(Видео) Часть 1: Доктор Питер Маккалоу — необъяснимое противодействие гидроксихлорохину, ивермектину и другим препаратам для лечения COVID-19

Автор: 04.08.2022 Обновлено: 08.08.2022 16:34

«Не было ни ежемесячного обзора новых методов лечения, ни ежемесячного обзора данных о безопасности и эффективности вакцин, ничего.».

В этом интервью, состоящем из двух частей, мы беседуем с доктором Питером Маккалоу – терапевтом, кардиологом, эпидемиологом и главным автором первой статьи об амбулаторном лечении COVID-19 на ранних стадиях с использованием нескольких препаратов. Мы обсуждаем всю совокупность фактических данных о лечении COVID-19, включая профилактический метод, который, возможно, искоренил COVID-19 в Бангладеш.

И в связи с растущими опасениями по поводу миокардита доктор Маккалоу анализирует то, что он видит в VAERS – Системе отчётности о побочных эффектах вакцин CDC (Центра по контролю и профилактике заболеваний США), и что на самом деле означают цифры.

Ян Екелек: Доктор Питер Маккалоу, очень рад приветствовать вас на American Thought Leaders.

Питер Маккалоу: Ян, спасибо, что пригласили.

Ян Екелек: Думаю, многих людей заинтересовало то, о чём вы рассказываете, и заинтересовало очень сильно. Я говорю о методах терапевтического лечения COVID-19 или вируса КПК (как мы называем это в Великой Эпохе). Вы сами таким образом лечите пациентов. Именно об этом, я думаю, многие люди могут не знать. Итак, просто расскажите мне немного больше о вашей текущей медицинской практике.

Питер Маккалоу: За последние два года я в каком-то смысле прошёл стажировку по инфекционным заболеваниям. Ни один врач ранее не видел инфекцию SARS-COVID-2. Ни один врач раньше не лечил болезнь COVID-19.

Питер Маккалоу: Итак, как врач, врач-специалист широкого профиля, я продолжаю свою практику в области болезней внутренних органов и кардиологии, болезней взрослых. Я взял на себя ответственность оказать помощь каждому из своих пациентов в зоне риска, приложив все усилия, чтобы избежать двух плохих исходов: госпитализации и смерти.

Ян Екелек: Думаю, многих людей заинтересовало то, о чём вы рассказываете, и заинтересовало очень сильно. Я говорю о методах терапевтического лечения COVID-19 или вируса КПК (как мы называем это в Великой Эпохе). Вы сами таким образом лечите пациентов. Именно об этом, я думаю, многие люди могут не знать. Итак, просто расскажите мне немного больше о вашей текущей медицинской практике.

Питер Маккалоу: Было такое предположение, и это необычное предположение. В медицинской практике я ни разу не видел, чтобы болезнь не лечили на догоспитальном этапе. Ни разу не встречал, чтобы идея так мгновенно воспринималась массой людей. Воспринималась с самого начала. С самого первого пациента появилось представление, что эта болезнь неизлечима, пока больной не переступит порог больницы.

Что стоит за этим предположением? Думаю, за этим предположением стоят страх и инстинкт самосохранения. Врачи в клиниках, домах престарелых и других заведениях системы здравоохранения на самом деле ощущали, что контакт с пациентом на догоспитальном этапе может быть для них рискованным. Это также потенциально поставит под угрозу других пациентов в плане распространения болезни в клиниках, кабинетах и лечебных учреждениях другого типа.

Поэтому догоспитальный этап считался в некотором смысле запретным. Людям стало психологически удобно оправдываться и говорить: «Так болезнь не поддаётся лечению. Я бы с удовольствием лечил пациентов, но так она просто не лечится». Тогда она не поддавалась лечению, но спустя два года снова не поддаётся. Думаю, все, кто это слышат, понимают, что это предположение в корне неправильное.

Ян Екелек: Я тоже хочу об этом поговорить, потому что, конечно, есть по крайней мере несколько методов лечения, лицензированных Управлением по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (FDA). Мы вскоре это обсудим. Но прежде расскажите: вы же на самом деле главный редактор крупного медицинского журнала «Ренокардиальная медицина» (Cardiorenal — Medicine).

Я слышал, что больше всего ваших статей выходит именно в этой конкретной области. Как получилось, что вы, в то же время, ведёте медицинскую практику? Расскажите, эта практика началась в связи с COVID или вы вели её и раньше?

Питер Маккалоу: Да, моя практика продолжается уже четвёртый десяток. Я сертифицирован для лечения широкого спектра болезней внутренних органов и сердечно-сосудистой системы. Я посещал программу Американского совета по внутренним болезням в первый год её создания. Она называется «Поддержка сертификации». На самом деле я уже несколько раз сертифицирован по болезням внутренних органов. Каждые 10 лет я прохожу переаттестацию в этой области, а также в области сердечно-сосудистых заболеваний.

Был период, когда я практиковал в качестве терапевта. Затем я прошёл обучение в области кардиологии. Кроме того, я изучал эпидемиологию – науку о распространении и причинах болезней. Но область моих исследований с самого начала была междисциплинарной. Я изучал, как сердце и почки неразрывно связаны целым рядом гормональных, нервных и физико-химических систем.

Поразительно, насколько ключевыми оказались эти системы для диагностики и терапии, поразительно ключевыми. То есть эти открытия в области ренокардиальной медицины в некотором смысле и сформировали эту область, в которую многие внесли свой вклад. Мне посчастливилось в течение многих лет быть главным редактором Cardiorenal Medicine – журнала, который издаёт компания Karger из Базеля, Швейцария.

Я больше не занимаю эту должность. Многие годы я работаю главным редактором обзоров в журнале «Кардиоваскулярная медицина», который первоначально издавался на базе MedReviews в Нью-Йорке. Теперь он публикуется независимо от MedReviews. Компания переехала в Гонконг. Я работаю с гонконгским офисом уже много лет. Влияние этого журнала неуклонно растет.

Я главный редактор самого первого учебника, первого издания «Ренокардиальной медицины». И я имел честь написать главу для «Учебника кардиологии» Браунвальда, который считается библией кардиологии. Название моей главы – «Взаимосвязь между болезнями сердца и почек».

Я читал лекции по всему миру дольше всех в сфере медицины. Я читал лекции на собраниях, проводимых Национальными институтами здравоохранения, другими государственными учреждениями. Я был членом Совета по мониторингу данных и безопасности при Национальном институте здравоохранения, участвовал в клинических испытаниях крупных фармацевтических компаний и компаний, занимающихся диагностикой в лабораторных условиях. Для меня было честью быть членом руководящих комитетов и исполнительных комитетов этих крупных испытаний.

Я взаимодействую как с кардиологами и нефрологами, так и со специалистами в области болезней внутренних органов, чтобы продвигать открытия в этой сфере. При этом я издал более 660 публикаций, которые прошли экспертную оценку и находятся в Национальной библиотеке медицины. И во многих из этих публикаций я главный или ведущий автор. Это самые ответственные должности. Иногда меня включают в авторский блог, поскольку я вхожу в исследовательскую группу.

Но сейчас, в связи с COVID-19, из-за его всеохватывающего характера и его, как я считаю, доминирования в медицине, самые лучшие специалисты в области медицины из целого ряда дисциплин выступили, чтобы бороться с этим кризисом. Сейчас в Национальной медицинской библиотеке PubMed, когда в этой базе данных ищут по моему имени обо всём, что связано с COVID-19, выходит пятьдесят две моих цитаты. Важно отметить, что в медицине это основа с точки зрения истории болезней, так было всегда.

Там у меня есть две основные публикации, которые научили врачей лечить COVID-19 на догоспитальном этапе, опровергнув предположение о том, что так лечить невозможно. В этих работах мы отмечаем, что во время события с массовыми жертвами мы не можем ждать крупных рандомизированных испытаний. Если, например, говорить об испытаниях в сфере кардиологии, то это испытания с участием двадцати-сорока тысяч пациентов.

Поскольку это сложное заболевание, одно лекарство не может его вылечить. Это означает, что нам нужно комбинировать несколько препаратов. Подобные клинические испытания ещё даже не планировались. Мы знаем, что рекомендации, на которые будут опираться различные организации, такие как Американское общество инфекционистов или Американский колледж врачей, Национальный институт здоровья или Центры по контролю и профилактике заболеваний, основаны на крупных клинических испытаниях.

Итак, мы с самого начала знали, и в частности я знал, что нет никакой надежды на спасение жизней, если мы будем ждать крупных клинических испытаний. Так что мы ждали, пока государственные органы предоставят нам руководящие принципы или протоколы, которым мы должны следовать. Я знал, что нужно начинать действовать. Я знал об этом с самого начала.

Единственная задержка, которая произошла с начала пандемии, разразившейся в основном в феврале 2020 года, до выхода нашей главной публикации в American Journal Medicine в августе 2020 года, заключалась в том, что нам пришлось приобрести знания и клинический опыт. Потребовалось изучить медицинскую литературу, пообщаться с врачами, заняться лечением пациентов в больнице, получить опыт, лично полечить эту болезнь, что я и сделал.

