Боль души. Часть 9


ПОСЛЕДНИЕ МЕСЯЦЫ ВОЙНЫ

Приблизившись к границам Восточной Пруссии еще в августе 1944 г., советские войска остановились накапливать силы для вторжения в Германию. К концу 1944 г. русская армия превосходила немцев в 2-3 раза в живой силе и в 3-5 раз в различных видах вооружения. В середине января 1945 года началось наступление.

В Кёнигсберге на стенах домов появились лозунги: «Wir kapitulieren nie!» и «Pst, Feind hort!» (»Мы никогда не капитулируем!” и «Молчи, враг слушает!»), написанные с немецкой аккуратностью чёрной краской прямо по штукатурке домов. Сразу появились беженцы сначала из Прибалтики, потом из Тильзита (Советска), Шталупенена (Нестерова) и других восточных окраин Пруссии.

С южного вокзала Кёнигсберга один за другим уходили переполненные поезда на Берлин. Но уже в конце января Восточная Пруссия была отрезана от Германии советскими войсками. Единственный путь бегства для немцев оставался только через море.

А с востока продолжали тянуться бесконечные обозы немцев-беженцев. Ехали уже из Гумбинена (Гусева), Инстербурга (Черняховска) и вот уже появились беженцы из Тапиау (Гвардейска), находящегося в 4О км от Кёнигсберга.

Наш хозяин Отто Подоль тоже погрузился на две фуры, попросил меня и ещё одного кучера отвезти его семью в Пилау (Балтийск). Выехали мы в начале февраля. Справа от дороги уже была слышна стрельба не только артиллерии, но и пулемётов. На подступах к Пилау скопились тысячи брошенных телег, между ними бродили отпущенные на волю лошади.

У дороги и на площадях круглосуточно работали многочисленные походные кухни. Кормили беженцев, здесь же питались и солдаты из отступающих частей и мы, остарбайтеры. Можно было кушать даже среди ночи, подставляй посуду, наливают столько порций, сколько просишь. Варили гороховый cуп с мясными консервами. Красивые немочки в форме медсестёр Красного Креста отмечали в своих бумагах количество отпущенных порций.

Подоль зарегистрировался в эвакопункте. Уже утром следующего дня подошла его очередь. С собою немцам разрешали брать столько вещей, сколько можно унести на себе. Подоль стал уговаривать меня и моего товарища уехать с ними на Запад. Я отказался, сказал, что должен вернуться к родителям в Кёнигсберг. Я понимал, что мы нужны Подолю только для того, чтобы пронести его вещи на корабль. Потом ему уже будет не до нас и сказал об этом своему товарищу. К моему удивлению, он согласился ехать с Подолем. На него сразу же навьючили увесистый рюкзак и вручили два больших чемодана.

Я помог женщинам Подоля тащить два чемодана до пропускного пункта почти у самого причала. Подоль поблагодарил меня за работу, подарил своих лошадей и всё оставшееся на телегах имущество пожелал мне alles gute (всего хорошего), а я им gluckliche Schiffahrt (счастливого корабельного пути ). Они прошли через КПП, в спешке документы не проверяли, только со слов записывали имя и фамилию для учёта количества пассажиров. Даже в такой обстановке у немцев не было паники, не было давки при погрузке на корабль и ничего похожего на то, что показывали в наших кинофильмах о войне в Германии. К их счастью погода была пасмурной с низкой облачностью и советская авиация не летала, а для защиты от подводных лодок корабли ходили только ночью и без огней.

Я пошарил на ближайших брошенных телегах, перегрузил на свою мешок муки, копчёный окорок, такого же гуся и 2О-литровую флягу готового к употреблению молочного пудинга с ванилью. Печёного хлеба нашел только один батон. К задку своей телеги привязал уздечки второй пары запряженных лошадей и отправился в обратный путь.

