Художник

The Epoch Times28.02.2011 Обновлено: 06.09.2021 13:49

Художник


«И он чувствовал порыв и проникновенное единство леса и реки…» Фото: Екатерина Кравцова/Великая Эпоха
Художник по имени Альберт в молодые годы не смог достичь своими картинами
успеха и влияния, которых он жаждал. Он уединился и решил стать самодостаточным.
Годами он пытался этого достичь. Но всё больше и больше становилось ясно, что
быть самодостаточным у него не получалось. Он работал над портретом героя, и
пока он писал, его вновь и вновь посещала мысль: «А в самом ли деле нужно то,
что я делаю? Может, эти картины и рисовать-то не надо? Разве мне или кому
другому будет хуже, если я вместо этого просто пойду погулять или выпью вина?
Значит ли живопись для меня самого что-нибудь иное, чем немного самообмана,
немного забытья, немного развлечения?»

Эти мысли работе не помогали. Со временем Альберт почти прекратил рисовать.
Он гулял, пил вино, читал книги, путешествовал. Но удовлетворения и в этих
занятиях не находил.

Часто ему доводилось размышлять о том, с какими желаниями и надеждами он в
своё время брался за кисть. Он вспоминал: чувства и желания его были в том,
чтобы между ним и миром установилась прекрасная, мощная связь и взаимное
общение, чтобы между ним и миром постоянно витало нечто интенсивное и
проникновенное, звучащее тихой музыкой. Своими портретами и возвышенными
пейзажами он хотел выразить свой внутренний мир, чтобы ощутить в ответ от мира
внешнего, в суждениях и благодарности зрителей, живое и благодарное сияние.

Вот этого он и не нашёл. Это была лишь мечта, да и мечта эта постепенно
стала бледной и немощной. Теперь же, когда Альберт блуждал по миру или
находился в уединении, путешествовал на кораблях или преодолевал горные
перевалы, это видение всё чаще и чаще возвращалось — другое, нежели прежде, но
столь же прекрасное, столь же влекущее, столь же страстное и сияющее силой
юного желания.

О как он жаждал этого — ощутить трепещущую связь со всеми вещами мира!
Ощутить, что его дыхание и дыхание ветров и морей — одно и то же, что между ним
и всем миром существует братство и родство, созвучие и гармония!

Он уже не желал более создавать картины, в которых был бы отражён он сам и
его томление, картины, которые бы принесли ему понимание и любовь, объясняли,
оправдывали и прославляли его. Он больше не помышлял о героях и торжественных
процессиях, которые бы в зримых образах и общем настрое выразили и
охарактеризовали его собственную сущность. Он жаждал лишь ощутить то же биение,
тот ток, ту тайную проникновенность, в которой он сам растворился и исчез бы,
умер и возродился. Уже это новое видение, уже это новое, более сильное томление
делало жизнь сносной, придавало ей какой-то смысл, просветляло, дарило
избавление.

Друзья Альберта, те, что ещё остались, не очень-то понимали эти фантазии.
Они видели только, что этот человек всё больше и больше уходил в себя, что он
всё тише и непонятнее говорил и улыбался, что он много бывал в разъездах и не
участвовал в том, что было дорого и важно для других людей, ни в политике, ни в
торговле, ни в празднике стрелков, ни в балах, ни в умных разговорах об
искусстве и ни в чём другом, от чего они получали удовольствие. Он стал чудаком
и полудурком. Он носился в сером холодном зимнем воздухе и вдыхал при этом
краски и ароматы этого воздуха, он следовал за маленьким ребенком, беспечно
напевающем свое «ля-ля», он часами сидел, уставившись в зелёную воду, на
цветочную грядку, или погружался, как читатель в книгу, в созерцание линий,
которые он обнаруживал на распиленном куске дерева, на срезе корня или свеклы.

Никому до него не было дела. Он жил тогда в маленьком городе за границей, и
там он однажды утром шёл по аллее, глядя сквозь деревья на маленькую ленивую
речку, на обрывистый, желтый глинистый берег, где над осыпями и выветренными
породами цеплялись пыльные кусты и сорные травы. Тут в нём что-то зазвучало, он
остановился, он вновь услышал в своей душе старую песню из сказочных времён.
Желтизна глины и пыльная зелень, ленивая река и обрывистые берега, какие-то
связи красок и линий, какой-то звук, нечто особенное в случайном образе — всё
это было прекрасно, даже невероятно прекрасно, трогательно и потрясающе,
говорило с ним, было родным. И он чувствовал порыв и проникновенное единство
леса и реки, реки и его самого, неба, земли и растений; казалось, всё
существовало лишь для того, чтобы в этот час отразиться в таком единстве в глазах
и сердце одного человека, встретиться в них и найти согласие. Его сердце было
местом, где могли сочетаться река и травы, дерево и воздух, сливаясь воедино,
могли возвышать друг друга и праздновать торжество любви.