Собрать эти принципы воедино, написать работу, сделать так, чтобы каждый автор подтвердил и подписал её, а затем представить её к публикации, провести экспертную оценку, внести правки, изменения, откорректировать, затем подписать все контракты и права собственности и непосредственно опубликовать – на это всё нужно время.

Могу сказать, что август 2020 года стал поворотным. Конкретнее, это было 7 августа 2020 года – знаменательный день в медицине. Была опубликована самая первая статья, которая научила врачей лечить COVID-19. Она мгновенно стала самой загружаемой во всех амбулаторных отделениях для больных коронавирусом. Мир буквально жаждал узнать, каким образом можно было бы лечить COVID-19.

Когда эту статью отправили, я быстро проверил на PubMed. Там было опубликовано 55 тысяч статей людей, которые описывают различные аспекты вируса. Кто-то рассказывал о некоторых направлениях лечения, но не было ни одной статьи, в которой бы говорилось: шаг первый, как мы должны подходить к болезни и какие есть варианты лечения? Это была прорывная статья.

Ян Екелек: И вы продолжали лечить пациентов и оттачивать эти методы, которые разработали ещё тогда? Просто любопытно, скольким пациентам вы предоставили лечение?

Питер Маккалоу: По моим оценкам, напрямую я лечу около 200 пациентов, чуть более. Они связываются со мной, и они непосредственно больны COVID-19. Их лечат непосредственно. Думаю, что я проконсультировал не менее 1000 человек, и это сейчас случается часто. Другие врачи связываются со мной и говорят, что у них здесь пациент или врач, у которого заболел член семьи. Обычно происходит так, поскольку болезнь очень широко распространяется.

Но я проводил консультации по лечению для России, Малайзии, Австралии, Южной Африки, конечно Канады, Великобритании, ЕС, Северной Америки, Южной Америки. То есть охват широкий. Я стараюсь максимально помогать людям. Вы правы, я всегда лечил пациентов. Я приобрёл клинический опыт. Я учился у тех, у кого клинический опыт – ещё богаче. Сейчас в моём окружении есть врачи, которые вылечили тысячи пациентов. Они очень хорошо справляются с этой болезнью.

И в течение 2020 года база знаний росла очень быстро. Мы получили больше данных о дополнительных лекарствах даже раньше, чем у нас появились разрешённые препараты для экстренного использования. Уже через четыре месяца нашу статью в American Journal of Medicine нужно было обновлять. Что мы и сделали в декабре 2020 года.

В журнале «Обзоры в кардиоваскулярной медицине», в котором я работаю редактором, я поручил предоставить дополнительные способы лечения COVID-19. Для этого проекта я выделил отдельного редактора, чтобы не было конфликта интересов. Для работы над статьёй я расширил базу авторов до 57, включая меня. И я хотел, чтобы свой вклад внесли врачи, которые массово лечат людей, которые лечили тысячи пациентов. Я хотел, чтобы у нас в запасе были все идеи.

В итоге в декабре 2020 года в журнале «Обзоры в кардиоваскулярной медицине» вышла статья. Она называлась «Последовательная терапия несколькими препаратами для базы COVID-19». Благодаря Американскому медицинскому журналу и «Обзорам в кардиоваскулярной медицине» Ассоциация американских врачей и хирургов издала «Руководство по домашнему лечению».

Этот документ стал самым загружаемым и используемым в области лечения COVID-19, о котором мне известно. Его скачивали и распространяли миллионы и миллионы раз. Возможно, десятки миллионов людей это спасло от госпитализаций и, возможно, сотни и тысячи – от смерти.

Ян Екелек: Это очень интересно, потому что мы находимся в этой, давайте назовём это сфере, где вращается много фактов, много фейков и дезинформации. Иногда трудно понять, какая информация правдива, какая достоверна, а какая нет. Приятно слышать, что руководство, о котором вы говорите, – это научная статья, которая прошла тщательную экспертную оценку. Её вторая версия вышла в 2020 году. До этого момента я не знал об этом.

Питер Маккалоу: Мы размещаем столько ссылок, сколько возможно, и информационная база продолжает пополняться. Итак, лечебный препарат, о котором было больше всего публикаций, самое первое использованное лекарство – это гидроксихлорохин. Более 300 опорных исследований.

Следующий в очерёдности – ивермектин. Более 63 опорных исследований. Затем проводили опорные рандомизированные испытания и метаанализы кортикостероидов. Проспективные когортные исследования. Также было несколько небольших рандомизированных испытаний антикоагулянтов. У нас есть другие противовоспалительные средства.

Многие не знают, что крупнейшее, проспективное, рандомизированное плацебо-клиническое исследование COVID-19 на самом деле было проведено с колхицином – противовоспалительным препаратом. Оно прошло в Монреальском институте сердца. Назвали испытание COLCORONA. По качеству оно превосходит все остальные терапевтические испытания. И оно резко сократило госпитализацию и смертность.

Одна из проблем заключается в том, что публикация в журналах научной информации, прошедшей экспертную проверку, – это просто распространение информации. Итак, у нас существуют эти пероральные терапии, поскольку ни одно правительство и ни одно учреждение общественного здравоохранения в мире фактически не заказало постоянный обзор терапевтических возможностей для пациентов во всём мире.

Лично я, как гражданин, ожидаю, что в разгар кризиса наши агентства будут ежемесячно информировать страны и население в целом о терапевтических достижениях. И они должны меняться каждый месяц. Но должна быть тщательная проверка. Должен быть очень внимательно проверенный и опубликованный обзор. Это то, за что мы платим нашим чиновникам здравоохранения.

Ян Екелек: На самом деле есть два препарата, о которых я знаю, и которые Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов одобрило. Кажется, я упоминал об этом раньше. Конечно, моноклональные антитела, о которых я слышал, снижают эффективность против омикрона. Через мгновение мы перейдём к омикрон. Другой препарат – флувоксамин. Я правильно понял название?

Питер Маккалоу: Интересна история появления разрешения на экстренное применение. Раньше в Соединённых Штатах было примерно 5-10 разрешённых к использованию в экстренных случаях продуктов. Положение о разрешении на чрезвычайное использование именно таково: это срочная необходимость. Нам нужно какое-то разрешение, чтобы быстро использовать продукт для оказания государственной или частной помощи, и у нас просто нет в запасе времени для утверждения чего-то на рынке.

Не забывайте, что когда на рынке появляются лекарства, то немаловажная вещь – это то, как их будут продвигать? То есть, большая часть деятельности Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов на самом деле связана с рекламой лекарств. Вкладыш в упаковке или этикетка – это в некотором смысле можно назвать лицензией регулирующих органов на продажу лекарственного средства. Показания препарата – фактически это рекламная этикетка. Рекламодатели используют так называемые этикетки. На продукте мы видим рекламную этикетку.

Показания не обязательно связаны с тем, как врачи будут использовать этот продукт. Они в основном определяют рамки, в которых компания может фактически предъявлять претензии. Вот что такое этикетки. То есть, разрешение на экстренное использование касается всего, что уже есть. Теперь вопрос только в том, достаточно ли информации для такого использования? Давайте выясним это.

В разрешении на чрезвычайное использование говорится: «Мы не знаем, действительно ли это сработает. Мы не знаем, действительно ли это спасёт, но это лучшее, что мы можем предложить сейчас». Итак, первым выпущенным продуктом, получившим разрешение на чрезвычайное использование, стал гидроксихлорохин.

Страны по всему миру следили за первыми данными по гидроксихлорохину. Было показано, что он может нарушать репликацию вируса. Выглядит обнадёживающе. Даже ранние клинические исследования выглядят обнадёживающими. Он был безопасен и эффективен. Мы используем препарат при ревматоидном артрите и системной волчанке. Также для профилактики малярии. Об этом мы знаем.

Среди других противомалярийных средств есть мефлохин и хлорохин. То есть, медицинское сообщество хорошо знакомо с противомалярийными препаратами. Это препараты, которые работают против паразитов. Они работают внутри клеток. Они также значительно уменьшают воспаление. Ого, прекрасная комбинация для COVID-19 – вируса, который работает внутри клеток и вызывает сильнейшее воспаление. Таким образом, вполне логично, что они будут первыми в списке даже при условии, что исследования проводили 15-20 лет назад.

При этом в Соединённых Штатах у нас действительно было разрешение на экстренное использование гидроксихлорохина в больницах. Мы посмотрели и сказали: «Хорошо, это здорово». Мы слышали о запасах, которые создавали в Соединённых Штатах. Были запасы, которые использовались за пределами США.

Но в марте и апреле мы быстро поняли, что свободного потока гидроксихлорохина не было, и что его не стали использовать эффективнее. Мы увидели использование с ограничениями.

