколько отрывков из моего «теплушечного» дневника:
«14 ноября 1941г. Сегодня в 6 утра проснулась, поезд стоял. Через полчаса поезд пошел, проехал 15-20 минут и стал. Сказали, что поезд будет, наверно, стоять три дня. Мама очень испугалась и сказала, что если он будет так долго стоять, у нас не хватит хлеба и мы умрем с голоду, а папа сказал, что доедем…Папа и две девочки пошли за водой. Они пришли с замерзшими руками, и обе девочки плакали, но воду все-таки принесли. Папа пошел кипятить воду, а я тем временем рисовала, я нарисовала Северный полюс. Потом папа принес чай с хлебом. В 8 часов я легла спать (поезд все стоял). Это было под Новосибирском».
Из книги воспоминаний «Двор на Баррикадной» Елены Аксельрод
Елена Аксельрод, поэт. М.Аксельрод. Автопортрет. Фото с сайта lechaim.ru
«16 ноября… Мы пили чай с крошками, а эти крошки были вот откуда. У нас была мука. На станции Дёма бабушка испекла хлеб, который остался недопеченный. Хлеб распался на крошки, в поезде их подсушили. Вот история этих сухарей. Потом приходил к нам в вагон машинист и говорил, что следующая станция Черепаново, там поезд будет стоять полтора часа и что там есть буфет и будут обеды с хлебом… Потом в вагон начали взбираться новые люди (польские евреи), а проводница не хотела их пускать, а они, бедные, с отмерзшими руками и отмерзшими ногами. Но они дали проводнице денег, и она их впустила. Они уже третий год в дороге. На следующей станции мама сказала, что продают семечки, я тогда позвала папу, и он пошел покупать, но уже не хватило. Потом поезд приехал в Барнаул, там опять начали входить к нам в вагон новые люди. Был целый скандал, потому что уже на головах сидели. К нам на скамейку тоже сели еще два человека…»
Что касается «польских евреев» – писателей, художников, бежавших из оккупированной Польши, отсидевших (или еще не отсидевших) в советских тюрьмах, – то с этими людьми диковинного непривычного облика – обноски со следами былой элегантности, щеголевато переброшенные через плечо истрепанные длинные шарфы – моих родителей связала надолго тесная и преданная дружба…
После трех месяцев скитаний в теплушке мы добрались до Алма-Аты. Помню, как мы с мамой отправились навестить обосновавшегося там художника, друга отца еще по Вхутемасу. Отдельная благоустроенная квартира – я таких и в Москве не видела. Подоконник заставлен банками с домашним вареньем. Мама просит хозяйку – благообразную, рассыпчатую Любовь Семеновну – уложить меня где-нибудь. Та, потупившись, отвечает: «По правде говоря, я боюсь сыпняка». А я, изголодавшаяся, не могу оторвать глаз от варенья на подоконнике. Хнычу, зарывшись в мамину юбку: «Хочу чего-нибудь сладенького». Хозяйка, поймав мой взгляд: «О сладком, деточка, забудь». Мама сгребает меня в охапку, и мы убегаем в свое временное саманное пристанище на окраине города, где нас ждали папа с бабушкой.
В конце концов наше семейство втиснули в крошечную комнатку в помещении местного Союза писателей – сначала вместе с эвакуированной из Ленинграда семьей писателя Александра Хазина (это был тот самый «некий Хазин» из знаменитого доклада Жданова). Он приезжал к семье на побывку, и, конечно, отец не преминул написать его портрет. Жену Хазина Ирину с маленьким Вовчиком – черные глаза в половину лица (сохранился и его портрет) – отселили, а у нас на полу и даже на столе постоянно ночевали «поляки». Писатель Яносович вспоминает:
«…О человеческих качествах Аксельрода я могу говорить только суперлятивами. Я его видел в годы войны, когда ему самому приходилось очень и очень трудно, но я помню, как он помогал нам, чем только мог. Могу поклясться, что скульптору Хаиму Ганофту он тогда просто спас жизнь… Позже … мы, еврейские писатели из Польши, нашли приют … в подслеповатых, непросыхающих клетушках, где он жил со своей женой, известной писательницей Ривкой Рубиной, дочкой Леночкой и тещей (это уже в Москве. – Е.А.)».
Нашими соседями по Союзу писателей оказались Юрий Смолич и Наталья Забила с Украины, Кагановский из Варшавы, кинорежиссер Григорий Рошаль и его жена Вера Строева, Пятрас Цвирка из Литвы. Этого помещения добился С. Маршак, славившийся своим организационными способностями, прежде раздобывший для вывоза из Москвы нескольких именитых людей спальный международный вагон. В нем, как рассказывала вдова Льва Квитко Берта Самойловна, разместились трое Кукрыниксов с семьями, академик Лина Штерн, Анна Ахматова (потом переехавшая в Ташкент), скульптор Чайков с женой, трое Квитко и сам Маршак с женой и младшим сыном. Все они, благодаря тому же Маршаку, были прекрасно, в отдельных квартирах, размещены в Алма-Ате, где также нашли приют писатели Харджиев и Паустовский.
В Союз писателей привозили иногда на машине, а порой и верхом на вороном кавалерийском жеребце национальную реликвию – почти столетнего акына Джамбула, певца дружбы народов и советской власти. Его усаживали дремать в каком-нибудь укромном уголке во дворе, а в это время многочисленные секретари звонили по инстанциям, требуя от имени Джамбула разных насущных благ, к примеру: «Джамбулу требуются двадцать пар лакированных сапог». Однажды ночью, уложив патриарха спать, челядь разделала во дворе принадлежащего ему жеребца. Джамбул «кормил» не только секретарей, но и эвакуированных переводчиков (не жеребцами, а гонорарами).