После того как это величественное ощущение повторилось несколько раз,
художника охватило всеобъемлющее чувство счастья, насыщенное и глубокое, как
золото вечернего солнца или садовый аромат. Он упивался им, оно было сладким и
тяжёлым, но он не мог долго его переносить, оно было слишком сильным, его
распирало, он был в напряжении и возбуждении, почти доходя до ужаса и
бешенства. Это чувство было сильнее его, оно захватывало, уносило, он боялся
утонуть в нём. А он этого не хотел. Он хотел жить, жить вечно! Никогда, никогда
не желал он жить так искренне, как теперь!

Словно после опьянения он очнулся как-то один в тихой комнате. Перед ним
стоял ящик с красками, а на мольберте — кусок картона; после нескольких лет
перерыва он снова принялся за живопись.

Так и пошло. Мысль: «Зачем я это делаю?» — не возвращалась. Он рисовал. Он
только и делал, что смотрел и рисовал. Он или блуждал, погружённый в образы
мира, или сидел в своей комнате и изливал полноту впечатлений в картинах,
которые одну за одной сочинял на своих маленьких кусках картона: дождливое небо
над ивами, садовую стену, скамью в лесу, просёлочную дорогу, а кроме того —
людей, и зверей, и вещи, которые он никогда не видел, быть может, героев или
ангелов, которые при этом были такими же, как стена и лес, и вели ту же жизнь.

Когда он вернулся к людям, разнеслась весть, что он снова рисует. Его
считали порядком сумасшедшим, однако с любопытством ждали его работы. Он никому
не хотел их показывать. Но его не оставляли в покое, его донимали и вынуждали.
Тогда он отдал ключ от своей комнаты одному знакомому, сам же уехал далеко, не
желая присутствовать при том, как другие будут рассматривать его картины.

Люди пришли, и поднялся большой шум, он был объявлен неслыханной
гениальности художником, пусть и со странностями, зато живописцем милостью
Божьей, и всё такое прочее, что говорят обычно знатоки и ораторы.

Художник Альберт обосновался тем временем в деревне, снял в крестьянском
доме комнату и распаковал свои краски и кисти. Счастливый, он снова бродил по
долам и горам, а потом изливал в своих картинах то, что испытал и
прочувствовал.

И тут он узнал, что дома уже посмотрели его картины. В трактире за бокалом
вина он прочитал большую хвалебную статью в столичной газете. Его имя было
жирным шрифтом набрано в заголовке, и все колонки были полны пышных эпитетов.
Но чем дальше он читал, тем больше удивлялся.

«Как прекрасно светится на картине с дамой в голубом жёлтый фон — новая,
неслыханно смелая, очаровательная гармония!»

«Замечательна и экспрессивная пластика в натюрморте с розами. А уж серия
автопортретов! Мы осмеливаемся поставить их в один ряд с подлинными шедеврами
психологического портрета».

Странно, странно! Он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь рисовал натюрморт
с розами или даму в голубом, и никогда, насколько ему было известно, не писал
автопортретов. Зато в статье не было упоминаний ни о глинистых берегах, ни об
ангелах, ни о дождливом небе, ни о других столь дорогих ему образах.

Альберт вернулся в город. Прямо с дороги он отправился в свою квартиру, там
было полно посетителей. У двери сидел человек, и Альберту пришлось купить
билет, чтобы ему позволили войти.

Там были его работы, прекрасно ему знакомые. Но кто-то прикрепил к ним
таблички и написал такое, о чем Альберт не имел понятия. На некоторых
значилось: «Автопортрет», были там и другие названия. Какое-то время Альберт
задумчиво стоял перед картинами и их неизвестными названиями. Он понял, что
этим картинам можно было дать совсем другие имена. Он увидел, что его садовая
ограда кому-то показалась облаком, а расщелины его скалистого пейзажа могли для
других обернуться человеческим лицом.

В конце концов, это было не так уж и важно. Но Альберт предпочел тихо
исчезнуть из дома и никогда больше не возвращаться в этот город. Он нарисовал
ещё много картин, и дал им ещё много названий, и был при этом счастлив; но он
никому их не показывал.

Комментарии
Уважаемые читатели,

Спасибо за использование нашего раздела комментариев.

Просим вас оставлять стимулирующие и соответствующие теме комментарии. Пожалуйста, воздерживайтесь от инсинуаций, нецензурных слов, агрессивных формулировок и рекламных ссылок, мы не будем их публиковать.

Поскольку мы несём юридическую ответственность за все опубликованные комментарии, то проверяем их перед публикацией. Из-за этого могут возникнуть небольшие задержки.

Функция комментариев продолжает развиваться. Мы ценим ваши конструктивные отзывы, и если вам нужны дополнительные функции, напишите нам на [email protected]


С наилучшими пожеланиями, редакция Epoch Times

Упражения Фалунь Дафа
ВЫБОР РЕДАКТОРА