Например, во Франции его продавали без рецепта. Его можно было использовать открыто, но потом его стали отпускать с рецептом. В Австралии в апреле быстро ввели правила, которые фактически запретили врачам использовать гидроксихлорохин, в противном случае им грозил штраф или тюремный срок. В Соединённых Штатах сказали: «Гидроксихлорохин можно использовать только в больнице».

При этом в отношении препарата провели крупнейшее в истории исследование с участием тысяч пациентов в больнице Генри Форда в Детройте. Его использовали в проспективном когортном исследовании, в котором люди давали согласие, и всё тщательно контролировалось. Препарат оказал огромное влияние на снижение смертности при раннем использовании. Итак, это исследование сильно на нас повлияло.

Итак, весной 2020 года я по просьбе Питера Наварро работал в Белом доме, чтобы помочь Америке расширить разрешение на экстренное использование для пациентов на амбулаторном лечении. Потому что, если данные Генри Форда предполагали, что препарат работает на ранних этапах болезни, у нас не было оснований полагать, что он также будет работать на поздних, когда пациенты подключены к аппаратам ИВЛ. Тогда давайте выпустим его пораньше, воспользуемся им и снизим риски госпитализаций и смертей.

И произошли самые р азные события. Многие вспомнили, как президент Трамп упомянул, что это поворотный момент. В марте, как помнят многие, глава отделения аллергии и иммунологии Национального института здравоохранения заявил, что кто-то спросил его как врача: «Вы бы использовали гидроксихлорохин для лечения пациента с COVID-19?» Он сказал: «Да, использовал бы; предпочтительно в клинических испытаниях».

Итак, мы действительно получили зелёный свет на использование гидроксихлорохина. Потом последовала негативная политическая реакция. В июне произошло несколько событий. Во-первых, в Lancet опубликовали фейковую статью, которая удивила офис.

Вышла статья. В ней утверждалось, что в многочисленных медицинских центрах по всему миру госпитализированы десятки тысяч пациентов с COVID-19 в возрасте около 40 лет. Также в ней говорилось, что гидроксихлорохин приносил больше вреда, чем пользы в предотвращении смертности. Не серьёзный вред, а лишь небольшой его перевес.

Это было опубликовано в Lancet – одном из наших лучших журналов. Это что-то вроде Медицинского журнала Новой Англии для всего мира. Статья буквально зависла на Lancet примерно на две недели. Я посмотрел её и сказал: «Мы госпитализируем людей с COVID-19 в возрасте восьмидесяти лет, а не сорока». И как вообще они смогли объединить столько данных воедино? На получение соглашений об использовании данных уходят месяцы; требуются месяцы, чтобы начать сотрудничество. В медицине данные с неба не падают.

Как они получили это согласие? Как они получили одобрение экспертного медицинского совета? Авторы были из Гарварда, а также компании Surgisphere. Затем, примерно через две недели, когда появилось много медицинских новостей на эту тему, врачи начали фактически терять доверие к гидроксихлорохину. Больницы стали говорить: «Не используйте гидроксихлорохин в больнице. Это на самом деле убивает людей».

Lancet бесцеремонно оговорил этот препарат и сказал: «Мы отменяем его». Без объяснений. Без извинений. После этого Национальные институты здравоохранения провели многоцентровые клинические испытания гидроксихлорохина и азитромицина.

Две тысячи пациентов, проспективное рандомизированное контролируемое испытание. У них было несколько лечебных центров. У них были журналы. Они распространяли лекарства. Всё шло отлично. Фактически они набрали 20 из 2000 пациентов. И без каких-либо реальных объяснений они сказали: «Мы закрываем эту программу».

Национальный институт здравоохранения отозвал программу полностью профинансированного испытания в разгар первой волны COVID-19. А вскоре после этого Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов опубликовало заявление: «Гидроксихлорохин не следует использовать повсеместно». Точка. Это было летом 2020 года. Дополнительного обзора не было. Обсуждения не было. Системы обратной связи не было. Никто не сказал: «Послушайте, прямо сейчас мы не уверены. Давайте проверим это через три месяца». Ничего такого.

И с того дня во всех системах здравоохранения распространились сообщения: «Не используйте гидроксихлорохин. Не используйте гидроксихлорохин». Это было поразительно. Шёл первый год пандемии – 2020-й. А затем в 2021-м, на второй год пандемии, появился следующий препарат — ивермектин. Ивермектин не вызвал интереса у Национальных институтов здравоохранения. К тому времени они полностью отошли от любого типа быстрых, качественных, рандомизированных исследований пероральных препаратов и ивермектина. Итак, мы опирались на данные за пределами США.

Ивермектин считают противопаразитарным средством, таким как гидроксихлорохин. И он имеет как минимум три механизма действия. Ивермектин – единственный препарат, который, по нашему мнению, действительно противостоит опасному шиповидному белку вируса, но он также мешает ему проникнуть в ядро, влияет на аномальные киназы в цитоплазме клеток. Это как тройная польза, как тройная польза от гидроксихлорохина.

И данные в основном это подтвердили. Были ли они идеальными? Нет, но сейчас у нас более 63 исследований. Гидроксихлорохин прошёл до 30 исследований.

Ян Екелек: Вы вроде говорили, что 300.

Питер Маккалоу: Триста, простите, 300 с гидроксихлорохином, больше 60 с ивермектином. Результаты в основном положительные. И у нас ни разу не было разрешения на экстренное использование ивермектина. Зато меры приняла официальная организация. Так, в сентябре 2021 года Американская медицинская ассоциация выступила с инициативой отменить использование ивермектина, запретить его. Это было совершенно поразительно.

Почему медицинская организация, которая фактически представляет собой агитационно-пропагандистский комитет врачей, не высказывает мнения о других лекарствах, не предлагает методов лечения и не собирает группы экспертов для принятия решений? Почему эта организация решила отменить использовать ивермектина? Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов подхватило это.

Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов разместило официальные сообщения в Twitter и других соцсетях, а также основных СМИ. Оно сообщило: «Ивермектин – это всего лишь средство от глистов для лошадей. Не используйте ветеринарный препарат для лечения COVID-19». Это подхватили крупнейшие СМИ и тоже стали повторять. Они спросили медицинского корреспондента CNN, и он сказал: «Категорически нет, нет доказательств, подтверждающих эффективность ивермектина при COVID-19».

То же самое сказал и наш директор Национального отделения аллергологии и иммунологии: нет доказательств. Они использовали слово нет. При этом американцы знали, что было проведено более 60 опорных исследований, рандомизированных испытаний, наблюдательных исследований.

Наблюдалось примерно 70-процентное снижение госпитализаций или смертности. Итак, американцы это знали, но Американская медицинская ассоциация и эти люди говорили всем американцам в лицо противоположные вещи.

Мы увидели действительно безумные вещи. Например, кто-то позвонил и заявил, что больница в Оклахоме переполнена людьми, которые отравились ивермектином. Что мол другие пациенты, включая с огнестрельными ранениями, буквально умирают в коридорах, так как очень много пациентов, отравившихся ивермектином. В конце концов администратор больницы был вынужден сделать заявление: «Послушайте, мы проверили: у нас нет случаев передозировки ивермектином».

Затем кто-то сообщил, что токсикологические центры перегружены вызовами к тем, кто отравился ивермектином. А данные якобы получены от токсикологических центров TrialSiteNews. TrialSiteNews сообщил: «Мы проверили». Оказывается, им звонят по поводу ивермектина, но люди просто хотят уточнить правильную дозу, поскольку доза ивермектина привязана к весу. Отравлений не было. Серьёзных побочных эффектов, о которых можно было бы сообщить, тоже не было.

Казалось, что вернулись времена гидроксихлорохина. В первый год, когда начали использовать гидроксихлорохин, были звонки в токсикологические центры. Люди говорили: «О, людей травят гидроксихлорохином». Но почти все эти звонки были уточняющими вопросами: «Принимать его во время еды или натощак?» Что-то в этом роде.

То есть проявили очень явную позицию. По крайней мере, наблюдалось очевидное противодействие со стороны регулирующих органов, направленное непосредственно на гидроксихлорохин и ивермектин. До такой степени, что, к сожалению, в некоторых странах, их применение повлекло бы за собой тюремное заключение. В Австралии тюремный срок грозил за гидроксихлорохин. И это действительно стало реальностью для врача из ЮАР, который пытался помочь пациенту с помощью ивермектина.

Сейчас действуют строгие запреты в Канаде, — Великобритании, многих странах ЕС, Австралии, ЮАР. Так что мы никогда не сможем оценить полезные свойства этих лекарств из-за этой негативной реакции. И люди приняли это, фармацевты приняли это без каких-либо распоряжений, без каких-либо оснований в своей области. Они просто перестали их давать пациентам, когда их прописывали врачи; фактически они заблокировали эти препараты.

