А.В. Луначарский Первый нарком просвещения. Фото:commons.wikimedia.org/Public Domain | Epoch Times Россия
А.В. Луначарский Первый нарком просвещения. Фото:commons.wikimedia.org/Public Domain

Советская школа. Нарком просвещения Луначарский

Автор: 19.12.2020 Обновлено: 14.10.2021 12:55

Интересна личность самого наркома просвещения Анатолия Васильевича Луначарского. Незаконнорождённый сын помещика (непролетарское происхождение!), он получил хорошее образование, знал несколько языков и, главное, умел много и красиво говорить на любую предложенную тему. В период перманентных революционных митингов в массах популярнее был тот, кто говорил красивее и обещал больше. Речи Луначарского были непонятны, но увлекали интеллигенцию. Ленин сразу оценил его полезность. На следующий день после взятия Зимнего он был назначен наркомом просвещения.

Сам Луначарский колебался и сомневался: «Ясно одно — с властью у нас ничего не выходит… Погибнуть за нашу программу — достойно. Но прослыть виновником безобразий и насилий — ужасно». Услышав, что во время боёв в Москве разрушен Кремль (что оказалось преувеличением), он тут же подал в отставку. «Борьба ожесточается до звериной злобы… Вынести этого я не могу». Но наркома убедили остаться на посту: никто, кроме него, не знал, как руководить просвещением.

Но он тоже не знал. В его ведении оказались культура, наука и образование огромной империи, миллионы образованных людей, внезапно объявленных «лишними», ненужными победившему пролетариату. Когда Луначарский впервые явился в Академию наук, учёные мужи демонстративно повернулись к нему спиной. Не растерявшись, Анатолий Васильевич начал речь на французском, непринуждённо перешёл на немецкий, потом на итальянский. Когда к нему повернулись больше половины, сделал остальным замечание: «Господа, у культурных людей принято сидеть лицом к собеседнику». Лёд был сломан.

Нарком сделал и много полезного. Невзирая на идейные разногласия, выбивал пайки для писателей и профессоров. Открывал издательства и институты. Спас Бунина, которого собирались арестовать одесские чекисты. А вот Гумилева спасти не смог — позвонил среди ночи Ленину, но тот ответил: «Мы не можем целовать руку, поднятую против нас».

После расстрела поэта плакал, грозил отставкой, но продолжал преданно и небрезгливо служить власти.

Но развитию системы образования — без субсидий и осмысленной стратегии — это мало способствовало. Ведомство Луначарского влачило жалкое существование в то время, как нарком затевал всё новые и новые реформы. В итоге сбитые с толку преподаватели учили детей как попало и чему попало.

Насколько бедственным было положение в школе, становится ясно из приведённого в журнале «Народное просвещение» диалога инспектора и учителя. На вопрос учителя, как исправить огромнейшие недочёты, когда нет чернил и бумаги, а ребята пишут на лоскутках, инспектор Варавко ответил:

«— Способов много, педагог — прежде всего творец. Готовых рецептов, конечно, нет. Запишитесь на заочные курсы, я всем это советую сделать.

— Но ведь нет таких курсов, которые бы научили доставать бумагу и чернила.

— Ах, у вас нездоровый уклон».

В результате учителя обвинили в антисоветских высказываниях, и был поставлен вопрос о его увольнении.

Супруга наркома в это время щеголяла в бархатных платьях и разъезжала по магазинам на служебном авто. Семья жила на широкую ногу: выходные проводили в усадьбе Остафьево, каждый год выезжали на отдых за границу.

Луначарский оказался самым долговечным из первых советских наркомов и к концу 1920-х годов плохо гармонировал с изменившейся советской жизнью.

А поводом для его отставки стал мизерный, на первый взгляд, случай — спор вокруг передачи промышленному ведомству нескольких техникумов. Это было началом системы ПТУ, воспитывающей «придатки к машинам», и концом утопии Луначарского о «гармоничном воспитании» нового человека.

В сентябре 1929 года он добровольно-принудительно подал в отставку. Его проводили с почестями, назначив главой Учёного комитета, координировавшего деятельность Академии наук. Но реальных прав у Луначарского становилось всё меньше. Никто не реагировал на его протесты, когда из вузов увольняли выходцев из «чуждых слоёв», а их место занимали партийные выдвиженцы. Постоянно болело сердце — он с молодости страдал от тахикардии. А в 1932 году он перенёс в Германии операцию по удалению ослепшего глаза.

Незадолго до смерти он записал в дневник: «Я совсем мало создал для своего свирепого времени. Допустим, я сам ничего не совершил тяжёлого. Однако нельзя прятать от себя, что, в конце концов, отвечу за всё».

Комментарии
Уважаемые читатели,

Спасибо за использование нашего раздела комментариев.

Просим вас оставлять стимулирующие и соответствующие теме комментарии. Пожалуйста, воздерживайтесь от инсинуаций, нецензурных слов, агрессивных формулировок и рекламных ссылок, мы не будем их публиковать.

Поскольку мы несём юридическую ответственность за все опубликованные комментарии, то проверяем их перед публикацией. Из-за этого могут возникнуть небольшие задержки.

Функция комментариев продолжает развиваться. Мы ценим ваши конструктивные отзывы, и если вам нужны дополнительные функции, напишите нам на [email protected]


С наилучшими пожеланиями, редакция Epoch Times

Упражения Фалунь Дафа
ВЫБОР РЕДАКТОРА