В том, что он действительно что-то сочинял, я и жильцы Союза писателей могли убедиться, когда в один из приездов его усадили в кабинете, сунули в руки домбру, и он, полураскрыв выцветшие хитроватенькие глазки, пробубнил, обращаясь ко мне, вытолкнутой вперед по малорослости (переводила собравшимся одна из секретарш): «Ты еще мала, а я уже стар. Ты не знаешь, кто я, а я не знаю, кто ты. Но скоро ты вырастешь и узнаешь, кто я, а я узнаю, кто ты». Не уверена, что сей провидческий опус опубликован, но в первой своей части он сбылся, и я узнала, кто он и какой по живым и точным рисункам отца.
Хотя «Иван Грозный» поглощал львиную долю времени – сначала надо было сделать эскизы стенной росписи, потом следовало выполнение самой росписи, – отец умудрялся писать портреты и пейзажи. Главным художником фильма был Иосиф Шпинель. Рассказывали, что некий высокий церковный чин, посмотрев роспись, воскликнул: «Какова же власть Всевышнего, если Он дал иноверцам такую силу, чтобы восславить Его!».
Художников – друзей отца – война разметала в разные стороны. Одни были на фронте, другие – в эвакуации.
Все эвакуированные художники мечтали о возвращении в Москву, но доходили слухи, что их жилье в Москве занято, и восстановить права на него очень трудно. Оказывается, для того, чтобы вернуться в Москву, надо было доказать, что ты из нее уехал – и не просто на прогулку в Молотовскую область, а в эвакуацию.
Меньше чем за два года отец потерял брата и ближайших друзей: Зевина, Кравцова, Аптера. К сожалению, его писем того времени у меня мало, а довоенных совсем нет. Сохранились ли они в семьях его адресатов, не знаю. Никого из них нет в живых. Знаю только, что, как и всю предыдущую жизнь, отец в военные годы находил утешение в творчестве. В 1942 г. он написал экспрессивные и взволнованные серии акварелей и гуашей «В военном госпитале» и «Зверства немцев». Он тосковал по Москве, горевал о пропавших друзьях, художниках, погибших на фронте; тихие улицы, глинобитные домики его казахстанских и среднеазиатских пейзажей были отдушиной, контрастом, давали возможность вернуться к своей лирической светлой сути.
Из книги воспоминаний «Двор на Баррикадной» Елены Аксельрод
Родители Елены Аксельрод — художник Меир Аксельрод и писательница Рива Рубина. Фото с сайта lechaim.ru
Письмо М. Аксельрод – Р. Рубиной из больницы в Яны-Кургане, 21.4.1943 г.
«… Живу я здесь неплохо, целый день пишу с натуры, пока главным образом пейзажи. Недалеко отсюда есть маленький казахский аул, я к нему пристроился и исписал вдоль и поперек. Почти всю бумагу извел, десяток этюдов меня удовлетворяют, на других пишу с изнанки из-за недостатка бумаги. Хочу добиться, чтобы на каждом листе было что-то достойное… Большинство здесь фронтовики, а мы здесь, как белые вороны… Дружу я здесь с Каптеревым, он очень милый человек, с ним по большей части и бываю вместе… Месяц мы здесь просидим… Для больницы мы делаем оформление, отношение к нам хорошее… Ты мне снишься, и Леночка тоже, сегодня я вас видел с какими-то густыми русыми волосами…»
Отец мечтал о Москве, тяготился эвакуационной жизнью, но «грозный Иван» держал мертвой хваткой.
За московское жилье платить было нечем. Мама поехала в Москву улаживать квартирные дела, воспользовавшись вызовом Еврейского антифашистского комитета… Отец пишет ей 23 марта 1944 г.:
«У нас все, как было, литера не было и нет, дразнят нас этим литером, как собачку куском мяса…»
О каком именно «литере» – А или Б – шла речь, не помню. От буквы литера зависело качество и количество причитающихся по карточкам продуктов. Помню только черное картофельное пюре и «кровяные котлеты», которыми нас по талонам потчевали в столовке, да еще багрово-коричневую густую патоку, стекавшую по трубам кондитерской фабрики. Мы, дети, лизали патоку, приклеиваясь к трубам. Иногда от местных ребятишек мне перепадали жесткие комья желто-серых жмыхов, которые я подолгу грызла, да еще и родителей угощала…
А свою национальную неполноценность и отдельность я впервые почувствовала, когда услышала брошенное мне в спину картавое: «Сахочка, кукухузы хочешь?..». Думаю, что бациллу антисемитизма занесли в Алма-Ату эвакуированные. С тех пор она меня преследовала всю жизнь… Стыдно признаться, но уже после войны, зайдя вместе с отцом в вагон московского метро, я затравленно оглядывалась, всегда помня о нашей бросающейся в глаза еврейской внешности. Правда, когда папа садился на освободившееся место и вынимал из кармана блокнот и карандаш, я уже гордо взирала на заглядывающих через его плечо пассажиров…

Из книги воспоминаний «Двор на Баррикадной» Елены Аксельрод


Елена Аксельрод, поэт. Портрет, написанный Меером Аксельрод. Фото с обложки книги «Избранное»
Комментарии
Дорогие читатели,

мы приветствуем любые комментарии, кроме нецензурных.
Раздел модерируется вручную, неподобающие сообщения не будут опубликованы.

С наилучшими пожеланиями, редакция The Epoch Times

Упражения Фалунь Дафа
ВЫБОР РЕДАКТОРА