Страховые компании взяли на себя обязательство отменить крупные страховые контракты с врачами, которые использовали ивермектин или гидроксихлорохин. Медицинские комиссии взяли на себя обязательство фактически контролировать использование этих препаратов и попытаться применять угрозы или дисциплинарные меры в их отношении. Таким образом, реакция оказалось очень интересной,

Доктор Брентиос в Южной Америке и доктор Четти в Южной Африке изобрели новые правила: «Нет необходимости в гидроксихлорохине или ивермектине». Они использовали комбинацию других препаратов – антигистаминных, антикоагулянтов, противовоспалительных средств. И они показали, что такие комбинации тоже работают. Итак, к большому огорчению тех, кто пытается запретить гидроксихлорохин, лечение от COVID-19 продолжилось.

Затем наступил ноябрь, и у нас появились, как вы отметили, первые разрешённые продукты для экстренного использования при амбулаторном лечении COVID-19, которые были действительно хитами. Это моноклональные антитела. Первый из них вышел под названием бамланивимаб. Его предложила компания Lilly. Небольшие рандомизированные испытания, очень мало смертей; вероятно, менее 20 госпитализаций в обеих группах. Но суть в том, что бамланивимаб утвердили. Всё выглядело чудесно.

Мы получили моноклональные антитела, которые можно вводить. Итак, час внутривенного вливания, наблюдение и можно идти домой. Из отчёта в журнале Medical Economics мы узнали, что Соединённые Штаты закупили сто миллионов доз, и ещё сотни миллионов доз для Америки зарезервировали. Я подумал про себя: «Ого, это прекрасно». Наконец-то у нас есть метод. Мы обязательно должны открыть крупные центры по внутривенному вливанию. Это было в ноябре 2021 года.

Большое облегчение для пожилых людей в домах престарелых. По крайней мере, антитела смогут нейтрализовать вирус, циркулирующий в кровотоке. Они не могут возместить ущерб, который уже нанесён, и они не остановят воспаление. Они не разжижают кровь. Но они могут быть частью мультилекарственной программы. Вот почему я внёс их в протокол к декабрю 2020 года.

Мы были шокированы отсутствием резонанса в отношении моноклональных антител. Реакции почти не было. Мы слышали сообщения о том, что более 80 процентов запасов лежало на полках. Дома престарелых не были проинформированы. Неотложная помощь не оказывалась. В больницы их не поставляли. Никаких сообщений не было. Случилось то, что в декабре появилась ещё одна конкурирующая технология. Это были вакцины от COVID-19.

На самом деле, аптеки CVS и Walgreens рекламировали вакцины против COVID-19 в октябре 2020 года. Если кто-то звонил в аптеку и пытался получить лекарство по рецепту, проигрывали запись: «Мы рады предложить вакцины против COVID-19, когда поступит первая партия», или как-то так.

Итак, информационная кампания началась. В то время как зимой 2020 года в Америке начиналась огромная волна COVID-19, американцам требовались ориентиры и доступность жизненно важной терапии. Вместо этого им дали рекламное сообщение о том, что вакцина появится в будущем. И что разрешено её экстренное использование. Как я уже говорил, это разрешение использовали 5-10 раз.

На ум приходит вакцина против сибирской язвы. Её заказали, купили и немного использовали в боевых действиях. Вот и всё. Интересно, что до COVID-19 ни один из продуктов, разрешённых для экстренного использования, никогда не поступал на массовый рынок. Их никогда не превращали в коммерческий продукт. Никогда.

Ян Екелек: Поразительно. Парадоксально то, что эти моноклональные антитела на самом деле выпущены в рамках программы Operation Warp Speed, так же, как и вакцины. Получается полная бессмыслица.

Питер Маккалоу: В прошлом году я опубликовал редакционную статью в The Hill. Она называлась «Три скорости операции Warp Speed». Самая большая скорость была для вакцин. На неё бросили все силы. Была средняя скорость, для которой, вероятно, не предназначались моноклональные антитела. А ещё была низкая скорость, на которую вообще ничего не выделили, у неё вообще не было скорости. И это были оральные препараты. Но все они работают через программу Operation Warp Speed.

Я знаю это, потому что я был главным исследователем программы Раматробан. Раматробан – японский продукт. Его производит компания Bayer. Это препарат, который используется при аллергическом рините. Мы работали с прекрасной командой в Калифорнийском университете. Мы собрали консорциум, подали заявку, подали заявку в Национальный институт здравоохранения на финансирование, получили гарантии поставок лекарств, получили заявки Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов на экспериментальные препараты, бесчисленные телефонные звонки, всевозможные предложения.

Было очевидно, что мы медлили с пероральным лечением COVID-19. То же самое произошло с фавипиравиром, когда компания начала его продвижение. Фавипиравир фактически используется в качестве перорального препарата для лечения COVID-19 в Японии и России, а также во многих других странах. Он продается под брэндом Avigan. На самом деле он официально одобрен Управлением по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов.

Мы увидели, что происходит и подумали: «Погодите-ка, так, получается программа Operation Warp Speed вообще не ориентирована на получение доступных пероральных препаратов, создание запасов и быструю доставку их людям». Operation Warp Speed и ряд клинических испытаний, которые до сих пор называют ACTIV, проверяли некоторые пероральные препараты, но всё это происходило медленно.

Одним из протестированных препаратов был ривароксабан или апиксабан или дабигатран. Эти продукты называются новыми антикоагулянтами. Идея в том, что нам нужны препараты для разжижения крови. Но, к сожалению, испытания длились целую вечность. Они не были масштабными. И были низкого качества. В ведущем испытании антикоагулянтов участвовало очень мало пациентов, которые фактически нуждались в госпитализации. То есть у них были пациенты из низкой группы риска. Они почти ничего не делали.

Так что с научной точки зрения у них не хватило ресурсов найти эффективный препарат, поэтому они сдались. Затем намного позже они обнародовали окончательные результаты испытаний препарата Merck под названием молнупиравир. А затем препарата Pfizer, представляющий собой комбинацию нового ингибитора киназы, подобного 3-ингибитору, и старого лекарства от ВИЧ – ингибитора протеазы под названием ритонавир. Его объединили в один продукт. И что интересно, программы испытаний включили очень мало пациентов с высоким риском, которых необходимо госпитализировать.

Итак, программа Pfizer набрала тысячи пациентов, но менее 1 процента нуждалась в госпитализации. Как они могут провести клиническое испытание? Я имею в виду, мы видели большое количество госпитализированных людей. Как они могли не набрать группу высокого риска для участия в клинических испытаниях лечебных препаратов? Итак, по мере того, как дела продвигались вперед, стало ясно, что Соединённые Штаты почти ничего не собираются предложить в плане новой терапии.

Сегодня продукты Pfizer и Merck получили разрешение на экстренное использование, но нет ни одного пациента. Я имею в виду, что сейчас декабрь 2021 года. Прошло уже два года. До сих пор не было ни одного пациента, который получил бы хоть один препарат перорального применения от правительства США, программы Operation Warp Speed Национального института здравоохранения или Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов. Ни один человек не выиграл от усилий США.

За пределами США были независимые группы из Бразилии. Они разработали антиандрогены, добились прогресса. Они внедрили другие формы противомикробных препаратов. Мы приложили огромные усилия, которые я описал, с гидроксихлорохином. Страны, которые внесли свой вклад, – это Иран, Франция и другие. С ивермектином очень помогли в Мексике, Перу, Японии и Соединённых Штатах.

Впрочем, правительство США не может утверждать, что оно начало активно действовать в начале 2020 года, провело целую серию быстрых испытаний и получило комбинированные пероральные препараты. На самом деле врачи сами взяли на себя ответственность, и использовали так называемый принцип предосторожности. Это событие с массовыми жертвами. Мы не можем ждать. Для правительства было очевидно, что не было достаточного количества высококвалифицированных команд. Никто не был готов сделать это.

Моноклональные антитела были интересны, потому что, как оказалось, бамланивимаб эффективен. Вирус быстро мутировал, и он мутировал в форму, в которой антитела не могли поразить мутировавший шиповидный белок. И после обычной мутации бамланивимаб отменили.

К счастью, у нас был регенерон, представляющий собой комбинацию казиривимаба и имдевимаба. Это препарат, который получил бывший президент Трамп. Его получил губернатор Грег Эбботт, когда ему не помогли вакцины. Также им лечили подкастера Джо Рогана и (игрока в американский футбол) квотербека Аарона Роджерса. То есть, Америка видела бесчисленное множество примеров удачного применения регенерона.

Затем, в мае 2021 года появился препарат от GlaxoSmithKline под названием сотровимаб, который выглядел лучшим. Его моноклональные антитела действуют против части шиповидного белка, не подверженной мутации. Значит, он действует намного лучше. И этот продукт во время качественных клинических исследований на 85% сократил госпитализации и смерти.