Проехал Фишгаузен (посёлок Рыбный), километров через пять меня остановили немецкие солдаты и приказали развернуться назад: дорога на Кёнигсберг уже была перерезана советскими войсками. Один солдат сказал, что ещё, возможно проехать в Кёнигсберг по берегу залива. Я вернулся в Фишгаузен и оттуда поехал по берегу. Проехал километров 1О, уже был виден посёлок Пайза с высокой трубой электростанции. Оттуда и до Кёнигсберга уже близко. Но и здесь меня развернули солдаты. Километрах в трёх перед Фишгаузеном на берегу залива стоял один деревянный дом рыбака. Это был единственный деревянный дом, сделанный из вагонки липы или сосны, который я видел в Восточной Пруссии.

Он был оккупирован многонациональной группой, остарбайтерами. Здесь были и женщины с детьми. Они приняли меня в свою компанию. Здесь мы решили ожидать прихода русской армии. До асфальтной дороги Кёнигсберг – Пилау километра два. Между этой дорогой и берегом залива слабо замёрзшее болото. Под его защитой мы надеялись быть в стороне от войны. Сзади дома — замёрзший пресноводный залив, а в 30 метрах перед домом — высокая насыпь строившейся дороги. Плохо то, что здесь нельзя было выкопать окопы для защиты от войны: близко грунтовая вода.

Для установления дружественных отношений с братьями-славянами я угостил всех детей и женщин пудингом. Женщины организовали выпечку хлеба из моей муки. Раздал и все оставшиеся в телегах вещи Подоля, чем приобрёл много друзей. Себе оставил лишь рюкзак, который заполнил продуктами, затолкал в него шерстяное одеяло и коробочку с туалетными принадлежностями. Лошадей отпустил на волю.

Из окна комнаты на чердаке я наблюдал за развитием военных событий, которые вплотную приблизились к нам. У самой стены дома под моим окном остановилась немецкая самоходная пушка. Она бронирована только спереди и с боков, сверху и сзади — откры-тая. Я сверху наблюдал, как немец по радиосвязи получал сообщения от наблюдателя. Вычислитель по карте с линейкой и циркулем-измерителем графическим способом делал расчёт, отдавал команды, и пушка делала редкие одиночные выстрелы. Русские артиллеристы засекли это орудие. Один их снаряд разорвался с недолётом перед дорогой, второй — с перелётом разорвался на льду залива. Третий — встряхнул весь дом, посыпалась штукатурка. Снаряд угодил в стену всего лишь в полуметре ниже моих ног и... не взорвался. Он застрял в стене так, что его острый нос был виден внутри дома под потолком, а плоское донышко оставалось видным снаружи дома. Самоходка быстро сменила позицию, переехав метров на 2ОО в сторону от дома. Этот случай тогда я считал простым везением. Ну, отсырел взрыватель снаряда и он не взорвался. Теперь же, в конце своей жизни, считаю, что меня спас мой ангел-хранитель.

Русские солдаты пошли в атаку по ещё мерзлому болоту и метрах в ста за дорогой залегли под огнём немцев. Немцы, стоя под защитой дорожной насыпи, стреляли из винтовок и автоматов. Атака была отбита. На месте боя мы нашли и похоронили четырёх русских солдат. Могилу копать было невозможно, над телами погибших солдат насыпали холмики земли, которую носили вёдрами с насыпи дороги. Кто-то из наших забрал их документы. Таким же образом и немцы похоронили одного своего солдата.

На другой день немцы заставили нас ловить бродивших лошадей и каж-дому дали по 8 штук. Четырёх мы связывали уздечками одну с другой, а ещё четырёх привязывали к хвостам передних. Нас с лошадьми собрали в Пилау, самоходными паромами переправили через пролив залива на косу. Дня три перевозили лошадей на косу. Собрали длинную колонну, у которой не было видно ни начала, ни конца.

Коса Фриш-Нерунг — это полоса намытого морем песка, шириною 1-2 км, поросшая сосновым лесом и длиною 8О км. Она отделяет от моря пресноводный залив Фриш-Гафф, в который впадает река Прегель и один рукав реки Вислы. Залив богат пресноводной рыбой.

По косе до сих пор не было автомобильной дороги и в это время, в конце войны, немцы начали здесь строительство бетонной дороги. Рабочая сила-остарбайтеры. По отличному песчаному пляжу Балтийского моря, мы поехали в Данциг (Гданьск). На пляж накатывались волны до ног лошадей. Они хотели пить, тянулись к воде, но она солёная, им не понравилась. Залив же был ещё под льдом.

