Меню
  • Поиск
  • ×Закрыть
    Велика Эпоха мультиязычный проект, эксперт по Китаю

    Русский портрет Израиля. Двадцать восьмой

    Продолжаем нашу рубрику «Русский портрет Израиля». Опрашивая представителей русскоговорящей интеллигенции страны, мы задавали им всё тот же, как оказалось, не совсем простой вопрос: «Чем для вас была Россия и что для вас теперь Израиль?»

    Татьяна Азаз-Лифшиц, фармаколог

    Татьяна Азаз-Лифшиц, фармаколог. Фото: Хава Тор/Великая Эпоха (The Epoch Times)Татьяна Азаз-Лифшиц, фармаколог. Фото: Хава Тор/Великая Эпоха (The Epoch Times)

    Россия была первой любовью без взаимности, Израиль — мой надежный дом, где просторно сердцу и тепло душе.

    Сергей Шагал, историк, экскурсовод

     Сергей Шагал, историк, экскурсовод. Фото: Хава Тор/Великая Эпоха (The Epoch Times) Сергей Шагал, историк, экскурсовод. Фото: Хава Тор/Великая Эпоха (The Epoch Times)

    У меня всегда было неоднозначное отношение к Союзу, особых патриотических чувств я никогда к нему не испытывал. Я родился в Смоленске, оттуда родом мой отец. После журналистского факультета МГУ ему не удалось устроиться в Смоленске на работу, и семья, со мной 3-летним, переехала в Душанбе. Мама моя врач.

    Моё прозрение началось в 9-10 классе. Из разговоров взрослых, из зарубежных сообщений, прерываемых заглушками, я постепенно начинал понимать, где живу. Однажды отказался выступить с осуждением Солженицына в школе, т.к. слышал фрагменты из «Архипелага Гулаг» по «Голосу Америки» и сложил своё мнение.

    В Таджикистане антисемитизм носил скорее бытовой, нежели политический, характер. Таджики не вникали в еврейские дебри, но в тоже время евреев не любили. После университета я уже слыл антисоветчиком среди друзей и знакомых. Постепенно мой круг знакомых ограничился только еврейским. Появились мысли об эмиграции в Израиль.

    Приехав в Израиль в 1990 году, первые полгода я ощущал особую заботу некой высшей силы. Она меня везде водила в течение только первых месяцев пребывания в стране, потом она исчезла. И началась обычная жизнь — учёба (курсы учителей истории, курсы экскурсоводов по Иерусалиму), работа. В школе работать не стал — не моё. Работал в Керен Каемет на посадке лесов, занимался уборкой подъездов, квартир, офисов — обычный путь интеллигентного репатрианта. С 1992 года начал водить экскурсии и занимаюсь этим по сей день.

    Можно сказать, что я сразу почувствовал и понял, что Израиль — это мой дом.

    Евгения Омельяновская, художник

    Евгения Омельяновская, художник. Фото: Хава Тор/Великая Эпоха (The Epoch Times)Евгения Омельяновская, художник. Фото: Хава Тор/Великая Эпоха (The Epoch Times)

    Я родилась в Москве. Мой отец киевлянин, украинец, был известным учёным. Занимался философскими проблемами естествознания, был академиком АН УССР, написал много книг по проблемам физики. Мама — еврейка, театровед.

    Папа был невероятный эрудит, хорошо играл нафортепиано, знал латынь ещё из гимназии, Помню его всё время сидящим в кабинете. Ночью девочкой проснёшься, а в кабинете горит свет, папа работает. Позже я узнала отца с другой стороны: он был очень трогательно заботлив, помогал людям.

    Мама читала лекции, работала в театре им. Леси Украинки, когда мы жили в Киеве. Ничего еврейского в ней и в нашей жизни не было, хотя по линии её отца родословная насчитывала семнадцать поколений праведников. Мама видела в детстве еврейские погромы, жила тогда в местечке Монастырище, на её глазах отрезали евреям уши, насиловали женщин. Когда ей исполнилось 17 лет, родители отправили её подальше от ужасов к старшей сестре, которая тогда училась в Москве. Мама моя была красавица с великолепной золотой косой. Она попала в компанию В. Маяковского, А. Жарова, в неё был влюблен поэт Иосиф Уткин, была знакома с А. В. Луначарским.

    В детстве я любила лепить. В свои 15 лет я не знала, чем буду заниматься. Мою лепку как-то увидел известный художник, приятель моей мамы Амшей Нюренберг. Он сказал, что меня надо учить. У него я проучилась три месяца. Потом меня, уже почти взрослую, приняли в художественную школу, где ученики были гораздо младше, и я, естественно, ушла вперёд. На самом деле, я хотела поступать на филфак, писала, сочиняла. Но меня сориентировали в Полиграфический институт, куда я и поступила. В нём был самый лучший в СССР художественный факультет, смелый, прогрессивный. Там преподавали те, кто ранее закончили знаменитый на весь мир ВХУТЕМАС. Самые лучшие воспоминания, учителя и друзья всегда со мной. После окончания института меня пригласили в очень живое и интересное «Издательство Мысль», где я счастливо проработала 38 лет, пройдя путь от мл. художественного редактора до главного художника одного из крупнейших издательств страны.

    В Москве у меня были и работа, в которой я достигла мастерства, и сотни наград, и уважение и признание, и любимый замечательный муж, чудесная дочь. Мы жили в полной самоотдаче делу, друг другу. В непростые 90-е годы я работала на трёх работах. Было трудно, но радостно. Уровень общения в Москве всегда был очень высоким: друзья и коллеги — художники, учёные и путешественники, географы, философы, экономисты, историки.