Разрешение на его экстренное использование действует для всех от 12 лет. Итак, в мае 2021 года у нас появляется продукт мирового класса, который получает разрешение на экстренное использование. И мы не видим ни слова об этом. Рекламных щитов нет. Нет никакой рекламы. Общественные службы не говорят что-то вроде: «Эй, пожилые люди из группы высокого риска, убедитесь, что вы знаете об этом продукте – сотровимаб. Убедитесь, что он у вас есть». Никаких предупреждений в домах престарелых. Никаких сообщений в больницах.

Итак, лечения не проводили. И будет очень интересно посмотреть, что произойдет с препаратами Merck и Pfizer. Но очень сомневаюсь, что Merck и Pfizer встретят лучше, чем препарат GlaxoSmithKline.

Ян Екелек: Я просто упомяну одну вещь, потому что она недавно привлекла моё внимание. Есть врач, кажется, во Флориде, который говорил, что есть что-то под названием флувоксамин, который был… Есть ряд документов, которые показывают, что он очень эффективен в лечении COVID-19, и этот врач его прописывает. Я думаю, что это санкционировано. Это одобренная терапия.

Но в аптеке на самом деле лекарство не продали. Думаю, он сказал что-то вроде: «Мне это не нравится. Меня это не устраивает».

Питер Маккалоу: Фармацевты… Есть анекдоты о том, что фармацевты блокировали будесонид и вдыхали стероид. Снижение уровня госпитализации на 80% показали три клинических испытания, включая испытание STOIC. Фармацевты заблокировали рецепты на дексаметазон, преднизолон, гидрокортизон. Это простые лекарства, которые мы регулярно используем от астмы.

Они в открытую заблокировали гидроксихлорохин и ивермектин. Они заблокировали использование колхицина. Опять же, с ним провели лучшее клиническое исследование среди всех, которые были, – испытание COLCORONA. Колхицин на самом деле – лучший с точки зрения качества данных. Он превзошёл все другие протестированные препараты.

Затем вы упомянули флувоксамин, который является серотонином, ингибитором обратного захвата норадреналина. Это интересно. Он может оказать некоторый эффект в противодействии самому вирусу. Но клинически, я думаю, его эффект заключается в том, чтобы снимать тревогу, связанную с этим синдромом.

Мне очень жаль тех пожилых, которым сообщают, что у них COVID-19. Представьте, им по 75 лет, они живут в квартире или доме престарелых. И им говорят, что у них потенциально смертельный диагноз, но лечения нет. Нужно просто идти домой на карантин и ни с кем не контактировать.

Представьте, вдова или вдовец сидит в квартире и говорит: «Хорошо, у меня COVID-19. Я не могу увидеть свою семью. Я никого не вижу». Он звонит врачам один, два или три раза. А ему отвечают: «Лечения нет, извините». Но идти в больницу можно только после того, как вы уже не можете дышать.

Представьте, какую тревогу они ощущают в изоляции, страхе и страдании? Температура каждый день, с каждым днём всё труднее дышать. Попытки взять себя в руки, найти надежду, что что-то может спасти их жизнь. А потом доходит до того, что они говорят: «Послушайте, я больше не могу. Я больше не могу этого выносить». И у них начинается паника. Они звонят родственникам и говорят: «Послушайте, я больше так не могу».

Приезжают родственники. Они заражаются, вызывают скорую помощь, водителей Убер, таксистов. Все заражаются. И тот пожилой, который две недели сидел дома с вирусом, разъедающим его тело, попадает в больницу. В результате все оказываются на карантине и не могут никого видеть. Теперь всё, что у них остаётся, – это сотовая связь, FaceTime или телефон.

На этом этапе, как мы знаем, в рекомендациях Национального института здравоохранения говорится: «Лекарств нет. Ложитесь в больницу. Оставайтесь в изоляции». И только, когда насыщение крови кислородом падает, то, согласно рекомендациям Национального института здравоохранения и Американского общества инфекционных заболеваний, можно начинать лечение. Первым лекарством, которое нужно использовать, является ремдесивир.

Ремдесивир – ещё один внутривенный препарат, который получил разрешение на экстренное использование в больницах. Это первый препарат, который можно использовать. Затем следующим лекарством, который по их рекомендациям можно использовать, – это самая странная доза самого странного из когда-либо выбранных стероидов. 6 миллиграммов дексаметазона.

Дексаметазон – это глюкокортикоид. Он заставляет тело вырабатывать сахар, который, как мы знаем, очень плохо влияет при COVID-19, но это противовоспалительное средство. Он преимущественно преодолевает гемато-энцефалический барьер. То есть, обычная доза против отёка мозга, которую мы используем в клинической медицине, – это 10 миллиграммов внутривенно каждые шесть часов. Мы бы дали 40 миллиграммов дексаметазона, а не 6 миллиграммов, и уж точно не 6 миллиграммов перорально.

По каким-то причинам именно такую дозу выбрали британцы в исследовании RECOVERY. И исследование RECOVERY действительно показало снижение смертности у тех, кто находился в больнице. Это около 2200 пациентов. Но это было самое странное открытие. Смертность в группе, проходящей лечение, в целом составила 22%. В контрольной группе она была немного выше. Но это не было ошеломляющим положительным результатом для дексаметазона.

Итак, мы с коллегами быстро приняли концепцию, что стероиды будут полезны. Но мы выбрали гораздо более традиционные препараты, такие как стационарное использование Солу-Медрола, амбулаторное использование преднизолона, и мы просто отказались от дексаметазона. Врачи в моём окружении придерживались таких рекомендаций.

Но сегодня в больницах большинство американцев получают ремдесивир, который вводят пятью последовательными дозами. Он достаточно токсичен для почек и печени. Многим пациентам нельзя делать пять капельниц. Этот ингибитор полимеразы просто сокращает репликацию вируса. К тому времени, когда большинство людей попадают в больницу, вирус уже не размножается. Ремдесивир мало чем может помочь с точки зрения лечения, при этом его токсичность для почек и печени ещё больше перевешивает чашу весов в сторону отказа от его использования.

Теперь эта странная доза дексаметазона перорально. Если его не могут принимать перорально, дексаметазон вводят внутримышечно. Дополнительные препараты, которые можно использовать, – это тоцилизумаб и ингибитор интерлейкина-6. На мой взгляд, данные о них очень неоднозначны. То же можно сказать и об использовании барицитиниба, который является ингибитором киназы.

Затем использование реконвалесцентной плазмы. Вы, наверное, слышали о людях, сдающих кровь для получения плазмы крови от выздоравливающего человека. Опять же, невероятно неоднозначное одобрение со стороны регулирующих органов. Люди, возможно, помнят, как президент Трамп встретился с директором Национального института здравоохранения Стивеном Ханом и сказал: «Послушайте, клиника Мэйо провела обсервационное исследование с участием тридцати тысяч пациентов. Похоже, оно прошло довольно хорошо. Рандомизированные испытания всё ещё ожидаются, но не являются окончательными. Давайте попробуем дать людям реконвалесцентную плазму».

Реконвалесцентная плазма, опять же, уничтожит свободно плавающий в кровотоке вирус. К тому времени, когда кого-то госпитализируют, вирус почти полностью выходит из кровотока. Но это посчитали обоснованным. В течение двух дней Национальные институты здравоохранения собрали группу экспертов и рекомендовали не использовать реконвалесцентную плазму. Это произошло в 2020 году.

Итак, американцы увидели самую запутанную картину стационарного лечения COVID-19 и очень запутанную картину амбулаторного лечения COVID-19. Мой вклад состоит в том, что я по крайней мере попытался организовать амбулаторное лечение так, чтобы мы могли использовать лекарства. В средней фазе – лечить воспаление. А в поздней фазе лечить тромбоз. Мы придерживались этих принципов до конца.

При этом больницы до сих пор не выработали правила, которым они должны следовать. В них просто дают одно лекарство, а потом другое. Не существует больничных протоколов, согласно которым проверяют несколько препаратов так же, как мы делаем это с несколькими лекарствами от рака, ВИЧ, гепатита или других бактериальных инфекций.

Наши научные медицинские центры не делают заявлений о том, что их протокол лучше. Например, Мэйо не говорит, что открыла лучший протокол, или Гарвард или Йельский университет. Это очень странно. Клиника Мэйо входит в организацию Blue Ribbon. Они заявляют, что разработали лучшие протоколы лечения сердечных приступов, рака, других смертельно-опасных заболеваний. Как и Эмори. Как и Дюк. Все знают лучшие больницы Америки по версии журнала US News & World Report.

Мы в этом положении уже два года. Но ни одна больница не сказала, что её методы лечения COVID – самые лучшие. Федеральное правительство повсеместно возмещает расходы, связанные с COVID. Администрации больниц должны стремиться получить новых пациентов. Центры передовых достижений должны делать объявления. Также на билбордах должна висеть реклама: «Приезжайте к нам в больницу. Мы лучшие в лечении COVID».

Американцы страдают, поэтому им важно знать, что с ними всё будет в порядке. Но ни в одном из наших научных учреждений не было амбулаторных протоколов или инноваций. Они даже не пытались лечить пациентов с COVID-19 амбулаторно. Со стороны стационара у них тоже нет оригинальных протоколов. Они не претендуют на превосходство. Отчёта о результатах нет.