В пути нас кормили утром и вечером всё тем же гороховым супом с теми же 3ОО граммами хлеба. У меня в рюкзаке ещё была большая половина око-рока. А лошадям выдавали утром и вечером по килограмму ячменя. Большой проблемой было скормить им этот ячмень. У меня было шерстяное одеяло из телеги Подоля. Я расстилал его, насыпал 8 кучек ячменя, ставил лошадей вокруг и они съедали его до последнего зёрнышка. А другие ребята высыпали ячмень под ноги лошадям прямо в песок, половина его смешивалась с песком и лошади не могли его есть.

Через среднее, главное русло Вислы переправа была тоже на паромах. Только здесь мы напоили лошадей из реки. Трое суток мы были в пути и всё это время не спали. В феврале спать на сырой земле холодно, костры жечь нельзя. А днём дремали, сидя верхом на лошадях.

В Данциг мы въехали после налёта русской авиации. По главной улице города к порту шла бесконечная колонна лошадей, а из окон домов вырывались языки огня и клубы дыма. Лошади боялись, прядали ушами, шарахались в сторону, и их трудно было успокоить. Видел работу только одной пожарной команды, а горели десятки домов. Чью-то идею спасения лошадей здесь посчитали идиотской, приказали вывести их за город и отпустить на подножный корм. Обратил внимание на трамвайную колею: она значительно шире кёнигсбергской и здесь бегают большие одиночные вагоны.

Из Данцига немцы отвезли нас, остарбайтеров, группами по сто человек на разные работы. Одну группу отправили на косу, на строительство бетонной дороги. Меня с другой группой отвезли к основанию косы. Здесь есть небольшое село Штутгоф (Кобылий двор). Вблизи этого села, в двух километрах от берега моря находился известный концлагерь с тем же названием. Между этим лагерем и берегом моря военные немцы строили землянки для какого-то штаба. Нас привезли на помощь этим немцам.

Работа тяжелая. Копали землю, пилили лес, лошадьми подтаскивали брёвна, перекрывали ими ямы в три наката. Из Данцига привозили доски. Внутри потолки и стены в каждой землянке обшивали обрезными, строганными, шпунтованными досками, настилали полы. И всё это с немецким качеством, без сучка и задоринки. В каждой землянке размером 4х4 м. устанавливали две двухэтажных кровати, стол и две тумбочки, которые делали здесь же. По обе стороны от входа под потолком два маленьких окна. В одном переднем углу устанавливали умывальник, а в другом чугунную печку.

Кормили нас из одного котла с немецкими солдатами, но уже сказывался недостаток продуктов. Кончились консервы и немцы начали резать лошадей на мясо. Норму хлеба сократи ли до 4ОО г. Теперь и солдат стали кормить два раза в день. Но здесь в супе было много мяса и его давали вволю.

А для себя мы выкопали маленькие и мелкие двухместные землянки, пе-рекрытые тонкими, в один накат, брёвнами, в которых можно было только сидеть и лежать. Вместо двери кусок брезента. Спали одетыми на еловом лапнике. В такой норе-конуре я жил с украинцем Мыколой Сэрэдой, с которым делил «хлеба горбушку и ту пополам» , и суп хлебали из одного котелка.

В палатке немцы устроили баню. Они и нам разрешали пользоваться ею. А в стальной бочке мы кипятили бельё и одежду, чтобы избавляться от вшей. В землянках поселились генералы и оберсты (полковники), а мы продолжали строить другие землянки.

Здесь я видел, как один генерал украл у другого половину свиной туши, распиленной от хвоста до пятачка морды. У входа в землянку на дереве висело это мясо для проветривания. К землянке подъехал генерал. Он глазами показал мясо своему шофёру, что-то шепнул и зашел в землянку. Шофёр быстро снял мясо с крюка и положил его в багажник машины. Скоро гость вышел, сел в машину и быстро уехал. Хозяин землянки вышел проводить гостя, но успел только помахать ему рукой. Обернувшись, понял, что его мясо тоже уехало с гостем. Он выхватил пистолет и стал стрелять по машине, но было уже поздно.