    Приехали в Израиль мы в 2004 году после смерти моей мамы с целью поправить наше сильно пошатнувшееся здоровье. Здесь уже жила и работала наша дочь. Вскоре муж мой, великолепный художник-график, первый профессор книжного искусства в Союзе, искусствовед Ефим Адамов скончался. В России мы прожили 35 лет счастливой жизни, в Израиле — всего несколько мучительных месяцев, муж мой растаял на глазах.

    Круг общения в Израиле сам собой стал узким, в основном — моя дочь, зять, внук и несколько друзей. Дочь Полина нашла себя здесь, стала отличным театральным художником, вышла замуж за необыкновенно одарённого человека, она и сама очень яркий, талантливый художник, трудоголик. Внука назвали в честь своего отца, Адам. Пытаюсь учить его европейским манерам, на что восьмилетний израильтянин отвечает: «Бабушка, я не российский, здесь так не едят!». Дети — моё всё, у них богатая, творческая жизнь. Они живут рядом, моя квартира мне нравится. В Израиле мне восстановили зрение, которое я почти потеряла в Москве. Я всерьёз вернулась к живописи, в Тель-Авиве у меня уже было две персональные выставки. На самом деле у меня всё хорошо, но оказавшись без самого дорогого мне человека, в возрасте и в новой стране, жить и работать с настоящей самоотдачей, как это было в России, уже невозможно. Но я пишу ...

    Дина Ландовер, бухгалтер

     Дина Ландовер, бухгалтер. Фото: Хава Тор/Великая Эпоха (The Epoch Times) Дина Ландовер, бухгалтер. Фото: Хава Тор/Великая Эпоха (The Epoch Times)

    Прожила я в Союзе, в Литве 23 года. Меня растили под стеклянным колпаком патриархальной еврейской семьи, где все были порядочными и хорошими. С антисемитизмом мы, конечно, сталкивались, и защищались, как могли. В нашем городе была активная еврейская жизнь, самодеятельность, куда мы ходили танцевать, петь, развлекаться. Еврейские молодые люди обычно встречались в синагоге, там знакомились, женились. И я так познакомилась с отцом моего сына на празднике Симхат Тора в синагоге. В Союзе я училась в трёх институтах, ни одного не закончила. Четыре года проработала оператором ЭВМ, сейчас не знают, что это такое, операторов сейчас уже нет. За неделю до приезда в Израиль я сдавала сессию в университете.

    Первое, что я поняла в Израиле — здесь надо быть не сионистом, а патриотом. Сионистом надо быть вне Израиля. Сионизм — это рвать на себе рубашку и т.д., а патриотизм — это тяжёлая работа. И если плохо и там и тут в стране, значит плохо у меня дома. И если те или другие в стране такие-сякие, то это такой-сякой мой народ.

    А в Израиль я мечтала поехать с трёхлетнего возраста. Когда я была в садике (начало 70-х), уехала в Израиль девочка из моего садика. Я пришла домой и спросила маму: «Сколько часов нужно ехать в Израиль, как в Питер?». Я часто ездила в Ленинград (называли его Питер) к бабушке с дедушкой на поездах и очень это любила. На мой вопрос родители ответили, что ехать в Израиль, наверное, придётся неделю. И поэтому я захотела поехать в Израиль — целую неделю быть в поезде. Если бы мама сказала, что в Америку нужно ехать гораздо больше, то я бы не стала сионистом.

    Давид Финкельштерн, художник

    Давид Финкельштерн, художник. Фото: Хава Тор/Великая Эпоха (The Epoch Times)Давид Финкельштерн, художник. Фото: Хава Тор/Великая Эпоха (The Epoch Times)

    Россия — моя родина, там прошли моё детство и юность. Рос я в московском дворе в самый разгар дела врачей и борьбы с космополитизмом. Дрался через день. Но были и прекрасные друзья, и любовь к русской природе и культуре. При этом всегда помнил кто я. В моей семье не было утрачено чувство сопричастности к еврейской культуре.

    Иврит я начал учить ещё в 1973. Первым учителем был Зеев Титов, потом Наум Раппопорт. Мои друзья уезжали в 70-е, мы же приехали в Израиль только в 1991: дед жены был старым коммунистом, и родные просили дать ему возможность умереть спокойно.

    Здесь в Израиле складывалось всё непросто. Я художник, и первое время пытался этим зарабатывать. Участвовал в выставках, даже получил премию. Содержать семью, будучи свободным художником, не получилось, и я устроился в рекламную фирму, где работал художником- исполнителем, пока не закрылся цех. Открылась вместо него типография, где я тоже пригодился — исправял брак. Место меня устраивало, т.к. я работал во вторую смену, а утром писал и рисовал.

    С 2007 года, на пенсии — снова свободный художник. В Израиль мы ехали вполне осознанно и вопроса принимать страну или нет, не было. Понятно, что здесь наш дом. Здесь мы вырастили нашу дочь, здесь живут наши старые и новые друзья, и даже появилось ощущение смены времен года. Постепенно пришло привыкание и понимание здешней природы, цвета, света, атмосферы, настроений, а также ощущение причастности.


    Если Вам понравилась статья, не забудьте поделиться в соцсетях

    Вас также может заинтересовать:


  • Выбор редактора »

  • История коммунизма
  • Наш канал в телеграм

  • Top