По сей день мы не знаем, в какой больнице самая низкая смертность от COVID-19, в какой – самая высокая смертность от COVID-19. Абсолютно ничего. Итак, стационарное и амбулаторное лечение самой серьёзной болезни современности спустя два года остаются загадкой.

Ян Екелек: Ни одно учреждение не изучает методы лечения?

Питер Маккалоу: Ранее я присоединился к консорциуму. И возглавил его в Гарвардской медицинской школе. Там же в 2018 году я был уполномоченным лектором. Так что огласка была широкой. Я читал лекции в отделениях нефрологии и кардиологии. Ко мне обратился один из молодых нефрологов. Он сказал: «Я активно борюсь с COVID». Я сказал: «Замечательно. Чем ты планируешь заняться?»

Он ответил: «Я организую консорциум. Он будет называться «Остановить COVID»». Я сказал: «Отлично. Я подпишусь. Я получу свою организацию. Мы создадим Институциональный контрольный совет. Мы организуем других. Мы сделаем всё, чтобы присоединиться к «Остановить COVID»». Но потом я спросил: «Что мы будем делать?» Он отвечает: «Ну, мы собираемся следить за данными». Я сказал: «Мы собираемся остановить COVID?» Он говорит: «Ну, нет. На самом деле, это будет отделение интенсивной терапии, где данные будут собирать и учитывать».

Так что да, научные институты ведут наблюдения. Они наблюдают за болезнью. Но не останавливают COVID, не останавливали ни одного случая COVID. Не остановили ни одной смерти. У нас нет организованных, высококачественных, инновационных протоколов лечения. Но предъявлять претензий к ним мы не можем. Больницы должны активно привлекать пациентов к уникальным оригинальным протоколам.

Является ли ACTIV программой тестирования? Несколько сотен человек приняли участие в испытаниях бамланивимаба и сотровимаба. Да. Возможно, около тысячи человек участвовали в испытаниях ремдесивира. Вы знаете, сколько миллионов и десятков миллионов американцев госпитализировано? А то, что исследовали, – это капля в море.

И наши агентства постоянно говорили нам одну вещь: «Мы не советуем использовать эти препараты вне клинических испытаний». Я говорю: «Дайте нам клинические испытания». Я люблю клинические испытания. Я веду их. Я очень хорошо разбираюсь в клинических испытаниях. Я хочу клинических испытаний.

Когда я давал показания в Сенате Техаса в марте 2021 года, я раскритиковал Министерство здравоохранения и социальных служб. Я сказал: «Где номер 1-800, по которому наши пожилые граждане могли бы получить информацию об этих клинических испытаниях?» И ответ был таков: «Они могут зайти на сайт Clinicaltrials.gov».

Я сказал: «Почему бы вам не попробовать побыть в роли 75-летнего человека с температурой и затруднённым дыханием? И этому пожилому человеку приходится идти на сайт Clinicaltrials.gov, чтобы попытаться найти исследования?» Где рекламные щиты на шоссе с надписью «1-800…. COVID – это тяжелая болезнь? Америка будет лидировать в исследованиях. Вот номер 1-800, чтобы вы могли присоединиться к исследованиям». Но такого нет.

Где исследования в ответ на COVID-19? Мы должны были провести крупные клинические испытания госпитализированных и догоспитальных пациентов в начале 2020 года. Но этого не произошло. Я уже говорил, что Национальный институт здравоохранения предпринял всего одну попытку исследовать гидроксихлорохин и азитромицин. Из 2000 больных набрали 20. А потом они сдались.

Диктор: Мы связались с Национальным институтом здравоохранения, чтобы спросить, что они думают по поводу критики доктора Маккалоу в отношении их Руководства по лечению COVID-19. Представитель Института отказался от комментариев. Она сказала, что Национальный институт здравоохранения полагался на многих экспертов в разработке рекомендаций по лечению COVID-19.

Ян Екелек: Просто чтобы прояснить. Вы говорите, что обычный протокол для серьёзных заболеваний, таких как рак, очень широк. Есть больницы, которые активно набирают пациентов на новые протоколы лечения. И отчасти это делают для того, чтобы стать в этом лучшими. Они соревнуются и могут рекламировать это, привлекая лучших врачей.

Это как раз то, что происходит обычно. Но почему-то только с этим конкретным заболеванием дела обстоят иначе.

Питер Маккалоу: Мы никогда не выясним причину, но я думаю, что наблюдение очень точное.

Ян Екелек: Это не что-то необычное. Я хочу донести именно это, поскольку большинство из нас не понимает, как это обычно работает.

Питер Маккалоу: Крайне необычно, что наши лучшие больницы и системы здравоохранения в Соединённых Штатах не сделали никаких заявлений. Все они заявляют, что лечат рак. Все они заявляют, что оказывают помощь и делают операции при заболеваниях сердечно-сосудистой системы. Они делают заявления по неврологическим заболеваниям. Они делают заявления, потому что это конкурентная среда.

Все исследовательские консорциумы заявляют, что в отношении рака этот консорциум лучше, чем тот. В области кардиоваскулярной медицины конкуренция просто эпическая: клиника Мэйо, Университет Дьюка, Женская больница Бирмингема. С COVID внезапно все замолчали, научных успехов нет, нет заявлений, нет намерения делать заявления.

Вы не видите никаких сообщений в Интернете: «Заходите на сайт Гарварда и узнайте, как лучше лечить COVID-19». Не было конференций, на которых говорилось бы: «Слушайте, выходите в интернет и изучайте наш новый протокол лечения. Посмотрите на наши результаты». Доска абсолютно чистая. Прошло два года, а доска по-прежнему чистая.

Я и другие руководители – Дидье Рауль во Франции, Брентиос в Южной Америке, доктор Четти в Южной Африке и Доктор Зеленко в Монро, Нью-Йорк – мы просто независимые врачи, которые выступили вперёд и сказали: «Послушайте, мы собираемся это сделать. Мы собираемся изучить его как можно лучше без финансирования и грантов».

Послушайте, я бы хотел провести рандомизированные испытания стоимостью полмиллиарда долларов. У меня точно есть способности это сделать. Я уже пытался. Я предлагал идеи для Национальных институтов здравоохранения и Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов. Не вышло. Для COVID-19 ответ – нет. И даже имея успешные методы лечения, они всё равно задействовали разрешение на экстренное использование. У нас был бамланивимаб. У нас были казиривимаб, имдевимаб и сотровимаб. Теперь у нас есть комбинированный продукт Pfizer и молнупиравир от Merck.

До сих пор их не представили. И они получили очень мало огласки, очень мало обзоров, почти никаких сообщений в области общественного здравоохранения, никаких рекламных щитов на шоссе. Но в то же время мы прямо перед носом видим масштабную, непрекращающуюся и неустанную кампанию по продвижению вакцинации ещё до завершения клинических испытаний вакцин. Она стартовала в октябре 2020 года.

На самом деле я записал сообщение CVS. Я пытался пополнить запас лекарств и я был в шоке. Тогда я сказал: «Подождите, вакцины ещё не вышли, а их уже рекламируют». Вы не можете рекламировать продукт до того, как… но мы даже не знаем, пройдёт ли они клинические испытания. Но посыл был сильным. На самом деле в академической литературе в апреле или мае появились сообщения о том, что ответом будет вакцина.

И всё, что мы слышали в новостях, если включали CNBC и слушали ежедневные новости экономики, было: «Мы просто ждём, когда появится вакцина. Да, вакцина придёт, и она спасёт корпоративную Америку». Они брали интервью у руководителей. Решали, как будут внедрять вакцину, как собираются вакцинировать всех сотрудников. Это было ещё до того, как появились вакцины. Это было до того, как мы узнали, что они вообще работают.

Ян Екелек: Это просто поразительно. Теперь давайте ещё немного поговорим о лечении. Хочу ещё немного поговорить о профилактике. Ведь где-то в мире же есть люди, которые занимаются лечением? Вы упомянули несколько мест, с которыми сотрудничаете. Наверное в мире есть правительства, которые продвигают методы лечения.

Питер Маккалоу: С самого начала были страны, которые говорили: «Послушайте, если мы поймём, что это работает, мы будем это использовать». И одна из вещей, которую вы наверняка заметили в Америке, – это то, что здесь внезапно исчезло понятие внешнего мира. Он исчез за пределами Соединённых Штатов.

Мы почти не видим сообщений из остального мира ни о чём, не только о COVID-19. Мы не видели историй о гуманитарных кризисах, о восстаниях. Но ведь всегда происходит какая-то политическая или международная рутина.

Ян Екелек: В последнее время немного в России.

Питер Маккалоу: Но очень маленький, малюсенький процент. Обычно в новостях зацикливаются на израильско-палестинском кризисе или на каких-то вещах, связанных с бывшим железным занавесом или чем-то в России. Из-за COVID-19 в последние два года произошло изменение. И фокус сместился как раз на Соединённые Штаты, прямо на нас. Окна во внешний мир нет. Нет ничего. Это на самом деле очень заметно.