Вот тебе и немецкая честность! Этот случай подтверждает, что бытие определяет сознание. Были немцы сытыми, были честными, культурными и чистоплотными. А после войны в лагере для немецких военнопленных я видел офицеров, которые перестали бриться и даже не умывались. Культура зависит от благосостояния и условий жизни.

В лесу было уже много брошенных машин. Один солдат шашками тола подрывал их моторы. Я сказал ему: «Зачем это делаешь? После войны машины будут нужны для работы». Он мне: «Кому нужны? Вам, русским?». Но больше взрывать не стал, куда-то ушел, бросив ящик с толом.

В начале апреля немцы поняли бессмысленность работы и прекратили строительство землянок. Немецкое командование забыло об этом подразделе-нии, немцы на фронт не рвались, бездельничали и на полянках загорали на солнышке в ожидании конца войны. Но они ещё продолжали кормить нас.

Во второй половине марта установилась тёплая солнечная погода и в небе стали хозяйничать советские самолёты. Наверно, русская разведка знала о расположении в лесу немецкого штаба и доложила о нём своим лётчикам. Жить рядом с таким объектом стало опасно. Ежедневно два самолёта ИЛ-2 до обеда и после обеда в одно и то же время прилетали, бесприцельно сбрасывали 4 бомбы и обстреливали из крупнокалибернных пулемётов разрывными пулями. Пули строчкой через каждые 3 метра разрывались негромкими хлопками, подбрасывая на полметра вверх прошлогоднюю листву. Каждый день появлялись раненые, кого-то убивало, то из немцев, то из наших. Но ни одна бомба ни в одну землянку не попала.

Низко летающие над лесом самолёты всегда появлялись внезапно, не успеваешь даже лечь на землю. Сначала взрывается бомба, а потом уже слышишь звук мотора удаляющегося самолёта.

Чудом уцелел я, когда метрах в семи взорвалась бомба. Сидевший рядом со мной товарищ, был убит, ещё троих ранило, одного из них тяжело. Меня только оглушило, слегка контузило и обсыпало землёй. Недалеко две землянки были заняты под госпиталь. Я попросил врача оказать помощь нашим раненым. Он ворчал, что у него уже нет бинтов и медикаментов, но всё же пришел, перевязал раны, а тяжелого даже положил среди своих раненых. Дня три после контузии у меня болела голова, и шумело в ушах.

Ещё в Пилау, когда нас переправляли через пролив, мы три дня бездельничали в ожидании окончания переправы. Ребята где-то достали денатурат и мы устраивали пьяные пирушки. Этот денатурат хорош, как коньяк, в сравнении с древесным спиртом. Из-за отсутствия бензина, немцы приспособили моторы своих машин к работе на метиловом спирте. Здесь, в лесу кто-то притащил целую канистру этого спирта. Попробовал этой гадости и я. Мне налили половину чашки спирта, разбавили его водой. Раствор побелел, как молоко, я мужественно выпил его.

Мне стало плохо, я вышел из землянки. В глазах потемнело, как будто я смотрел сквозь синее стекло. Земля под ногами качалась, меня стошнило вырвало чистым бензином. Наверно, в желудке спирт превратился в бензин. Началась галлюцинация: на полянке я видел пасущихся чёрно-белых коров. Я подходил к ним, а они уменьшались в размерах до мышей. Я подбирал их и складывал в свои карманы. Очнулся утром у лафета брошенной из-за отсутствия снарядов немецкой зенитной пушки. Подхожу к землянкам, а там траур. Умерли 7 человек, которые повторно выпили этого спирта.

Русская армия сжимала кольцо окружения. В конце марта немцы ушли из Данцига. У них осталась коса и полоска земли вдоль берега моря длиною километров 5О и шириною 1О км, но наша армия не принимала заметных усилий для ликвидации этого котла. Все силы были брошены на взятие Берлина.

Установили бы Вы себе на телефон приложение для чтения статей сайта epochtimes?

Если Вам понравилась статья, не забудьте поделиться в соцсетях

Вас также может заинтересовать:



Top