Стихи Михаила Зива. Поэты по субботам

логотип Epoch times
Стихи Михаила Зива. Поэты по субботам

Михаил Зив – израильский поэт на русском языке, хотя такой титул поэту, родившемуся в Ленинграде, может показаться странным. Здесь, в Израиле, в городе Тель-Авиве, на берегу Средиземного моря, «разбудился» его настоящий, «львиный», весомый, самобытный, поэтический дар. Дай Бог ему только здоровья!

Дождь в Тель-Авиве

Вечность кажется нетленной, Показалась жизнь согбенной И умышленнее мощь, Где в сенях чужой вселенной В ночь карабкается дождь.

Сыплет молнии наружу. Город вскакивает в лужу, Стены горбятся в холмах, И прищурившийся ужин Помирает на столах.

Едоки от счастья сыты, Держат хлеба монолиты, Воздух вилками скребут. Крыш натолкнуты корыта, И посыпано минут.

Но минута — тоже дата Дня рождения, где атом Новоро́жденно болит. Жизнь согбенная крылата. Скатерть складки шевелит.

И наделано вселенных, Словно ужинов нетленных, В каждом скачущем окне, Где отважный соискатель Смысла в бездне поколенной, Ухватившийся за скатерть, С миром движется вовне.

Ночной Псагот

Тихонечко, как я не знаю что, Тропа с горы спускается сторожко, Цепляя куст, где пыльно пролито Окна пятно, - специально не прольешь так.

Ночные горы сыплют тихий вздор - Их больше всех на солнце днем нагрели - И тыкаются к небу в коридор - Попить пространств от каменной мигрени.

Ни ветерка. Военный пост. Фонарь Слезится, словно цитруса кожурка. Ни ветерка, а дышит снизу гарь. Солдат сидит над книгою в дежурке.

Бормочет телевизор из кустов. Тропа опять спускается куда-то. А кто, скажите, к вечности готов, Летящей за спиною у солдата?

Или хотя бы - к тьме при фонаре, К пустым задворкам, спящей детворе, Или к ночной горе шероховатой? -

С солдатской тенью в этом ноябре.

Так же лепится и слово?

День встает, а пляж ложится, Внятней города вранье, И летит над морем птица, Говорит: «А я не птица, Только зренья острие».

Я и сам от жизни слепну, Не рисую этих мест, Что, посыпанные пеплом Дней в аду великолепном, - Только тесто на замес.

Так же лепится и слово, С тем же носится и кровь, Лишь почудится основа – Тут же олово готово: Ленты, кружево, любовь,

Вечный труд и отдых тяжкий, Быстрый берег набекрень, Весь в кудряшках раскардашных, Весь в одышках карандашных, Описавших дребедень

Пальм, бегущих знаться к зданьям В поднебесном Спортлото В тапках с лапотным топтаньем, В точках с лепетным братаньем, С карандашным потаканьем, С точным тыканьем в ничто.

*** Это море тяжелое говорит...

Это море тяжелое говорит, что оно тут мед, Поднимая тот мед до дрожащего рта звезды. - Это кто же язык волны переведет, поймет, Темнотой за собой смывая навек следы?

Ну и что, что не будет слышно тебя — и что? Это как же оставишь привкус во рту — и с кем? Это — словно в метро улетает твое пальто? Или это звезда зазывает тебя рискнуть?

Только в силу каких-то непререкаемых схем Создается барашковый ритм, раздражая мрак. Или голос планеты приближен прямо к виску, И вдыхаешь объем вселенной размером в шаг.

Или это сквозняк, что уксус, входит в твое нутро. Или это звезда осыпает щебет, который знак. Или это пальто догоняет тебя в метро. Или это вблизи виска прополз фонаря слизняк.

Так ведь привкус от уксуса загодя был в меду Там, где куцая даль утопила локти в воде, И заранее выдох нашарил во рту: "Дойду!", Ибо мы родились априори навек везде.

Душу смиреньем одел...

Душу смиреньем одел и на улицу вышел. Голос взъерошенный выплюнул вон изо рта. Дождик скакал, состоящий из косточек вишен. – Кислой слюной увлажнялась в толпе темнота.

Наше снование в давке – лишь тела хованье В ябеды курток чужих, в окликанья безадресных фраз, Словно купание эха, утопшего в бережной ванне, В неком блаженном тепле, отпечатавшем беглое с нас.

Ветер нас вытер, и ходит зашкаливший витязь В мутной толпе, поисковой обидой обвит. Только смиришься, как в губы влетит: "Отзовитесь!" Все так и ходят, раз адреса нет у любви.

Наше смиренье безадресно и неконкретно. У письмоносца труднейшая должность весьма. Дождик идет и каракули слижет с конверта, И адресатам никак не дождаться письма.

***Идожиля

И дожил я до пасмурных седин, Своей судьбы не очень господин, Сознания неловкий исполнитель, Среди калмыков — некий кабардин, - Тунгусы, вы меня не извините ль?

А что я был, и что я в пищу брал, Коль в ужасе средь клеточных мембран Я калий пил и грыз подсобный кальций, И в брак вступал, и, склонный к тем добрам, Усаживался в должность постояльца?

И темен был, хотя в просвете рус, И храбрым был, когда я не был трус, И щедрым был, вербуясь в ставке жадин, Накладен всем, я жизнь мотал на ус, Когда не брился. — Да, я был всеяден!

И умер я ни за что, ни про что, В холодную улегся без пальто - Не Родину, а вечности предбанник, - Просеянный как бы сквозь решето На небо, но вне жен уже и нянек.

И умер я. Когда б не умер я Среди разлук, любовей и вранья И прочей зряшной радости на свете, О, как бы я чужим вошел в братья? И как достиг бы совершеннолетья?

ПОНРАВИЛАСЬ СТАТЬЯ -

ПОДЕЛИТЕСЬ С ДРУЗЬЯМИ!

Вас также может заинтересовать:

  • Киноленту «Белый тигр» представит Россия на «Оскар»
  • Старинные кружева
  • Сага о Юлии Лазаревской
  • «Солнцеворот»: манящие звуки другой жизни
  • Разнообразие текстов песен
  • Комментарии:
    Рекомендуем