Что происходит в отношении COVID-19? Ноль. Нет окна во внешний мир. Итак, пока в карибских странах раздают наборы для лечения, люди заболевают COVID-19. У них есть небольшой лечебный набор с некоторыми пероральными препаратами, обычно противовирусными и стероидными. Например, они раздают наборы для лечения в штатах Индии и других странах. Ни слова, ни упоминания об этом. Вы на самом деле даже не видите, что это происходит.

Я живу в Техасе. Вы можете лететь в двух часах к югу от нас, и увидеть, что это окно – широко открыто. На самом деле, я только что опубликовал статью с авторами из Гондураса, куда текут лекарства. Там их применяют чрезвычайно успешно. Итак, если мы посмотрим на те места, где их используют – в Южной Америке, Центральной Америке, Мексике, Индии – везде, где раньше применялся пероральный подход, достигли успеха с точки зрения COVID-19.

Очень захватывающе то, что в последнее время, везде, где уделяют хоть какое-то внимание обеззараживанию носа и рта с помощью прямой вирулицидной терапии, результаты были поразительными. Сейчас проводится более девяти клинических исследований. Одно из них – действительно ключевое рандомизированное контрольное исследование, проведённое в Бангладеш. Чоудхури – первый автор, признавший тот факт, что вирус находится в воздухе. Люди его вдыхают. Он оседает в носу и начинает размножаться.

И он должен достичь определенного количества, победить другие организмы в носу и нашу собственную иммунную систему, чтобы стать клинической инфекцией. Таким образом, у нас есть примерно три-пять дней, чтобы фактически уничтожить вирус напрямую. И в то время как весь мир сосредоточился на масках, которые не могут остановить проникновение в организм (стандартных масках, между прочим), эксперт по маскам г-н Петти оценивает, как инженер, что 18% воздуха проходит по бокам маски.

Итак, очевидно, насколько бы хороша ни была маска, воздух обходит её по бокам. Она не работает. Мало того, вирус слишком мал, чтобы маски могли его отфильтровать. Но в центре внимания оказались маски в общественных местах или, что ещё более бессмысленно, дезинфицирующие средства для рук. В аэропорту дезинфицирующие средства для рук повсюду. Я прилетаю домой и вижу, как люди им пользуются, как будто вирус распространяется через руки. Он распространяется в воздухе. Руки тут ни при чём.

Итак, происходит нелогичное, непонятное использование… Дезинфицирующие средства для рук научили нас лишь тому, что почти всё убивает вирус. И в носу – то же самое. Почти всё убивает вирус. Согласно методике Чоудхури, они используют разбавленный повидон-йод, который офтальмологи называют бетадином. Они используют его в разбавленной форме для глазных капель, поэтому он работает как противоинфекционное средство. Офтальмологи использовали это много лет назад.

Отоларингологи использовали его для лечения синусита в течение многих лет. Стоматологи использовали разбавленный повидон-йод. Они использовали разбавленную перекись водорода. Стоматологи фактически использовали разбавленный гипохлорит натрия или разбавленный отбеливатель, всего несколько капель в небольшом количестве воды, для полоскания рта, чтобы фактически убить другие вирусы, такие как гингивит, вирус Эпштейна-Барра и цитомегаловирус.

Итак, существует целая серия книг по теме прямой вирулицидной терапии для носа и полости рта. Что ж, Чоудхури применил это в своём рандомизированном исследовании с участием шестисот шести человек, и это было ошеломляюще. Это снизило процент положительных ПЦР-тестов. За три дня он совершил прорыв, что заметно снизило шансы на госпитализацию или что-то похуже. Он буквально перекрыл доступ вируса в нос. И результаты были ошеломляющими. Они были обнародованы.

В начале 2021 года врачи начали его применять. Мы начали общаться со стоматологами. Мы начали делать раздаточный материал, помещая его в наш справочник пациента. По сей день основной подход к COVID-19 заключается в применении разбавленного повидон-йода. Мы говорим о половине чайной ложки на полтора миллилитра воды. Над раковиной выдавите раствор в нос с помощью пипетки. Втяните. Потом высморкните. Сделайте это дважды. Остальным раствором полощите горло. И в основном это всё. Вы сделали всё необходимое.

Вы можете делать это два раза в день для профилактики. Я говорю пациентам: «Вы ходите в церковь, собираетесь вместе, и вы можете заразиться. Сделайте это вашей ежедневной рутиной». Выздоравливают даже пациенты с хроническими инфекциями носовых пазух. Они начинают лучше дышать. И у них заметно снижается риск заражения COVID-19, что подтверждается многочисленными исследованиями.

Затем при интенсивном лечении мы делаем то, что Чоудхури делает каждые четыре часа. И это потрясающе. Мы можем взять потенциально серьёзную форму болезни и сделать её легкой формой. Я лично переболел COVID-19 в 2020-м году, до того, как было проведено это исследование. Я не знал, как применять местную вирулицидную терапию. И я могу вам сказать, что помню, как день за днём чувствовал размножение вируса в моём носу и пазухах. У меня были головная боль, температура, заложенность носа.

И было очевидно, что проблема именно в этом. А потом он проник в мои лёгкие. То есть этот метод обретает смысл: я мог бы поразить вирус в носу и обеспечить более лёгкую форму болезни. Нужно всего лишь одно сообщение, что лечение доступно по всему миру. Нужна бутылка повидон-йода, 10-процентного повидон-йода, которая стоит от 5-10 долларов в любом интернет-магазине. Он широко доступен. Он должен быть в каждом доме.

Только те, у кого проблемы с гиперфункцией щитовидной железы, что встречается редко, или те, у кого аллергия на йод, могут использовать запасной метод – разбавленную перекись водорода. И если прямое промывание носа для них – это слишком, они могут использовать небулайзер. Принцип такой: если он жалит, то слишком сильно. Вирус легко убивается.

Бангладеш, страна с населением в 160 миллионов человек, практически победила COVID-19. У них не было дельта-волны. Они в принципе справились. Итак, поскольку наши власти не берут пример с других правительств, мы не видели групп сотрудничающих врачей. Мы не видели симпозиума по вопросу местной терапии, которая лучше всего работает для носа. Ни слова об этом со стороны наших чиновников здравоохранения. Я даже не уверен, что они знают об этом. Я даже не уверен, что они знают.

Я комментатор национальных новостей. Однажды меня спросили: «Доктор Маккалоу, почему всё, о чём вы говорите, больше никто не упоминает?» Я ответил: «Я могу сказать только то, что люди, которые комментируют новости (а они не практикующие врачи) и наши чиновники системы здравоохранения, я думаю, они отстают от новых данных примерно на девять месяцев».

И в своей недавней книге с этим согласился Скотт Атлас, который входил в оперативную группу Белого дома. Он считает, что у нас в основном продолжается кризис некомпетентности. У них нет первоклассных врачей, таких как я и доктор Атлас, у которых есть сотни рецензируемых публикаций, где проанализированы тысячи отчётов и которые точно соответствуют научным данным.

У них нет таких врачей на руководящих должностях, управляющих нашими агентствами общественного здравоохранения. Но, чёрт возьми, они нам нужны.

Это на самом деле не выдерживает никакой критики, что нет того международного сотрудничества, которое вы описываете. Просто хочется прыгнуть в самолёт, отправиться в Бангладэш и посмотреть, действительно ли там всё так и произошло.

Или поехать в другое место. Проблема в том, что нет обзоров. Возможно, вы думаете, что Всемирная организация здравоохранения назначила целевую группу. Ежемесячный обзор перспективных методов лечения – это самая большая проблема общественного здравоохранения. Почему у них нет докладчиков из Бангладеш, представляющих свои выводы? И, кстати, японцев, которые тоже вносят свой вклад в эти работы?

Почему мы ничего не слышим о том, как обстоят дела с авиганом? Почему в Японии и России их аналоги Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов одобрили авиган или фавипиравир? Как с этим обстоят дела? Каков клинический опыт в этом отношении? Послушаем иранцев. Они провели исследование гидроксихлорохина с участием двадцативосьми тысяч пациентов. Главный автор – Мохтари. Давайте послушаем доктора Мохтари. Каковы его выводы? Какова его точка зрения на это? Как это лучше всего применять?

Почему мы ничего не слышим от этих людей? От Дидье Рауля во Франции? К счастью, у него был один из самых громких голосов, но он установил лечебный центр за пределами больниц в Марселе. А Марсэль находится на Французской Ривьере. Там полно пожилых французов, которые подвержены риску заражения COVID-19. По сути, он сделал всё, что мог, чтобы вылечить их, себя, Матье Миллиона и других.

Мы ничего не слышим о COVID-19 от знаменитостей и не понимаем, как они справляются с пандемией. Очевидно, что больницы опоздали. Теперь, у нас появились пациенты, сделавшие прививку и всё равно заболевшие COVID-19. Они тоже нуждаются в нашем внимании. То есть, раннее лечение всегда было главным приоритетом, потому что, если мы сосредоточимся на раннем лечении, мы можем уменьшить количество заражений, а также продолжительность заразности, по крайней мере, с двух недель или более до трёх или четырёх дней.

Раннее лечение заметно изменяет распространение. То есть, мы уменьшаем количество новых случаев, уменьшаем интенсивность, тяжесть и продолжительность симптомов. С помощью этого механизма мы сокращаем госпитализацию и смертность. Плохих исходов COVID-19 всего два – госпитализация и смерть. И знаете, ни один руководитель не может сформулировать проблему. Проблема в том, что у нас респираторное заболевание, и плохих исходов всего два – госпитализация и смерть.

Решение следующее: нужно назначить оперативную группу и сформировать команды, чтобы остановить госпитализации и смерти. Ни один мировой лидер не может сформулировать проблему. Раньше они тоже не могли. Верите или нет, ни один мировой лидер никогда не озвучивал эту проблему перед страной.

Ян Екелек: Из того, что вы сказали, я вынес вот что: похоже, что нужно немедленно начинать огромное число этих подробных, рандомизированных контролируемых испытаний по множеству различных протоколов лечения. Некоторые вы придумали сами, некоторые пришли из других стран.

Питер Маккалоу: Конечно, это должен был быть март 2020 года. Нужно было провести масштабные клинические испытания: от 20-40 тысяч человек. И всем нужно было участвовать в клинических испытаниях. Вы получаете либо набор для лечения А, либо Б. И мы проверяем несколько препаратов. Мы рассмотрим репликацию вируса, воспаления и…

Ян Екелек: И можно сделать это сегодня.

Питер Маккалоу: Мы могли бы сделать это сегодня. Мы могли бы сделать это ещё два года назад. По сей день в Нью-Йорке, в этом великолепном месте, я не видел ни одного рекламного щита. Я не видел ни одного способа, как помочь новому заражённому COVID-19. Ни одного слова.

Итак, мы зашли в пару зданий, и там обсуждали вакцину. Много говорили о вакцине, но ни слова о лечении. Никто. И так было с самого начала. Здесь прослеживается определённая линия. Я надеюсь, что все начинают понимать эту линию.

Усилия не прилагаются, интерес не проявляют, продвижения нет. Никого не волнует раннее лечение людей с COVID-19. Всё внимание сосредоточено на людях, у которых нет COVID-19, и на их вакцинации. То есть, в центре внимания находятся здоровые люди, и нет никакого внимания к больным людям. И об этом я говорил, когда давал показания. А настроения Сената США и нескольких штатов – это недостаток внимания.

Мы всегда должны сосредотачиваться на самых больных, которых затронула проблема массовой смерти. Это похоже на то, что у вас есть раненые на поле боя, но вы пытаетесь сосредоточиться на военных, которые не ранены. Нет, мы сосредоточимся на раненых. Мы должны позаботиться о них. Мы должны спасать жизни. Нет, давайте сосредоточимся на масках. Давайте сосредоточимся на масках и вакцинах. Но это не лечение. Они не спасают людей.

Что спасает людей – это раннее лечение. А у нас до сих пор – кризис госпитализации. Есть статья Филлмора и его коллег из V A. Там много интересных выводов, и один гласит, что у сорокапяти процентов людей, поступивших в больницу, никогда не было сатурации кислорода ниже 94%.

О чём тебе это говорит? Госпитализации, большинство из которых вызвана паникой. Люди паникуют. Они не уверены. Они пенсионеры. Они не знают, умрут они или нет. Дома лечения нет. Мне нужно пойти в больницу и получить что-нибудь.

Так что раннее лечение помогает с терапевтической точки зрения, и оно также оказывает огромную поддержку: показывает, что всё будет хорошо. Им кто-то позвонит. Мы будем проверять, как они. Мы пройдём с ними через это. Вы упомянули флувоксамин. Флувоксамин также снижает тревогу. Возможно именно такой у него механизм, то, как он помогает людям пережить болезнь.

Ян Екелек: Люди беспокоятся в отношении таких способов лечения, как разбавленный раствор бетадина. Некоторые СМИ сообщали, что можно случайно превысить дозу, принять слишком много и умереть. Вроде бы есть один продукт, который кто-то проглотил, аквариумный продукт, не могу вспомнить название. Дело в том, что такие вещи выдвигаются на первый план, и люди беспокоятся, что они могут принять слишком большую дозу этого профилактического средства, которое вы описали.

Питер Маккалоу: С самого начала, когда гидроксихлорохин рассматривался как многообещающее средство от COVID-19, сразу начали появляться опасения, что он вызовет кардиотоксичность и проблемы с сердцем. В отношении ивермектина сразу же возникла негативная реакция, что он вызовет гепатотоксичность и проблемы с печенью.

Теперь предлагают нечто очень простое: полоскание рта и носа, просто полоскание, закапывание и высмаркивание, а не проглатывание, люди не проглатывают эти вещества. Люди десятилетиями используют различные средства для полоскания носа и тому подобное. И проблем со случайным проглатыванием пока не было.

Отоларингологи использовали этот метод десятилетиями. Стоматологи использовали его десятилетиями. Опять же, они использовали разбавленный гипохлорит натрия, который является отбеливателем. Но никто его не глотал. Теперь же внезапно, с COVID-19, начали появляться такие сообщения. Это передавали по каналам обмена информацией среди врачей. Само сообщение звучало так: «Врачи-антипрививочники продвигают йод. Пациенты проглотят его и получат отравление».

В прошлом никогда не было таких сообщений. Почему такие сообщения не появились, когда врачи использовали его для лечения гайморита? Почему вдруг с COVID-19 нужно обязательно пугать людей? С самого начала пытаются лишить людей всякой надежды на излечение. Это похоже на преднамеренное распространение как можно большего страха, страданий, госпитализации и смерти. Похоже, что врачей намеренно пытаются склонить к тому, чтобы они никогда не выступали за какое-либо лечение.

Какой врач, если он будет получать постоянный поток сообщений через свою систему здравоохранения и через информационные службы врачей, такие как Medscape и другие, какой врач на самом деле будет это делать? В ленте новостей постоянно говорят: «Не используйте гидроксихлорохин». Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов говорит: «Не используйте ивермектин». Об этом говорит даже Американская медицинская ассоциация. А службы новостных лент говорят, что не нужно даже пытаться полоскать чем-то нос и рот.

Из-за этого, слава богу, Ассоциация американских физиотерапевтов и хирургов фактически направила сообщение Американской медицинской ассоциации по поводу ивермектина. В нём говорится: «Прекратите дезинформировать общественность». Американская медицинская ассоциация дезинформирует общественность, заявляя, что нет никаких доказательств эффективности ивермектина. Очевидно, что есть 63 успешных исследования.

Новостные службы намеренно распространяют дезинформацию, например, о простых полосканиях рта и носа повидон-йодом или перекисью водорода. Эти заинтересованные стороны, которые распространяют подобные сообщения, тоже можно назвать безумными и бесконтрольно продвигающими вакцины без проведения оценки или определения справедливого баланса, безопасности и эффективности. Но никто этого не делает.

Это очевидно. Я рассказал об этом в интервью Такеру Карлсону шесть месяцев назад. Я рассказал об этом Джо Рогану две недели назад. Продвижение вакцины неразрывно связано с блокировкой методов лечения и профилактики. Это взаимосвязано. Источники таких сообщений одинаковы. Это одни и те же структуры. Те, кто продвигает вакцину, подавляют лечение и профилактику.

Диктор: Когда мы спросили Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов, намерено ли оно замедлить исследования и выявление лекарств для лечения COVID-19, представитель Управления сказал нам: «Агентство обязуется быстро и тщательно рассматривать все поданные заявки. Оно также подчёркивает, что вакцинация по-прежнему остается лучшим способом предотвратить тяжелое заболевание и возможную госпитализацию».

Американская медицинская ассоциация, Lancet и Министерство здравоохранения и социальных служб США пока не ответили на запросы о комментариях.

Далее на American Thought Leaders:

Питер Маккалоу: Благодаря мутации вирус в значительной степени превзошёл эффективность вакцин.

Ян Екелек: Во второй части моего интервью с доктором Питером Маккалоу мы обсуждаем омикрон, эффективность вакцин и полный набор данных о нежелательных явлениях, связанных с вакцинами.

Питер Маккалоу: В 86% случаев другого объяснения нет.

Ян Екелек: И почему бессимптомная передача вируса крайне редка.

Питер Маккалоу: Бессимптомное распространение стало, пожалуй, самым большим заблуждением пандемии.

Популярное
Комментарии

Для получения доступа к полной версии видео, оформите подписку.
Подписка даст Вам доступ ко всем премиумным материалам на сайте.

Оформить подписку
Рекомендуем